В сентябре 1931 года в Шанхае по инициативе Агнес Смедли был создан «Комитет в защиту супругов Нуленс», в который вошли Сун Цинлин, американские журналисты Эдгар Сноу и Гарольд Айзекс, и целый ряд других известных личностей. Хотя Рудник и его жена, Моисеенко-Великая, уже проходили не как Нуленсы, такие несовпадения уже никакого не волновали. К этому времени в поддержку «ни в чем не повинного секретаря профсоюза» выступили французские профсоюзы и печатный орган Коминтерна «Инпрекорр» («Интернациональная пресс-корреспонденция»), издававшийся в Берлине на немецком, английском и французском языках. К кампании в защиту арестованных примкнули такие всемирно известные персоналии, как Альберт Эйнштейн, Лион Фейхтвангер, Арнольд Цвейг (немецкий писатель – прим. ред.), Стефан Цвейг (австрийский писатель – прим. ред.), Анри Барбюс, Теодор Драйзер, Максим Горький. Организаторы этой кампании понимали, что даже один день, в который судьба «Нуленсов» окажется вне поля зрения мировой общественности, может оказаться в их жизни последним днём.

В сентябрьские дни китайская пресса стала публиковать в переводе с немецкого языка часть документов, найденных у «Нуленса». Коммунистическая печать сразу же отреагировала, заявив на своих страницах, что это фальшивка.

7 октября «Герман» передал для «Михаила»: «Узнали, что больные уже заявили китайским властям новую фамилию. Здешняя пресса молчит. Срочили ли родные больных швейцарскому консулу в Шанхай, обратились ли в китайское Посольство и Министерство ин[остранных] дел в Берне?»

На следующий день, 8 октября, во «Франкфуртер цайтунг» была опубликована статья Агнес Смедли, в которой сквозила тревога за судьбу арестованных. Она писала: «Как мы уже установили, в Китае все конфликты разрешаются с помощью убийств – либо китайцев, либо иностранцев. …Китайские военные власти арестовали супружескую чету, предъявив ей обвинение в принадлежности к коммунистической партии. Супруги являлись сотрудниками Тихоокеанского объединения профсоюзов – полулегальной организации в Азии. Супруги предстали перед тайным судом военного трибунала. В иностранной прессе всё чаще зазвучали голоса протеста. В защиту арестованных выступила и супруга Сунь Ятсена, однако, согласно неподтвержденным пока сведениям, её протест мог оказаться запоздалым».

Тем временем по инициативе «Германа» (Майера) из Берлина выехал немецкий адвокат Фишер, который уже во второй половине октября был в Шанхае. Прибыв на место, Фишер сообщил, что «по непроверенным слухам вчера (19 октября. – Авт.) состоялся воен[ный]суд, больной приговорён к смерти, жена к пожизненной каторге». «Спасение – телеграмма Бернского правительства консулу препятствовать исполнению». В Москве считали поездку Фишера «излишней», полагая, что «вряд ли» он «чего-нибудь добьётся», тем более что уже был адвокат Вонг. От «Германа» же требовалось проверить «состояние больных своими и соседскими путями». «Соседскими путями» означало с помощью «Рамзая».

В ноябре стало известно, что начальник английской полиции Гивинс (Pat Givins) был у швейцарского консула с запросом о подданстве «больных» и получил подтверждение, что они швейцарцы по фамилии «Руэгг». О том, что Гивинс возглавляет английскую контрразведывательную службу (Специальный отдел – S.2) не являлось секретом для многих.

13 ноября «Герман» сообщил «Михаилу»: «Фишер видал больных. Самочувствие хорошее, режим облегчён. Общие перспективы хорошие. Фишеру обещали 15-го свидание с Чан Кайши».

15 ноября 1931 года из Шанхая от «Рамзая» поступила телеграмма: «Сун Цинлин просит передать следующее сообщение тов. Карахану:

„Считаю, что наступило время дискутировать вопрос возобновления отношений с Китаем. Если Вы согласны, тогда пришлите в Шанхай тайного представителя для вступительного обсуждения, считаю присутствие Марселя (Л. М. Карахан. – Авт.) очень желательным. Прошу ответ не позднее 18-го этого месяца. В разговоре с нами она добавила, что после долгих разговоров с Чан Кайши считает его желание вести эти переговоры совершенно серьёзным. Но эти переговоры должны быть начаты как можно скорее, прежде чем люди Ван Цзинвэя укрепятся в Нанкине. Наше мнение: мы здесь скептически относимся к серьёзности предложения Чан Кайши, так как он ведёт интенсивные переговоры с американскими и английскими послами“».

Зорге был не прав в оценке предложения Чан Кайши. Внутриполитическая и внешнеполитическая обстановка вынуждали китайского лидера «разыграть» советскую карту.

Телеграмма была разослана руководству РККА: Ворошилову, Тухачевскому и Гамарнику, а также была направлена начальнику ИНО ОГПУ Артузову. «Расписал» ли наркомвоенмор это сообщение Рамзая руководителям партии и правительства, сказать трудно. Как бы то ни было, никакой реакции на призыв Чан Кайши из Москвы не последовало.

24 ноября Рамзай отправил новое сообщение по этому же поводу: «Жена Сунь Ятсена из-за возможного отъезда Чан Кайши просит ответа Карахана». На сей раз Берзин не дал ход телеграмме, а распорядился «отправить» её в дело.

Как следует из дневника Чан Кайши, Сун Цинлин на одной из происходивших в те дни встреч с ним и его женой (своей сестрой) Сун Мэйлин предложила освободить «Нуленсов» в обмен на репатриацию сына Чана от первого брака – Цзян Цзинго[36].

В ноябре 1925 г. 16-летним юношей Цзян приехал в Советский Союз и стал учиться в Москве в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена (УТК), где получил псевдоним Николай Владимирович Елизаров. Вместе с ним в «Красную Мекку» отправились ещё 118 молодых китайцев. Там же, в УТК, Цзян вступил в комсомол, начал выполнять ответственные поручения, вошёл в редакционный совет стенной газеты Университета «Хун цян» («Красная стена»). В апреле 1927 г. Цзян был настолько потрясен шанхайским переворотом, что на университетском митинге отрекся от своего отца – «палача», назвав его «…кровавой собакой чёрной китайской реакции».

В конце 1927 г., после окончания Университета трудящихся Китая, Цзян Цзинго откомандировали в Ленинград, в Военно-политическую академию (ВПА) им. Н. Г. Толмачева. Вскоре после этого ему пришлось расстаться с женой, молоденькой Фэн Фунэн (псевдоним – Нежданова), дочерью Фэн Юйсяна, на которой он женился ещё в УТК. Разрыв объяснялся очень просто: маршал Фэн тоже оказался «кровавой собакой». Цзян Цзинго же продолжил учёбу в ВПА. В характеристике на Елизарова, составленной на третьем курсе академии, отмечалось: «Политически развит хорошо. В партийной работе активен. В силу молодости, отсутствия практической работы и социального происхождения посылать сразу в Китай на ответственную работу не следует. Желательно послать на год на производство».

Окончив с отличием в июне 1930 г. академию, Елизаров обратился к советским властям с просьбой отпустить его на родину или направить служить в Красную армию. Однако ни одна из этих просьб не была удовлетворена. Октябрь 1930-го он встретил учеником слесаря на московском заводе «Динамо».

Прошёл год. И Елизарову вновь пришлось начинать всё с нуля: в мае 1931 г. его перебросили на подъём колхозного строительства в захолустную деревню, расположенную в Зарайском районе, между Москвой и Рязанью. Вскоре Цзян Цзинго освободили от работы в поле и возложили на него обязанности председателя колхоза…

Итак, Сун Цинлин предложила произвести рокировку: Цзян Цзинго направить в Китай, а семью «Нулансов» – в Советский Союз. Чан посоветовался с женой, Сун Мэйлин. Их супружество длилось уже четыре года, но детей не было, и Сун стояла на том, чтобы согласиться на сделку. Однако Чан Кайши после долгих раздумий отказался от предложения свояченицы. «Глава Дальневосточного бюро советской компартии совершил в Китае преступление, – записал он в дневнике, – и госпожа Сун хочет, чтобы я обменял Нуланса на Цзинго. Нет, я скорее соглашусь, чтобы Цзинго оставался в ссылке и даже погиб в России, чем выменяю его на преступника. Иметь ли мне наследника или нет – на то Божья воля. Но я не могу нарушить закон, предать страну, запятнать честь своего имени. Не могу пожертвовать интересами государства даже ради сына». Представляется, что Чан Кайши в этих строчках не лукавил и был честен перед собой.

Предложение Сун Цинлин о возвращении в Китай сына Чан Кайши в обмен на освобождение супругов Рудник даже не рассматривалось в Москве, и его выдвижение являлось сугубо частной инициативой вдовы Сунь Ятсена, предварительно не обговорённой ни с Зорге, ни с Майером. И более того, Сун так и не рассказала о состоявшемся разговоре с китайским лидером ни Зорге, ни Майеру. Цзинго вернулся на родину в марте 1937 г., а супруги «Руэгг» (Рудник и его жена, Моисеенко-Великая) были выпущены из тюрьмы в августе этого же года.

Тем не менее для того чтобы добиться согласия Москвы начать предварительные контакты по вопросу возобновления дипломатических отношений, Чан Кайши пообещал своей родственнице смягчить участь арестованных. Сун Цинлин получила от Чан Кайши обещание, что «приготовленный судом» смертный приговор Руднику и пожизненное заключение его жене он не подпишет. Кроме того, Сун Цинлин была предоставлена возможность поговорить с заключёнными.

17 ноября «Рамзай» телеграфировал в Москву:

«Для Михаила. Лия лично разговаривала с больными. Получила от Чан Кайши обещание, что приготовленный судом приговор к смерти и пожизненное жене не будет им подписан».

Шаги, предпринятые Рамзаем через посредничество Сун Цинлин, были встречены «в штыки» адвокатом Фишером, и он воздействовал в этом же направлении на «Германа». В результате Майер запросил инструкций Пятницкого:

«Шанхай, 23 ноября 1931 года. Михаилу. Соседи (сотрудники военной разведки – Зорге. – Авт.) передали Вам их переговоры с Лией и результаты переговоров с Чан Кайши. Фишер находит шаги, предпринятые Лией, опасными, закрывая ему другие возможности. Какова наша тактика: действовать через Лию, делая ставку на неё, или моё предложение продолжать начатую работу Фишера через его друзей в Нанкине? Герман».

«Рамзай», отправивший эту телеграмму, счёл необходимым сделать совершенно оправданную приписку: «Считаем постановку вопроса Германом неправильной. Считаем работу Фишера необходимой, так же как помощь Лии личным влиянием на ЧКШ препятствовать убийству больных. Лия сама дела провести не может».

Швейцарский консул тем временем скептически отнёсся к подданству «больных» и отправил фотографию Рудника в Берн. Вскоре, однако, не без воздействия со стороны «Германа», швейцарский консул изменил свою позицию. 25 ноября 1931 года «Герман» через посредство «Рамзая» докладывал Пятницкому: «Швейцарец потребовал у своего правительства о передаче больных швейцарскому консульскому суду. Примите меры, чтобы был дан положительный ответ. Фишер принимает шаги связаться с группой Ван Цзинвэя через французского консула».

Между тем «Герман» встретился с журналистом Фименом и «потребовал» от него «обратиться с протестом к ЧКШ» для освобождения «больных». От Фимена ждали публикации статьи о терроре в Китае.

7 декабря 1931 года Герман телеграфировал в Москву: «Михаилу. Фишер сообщает: больные переведены из военного суда в Верховный Суд Сучоу. Статья переменена на 5-ю статью, предусматривающую наказание от 5 до 15-ти лет».

Чан Кайши сдержал своё обещание. Передача дела арестованных в гражданский суд состоялась, сами же «больные» были переведены в гражданскую тюрьму несколько позже – в начале января 1932 г.

Зорге всё это время пытался через Сун Цинлин добиться освобождения заключённых, тем более что как раз в эти дни решался вопрос об отставке Чан Кайши с поста председателя Национального правительства Китайской республик, которая и произошла 16 декабря 1931 года. Этот шаг ЧКШ объяснял якобы желанием содействовать единству своих товарищей по партии в Гуанчжоу, в Шанхае и в Нанкине. На самом деле он уходил, чтобы вернуться в ближайшее время.

Сдача Маньчжурии без боя Чжан Сюэляном и директива Нанкина о неоказании сопротивления Японии, как и последующая капитулянтская политика ГМД, направляли антияпонский подъём и против нанкинского правительства. Студенческое протестное движение вылилось в поход около 60 тысяч студентов 17 декабря 1931 г. в Нанкин, захват поездов и правительственных учреждений. Студенческие демонстрации в Нанкине на несколько дней парализовали жизнь города.

«По сообщениям мадам Сун [Цинлин] и других китайцев, с которыми контактировали люди [из] в[оенной разведки], – докладывал позднее К. Лессе, – члены правительства и партии Гоминьдана попрятались, даже войска предоставили студентам беспрепятственный доступ ко всем правительственным и партийным зданиям, так что в этой ситуации возможно было бы успешное освобождение политзаключённых из военной тюрьмы под Нанкином, если бы наша партия (КПК. – Авт.) взяла в свои руки руководство этим движением и в нужный момент выдвинула лозунг „Свободу политзаключённым!“».

«Мадам Сун [Цинлин] вернулась из Нанкина, она посетила в тюрьме [супругов] Нуленс и передала им тёплые вещи, – сообщал К. Лессе о событиях, предшествовавших отставке Чан Кайши. – Кроме того, она была у Чан Кайши, чтобы переговорить с ним об освобождении Нуленс, так как он ей обещал сделать при возможной своей отставке. Конечно же, он отказался от этого, заявив ей, что передал бы обоих гражданскому суду, иначе он не смог бы поступить. В это же день он приказал расстрелять Дэн Яньда, освобождения которого требовали кантонцы. Вечером мадам Сун [Цинлин] имела беседу с Зорге и потребовала 100 хороших коммунистов, которые должны были отправиться в Нанкин, там она хотела достать для них оружие и сама хотела вывезти [супругов] Нуленс из тюрьмы в правительственной машине. План был, возможно, неплохой, но я не могу судить о том, насколько она сама обладала мужеством и волей, чтобы осуществить его, так как я не знаком с мадам и также не знаю, правильно ли она оценила положение в Нанкине».

Естественно, такую операцию быстро организовать было просто невозможно. Когда потребовалось «100 хороших коммунистов», взять их оказалось негде, так как встреч с китайскими коммунистами в ближайшее время не предвиделось, а связаться с ними в экстренном порядке Лессе не мог. А тем временем студенческое движение в Нанкине достигло своего апогея. Счёт шёл если не на часы, то на дни. «Днём позже демонстранты были окружены войсками, силой посажены в вагоны и вывезены. На следующий день Чан Кайши сложил свои полномочия». «По-моему, план мадам Сун [Цинлин] возник в состоянии страшного возбуждения и возмущения по поводу расстрела Дэн Яньда, – писал Малей, – с которым она находилась в тесных отношениях, серьёзного же намерения выполнить его не было».

Дэн Яньда в 1930–1931 годах был председателем правления Временного комитета действия Гоминьдана, оппозиционного Чан Кайши.

18 декабря Зорге докладывал из Шанхая: «Для Михаила. Лия сообщает: больные переданы обыкновенному суду. Обещан и публичный суд. Время ещё неизвестно. Убедительно предлагаем срочно прислать известного адвоката, который официально будет работать вместе с Фишером, фактически примет ведение и контроль. Считаем, лучше француза или швейцарца, если возможно не немца. Фишеру самому нельзя присутствовать. Наши пробы использовать студентов для освобождения политических в Нанкине пока безрезультатны. Рамзай».

Впереди предстояла ещё долгая борьба за участь арестованных. В этой ситуации Сун Цинлин предложила участвовать в финансировании журнала левой ориентации, который бы выступил в защиту четы Рудник.

К тому времени накатывала очередная волна провалов среди работников Коминтерна в Шанхае. 28 ноября 1931 года Рамзай телеграфировал Берзину:

«Для Михаила. В тайном отчёте американского консула указывается на metro trade как на германо-советский концерн».

«Метрополитен Трейдинг К» являлось прикрытием для представителя пункта связи ОМСа в Шанхае с 1928 г. «У нас здесь имеется довольно солидное предприятие, – писал „Альбрехт“ Пятницкому, имея в виду данную фирму, – которую мы используем для получения средств и некоторых материалов».

Не оказывалась в стороне и английская полиция. Начальник английской полиции Гивинс встречался с предателем Гу Шуньчжан, «приготовляя новую провокацию против больных». Одновременно офицер английской разведки Fovles подготавливал «освобождение Eugen Pik для использования его провокаторских возможностей». Речь шла о том самом Евгении Пике, хорошо известном советским военным разведчикам.

9 декабря Рамзай сообщил в IV Управление: «Для Михаила. Малей и Герман немедленно должны покинуть Шанхай. Если удастся послезавтра. Провал будто бы идёт из Германии. Подробности пока неизвестны. Может ли это иметь связь с Веной? Срочите. Срочно указания насчёт парт[ийцев] и больных». Следом, 10 декабря, Зорге затребовал инструкций у Центра «в связи с провалом соседей».

Всё было гораздо проще – провал шёл «из Китая» и являлся следствием изначальной засвеченности представителя ОМС «Малея» (Лессе) и его неконспиративной деятельности в последующем, во время пребывания в Шанхае.

Как выяснилось в последующем, контакты Лессе, идентифицированного как представителя Коминтерна, дали основание шанхайской муниципальной полиции подозревать Зорге как советского агента.

Лессе, как следовало из его собственного доклада, в середине октября – начале декабря 1931 г. встречался с руководителями китайской компартии «Измайловым» (Чжан Вэньтяном), «Воровским» (Хуан Пином) и корейцем Ким И. Местом встреч (по фиксированным датам и времени) был дом корейца на Авеню-роуд. Кроме того, встречи с корейцем проходили на улице для обмена телеграммами. Как утверждал Лессе, удалось развернуть две радиостанции: одну – для связи с центральным советским районом, а другую – с «домом» (Коминтерном).

На самом деле в ноябре и декабре связь по рации с Центральным советским районом была прекращена, так как партия получила сведения, что все телеграммы расшифровываются Гоминьданом. Пришлось вводить новый шифр, а пока обходились курьером.

Не лучше дело обстояло и в организации связи с Москвой. Шифртелеграммы, отправляемые Лессе, похоже, были сильно искажены, что очень осложняло работу. Лессе была непонятна причина многочисленных ошибок, виновны ли были в этом радисты или «кто-то ещё» – он этого не знал. «Кто-то ещё» был сам Лессе, и признавать собственную вину он не собирался. По его утверждению, «свои телеграммы» он всегда готовил очень тщательно. В архивах Коминтерна телеграммы Лессе из Шанхая обнаружены не были. Возможно, они действительно «были сильно искажены». И на помощь в очередной раз приходил Зорге.

Жаловался Лессе и на отсутствие возможности достать в Шанхае необходимые химикаты для симпатических чернил. Все приобретённые им химикаты оказались непригодными, несмотря «на правильные названия», не говоря уже о том, что в «тамошних» аптечных киосках и аптеках почти все аптекари оказались русскими, которые интересовались, для чего требуются химикаты.

Ещё в Харбине Лессе обговорил с омсовским Шмидтом код для переписки с использованием рации. Однако Шмидт свои телеграммы писал всегда очень небрежно, так что при цензурной проверке немедленно возникали подозрения.

Для почтовой переписки Лессе было дано несколько адресов в Германии. Однако этих адресов оказалось совершенно недостаточно, и к тому же все они были в Гамбурге. Каждые четыре-пять дней через шанхайскую почту проходили одни и те же адреса, что могло вызвать подозрение полиции.

Забраковал Лессе и предлагавшуюся отправку почты в чемоданах с двойным дном или двойной крышкой, посчитав это чрезвычайно опасным предприятием. Фотографирование почты, по его мнению, было оптимальным вариантом, но организовать такое фотографирование он просто не успел.

Зато он выписал в начале ноября через книжный магазин «Цайтгайст» в Шанхае три экземпляра бюллетеня «Инпрекорр», три экземпляра журнала «Коммунистический интернационал» и три экземпляра журнала «Красный интернационал профсоюзов». Заказ у Лессе приняла немка Ирене Вайтемайер, директор книжного магазина. Открытый заказ подобной литературы в магазине, который наверняка был под «колпаком» у полиции, свидетельствовал об отсутствии каких-либо навыков в конспиративной работе у Лессе. Хотя сам представитель ОМС так не считал. Он выстроил целую цепочку передачи заказанной им литературы из магазина китайской компартии. Поступившие журналы и бюллетени «забирал д-р Науман», или сама Вайтемайер «…приносила их по определённому адресу, откуда их забирал кореец, и затем они передавались партии». Цепочка эта легко просматривалась. С таким подходом долго продержаться в Шанхае любитель-«конспиратор» Лессе не мог. Но и этого мало. Он мог засветить свою связь с шанхайским резидентом, что, как выяснилось, на самом деле и произошло.

14 декабря 1931 года, не получив инструкций от руководства Коминтерна, Рамзай проинформировал о принятых на месте решениях:

«МИХАИЛУ. Малей спрячется здесь до выяснения дороги на север, так как Герман против принятого соглашения, ввёл нас в заблуждение и, не предупреждая, выехал в Дайрен. Дальнейшее пребывание Малея считаем только опасным для остающихся. Полиция запрашивала всех его знакомых, немец получил также запрос, и имеем доказательства, что китайские полицейские власти им интересуются. Если в течение 8 дней не получим других указаний, Малей поедет домой».

Свою лепту в провал «Германа» внёс и журналист Фимен. 18 декабря Рамзай докладывал в Москву: «Для Михаила. Фимен вёл себя как провокатор. Людей, которые соприкасались с ним по делу больных, а также Германа, выдал людям Ван Цзинвэя. Обещал им разузнать в Европе о связи Агнес и Германа с Мюнценбергом и с Вами. Просим его подобающим образом принять. Возможно, что интерес полиции Германом связан и с этой провокацией».

Связь между ИККИ и руководством КПК начала налаживаться только весной 1932 г., после прибытия в Шанхай представителя ОМС Н. Н. Герберта[37]. Относительно нормальный характер она приобрела в сентябре 1932 г., когда в Шанхай приехал представитель ИККИ Артур Эверт, а затем военные советники Отто Браун[38] и Манфред Штерн[39].

А до прибытия военных советников Зорге всю вторую половину 1931 г. и, судя по всему, в течение 1932 г. «заполнял вакуум» – решал возникавшие перед китайской Красной армией в советских районах чисто военные проблемы, опираясь не на советских военных советников, а через немецких военных инструкторов при нанкинской армии.

Причём эта помощь носила далеко не разовый характер. Вот что об этом писал Карл Лессе. «Из районов приходило очень много запросов военного характера. Например, товарищи не знали, как лучше отражать атаки с воздуха, как переоборудовать пулемёты, чтобы использовать их как зенитное орудие, и как выбрать позиции, чтобы взять самолёты под перекрёстный огонь. Эти вопросы я обсуждал с людьми [из] в[оенной разведки], находившимися в самом тесном контакте с немецкими военными советниками и получавшими от них нужную информацию, которую я затем передавал китайским товарищам. Люди [из] в[оенной разведки] выражали также готовность передать в [советские] районы тетради с военными инструкциями, составленными немецкими советниками для правительственной армии, разумеется, при условии, что они наверняка попадут в [наши] районы, в противном случае они поставят под угрозу свои собственные источники информации». Единственно, за что опасался Лессе, это то, что с его отъездом «это дело не будет доведено до конца». Поэтому, указывал он, «задачей Коминтерна должна стать помощь китайским товарищам также и в этом отношении». Вернее сказать, «помощь китайским товарищам» продолжала оставаться задачей «Рамзая».

Однажды Лессе сообщил компартии «интересную» информацию, поступившую от военной разведки, для последующей передачи в советские районы. Речь шла о том, что в нанкинском арсенале «производят винтовочные патроны, которые содержат лишь малую часть необходимого количества пороха, вследствие чего пуля теряет свою дистанционную и пробивную способность и, таким образом, ничего не стоит». Предполагалось, что эти боеприпасы захватят с собой войска, выступавшие против советских районов, чтобы в последующем оставить их Красной армии в виде трофеев. Эта информация представлялась сомнительной, так как вряд ли китайское правительство могло позволить себе такую расточительность и пойти на столь многоходовую операцию.

В деле же освобождения Рудника с женой Зорге продолжал принимать непосредственное участие даже после прибытия в Шанхай постоянного представителя Отдела международной связи.

Дэн Яньда был единственной крупной фигурой, расстрелянной по приказу Чан Кайши. Ситуация, складывавшаяся во внутриполитической обстановке Китая носила диаметрально противоположный характер смыслу японской пословицы: «Не уместиться трём тиграм на одной горе». Весь период китайской истории с синьхайской революции до создания «единого» национального фронта представлял собой непрекращавшуюся войну враждовавших между собой группировок, которыё вступали во временные союзы с тем, чтобы вскоре опять сойтись друг с другом на поле брани. Это было время уступок, компромиссов, предательств и постоянных войн, на которых никогда не добивали поверженного противника. Вернее, его никогда не доводили до такого состояния. Потому что в противном случае усиливался бы противник, всё равно какой, Чан Кайши, Фэн Юйсян или Чжан Сюэлян. Всегда должна была присутствовать «третья» сила как элемент противовеса, т. е. три тигра умещались на одной горе. Максимум, что делал Чан Кайши, казалось, со своими заклятыми противниками, так это подвергал их домашнему аресту, как Ху Ханьмина, или позволял уехать за границу, как Ван Цзинвэю.

В «Отчёте о работе в Китае» Лессе, пробывший в Шанхае с августа по декабрь 1931 г., попытался порассуждать, в качестве кого целесообразно посылать представителя Коминтерна в Китай (напомним, что сам он выступал в Шанхае в качестве продавца лекарства от проказы), но так и не пришёл к каким-либо конкретным рекомендациям. Причём, по его словам, таковых не имелось и у «других товарищей», с которыми он беседовал по этому поводу. Рассуждения Лессе подчёркивали его непрофессионализм как нелегального работника, контакты которого с Зорге попали в поле зрения шанхайской муниципальной полиции.

Лессе высказал достаточно спорные утверждения. Так, по его мнению, «китаеведы, учёные, газетные репортёры и т. д. изжили себя». Предлагался и выход из создавшегося положения. Давался, например, совет (безусловно, правильный) внимательно изучать объявления, публиковавшиеся в газетах «Берлинер Тагеблатт унд Хандельсцайтунг» и «Гамбургер Фремденблатт», о вакансии свободных мест в Индии и Китае. Но последовавший далее пример перечеркнул разумное предложение: «Например, весной 1931 г. через „Гамбургер Фремденблатт“ приглашались на работу в Индию двое рулевых на баркасы. Такое место в Индии было бы блестящим для нас». Далее он писал: «Условия работы в Китае для американцев и англичан без средств к существованию также не очень благоприятны, но всё-таки люди этой национальности имеют больше шансов найти эти средства там либо в качестве пайщика с 3000–5000 мексиканских долларов какого-нибудь кабаре или матросского погребка». Лессе не ведал того, о чём брался рассуждать.

Ещё одним предварительным условием благополучной легализации должно было быть наличие у прибывшего на нелегальную работу паспорта, который при проверке оказался бы подлинным. Паспорт самого Лессе на имя Дёница вроде бы был очень хорош, так как он его получил в Берлинском управлении полиции, и, тем не менее, при наведении справок в Шанхае можно было бы очень быстро установить, что семья Дёниц никогда не проживала во Франкфурте-на-Одере…

В декабре 1931 г. Чжоу Эньлай, наконец, выполнил рекомендацию Коминтерна и покинул Шанхай. Под видом священника он направился в Центральный советский район – на юг Цзянси, где возглавил Бюро ЦК. Перед отъездом он встретился с Зорге, и это была далеко не единственная их встреча. Об этом эпизоде написала в своих воспоминаниях член компартии, известная как Чжан Ипин, которая находилась в тот период на подпольной работе в Шанхае (судя по всему, в Спецотделе ЦК КПК, который курировал Чжоу Эньлай).

Встреча состоялась в одном из номеров отеля французского сеттльмента. «С самого порога нас поприветствовал хорошо одетый, привлекательный джентльмен, – пишет Чжан Ипин. – С первого взгляда я вспомнила, что я уже встречала этого иностранца… Это лидер Коминтерна товарищ Зорге. С этого момента вы будете работать по его указаниям, представил иностранца Чжоу Эньлай. И уже адресуясь к Зорге, сказал: „По вашей просьбе я привёл сюда Чжан Ипин, пожалуйста, обеспечьте её подходящей для неё работой“». Зорге, по словам Чжан Ипин, остался доволен и пригласил вошедших присесть. Он выразил благодарность за сотрудничество, добавив, что «…будет признателен за подобную помощь и впредь». Чжоу ответил: «Не вижу никаких препятствий, я всегда смогу выделить ещё несколько человек по вашему выбору». Тогда Зорге заметил: «Честно говоря, я не очень разбираюсь в ваших партийных делах, и я совершенно не представляю, кого выбрать. Я с удовольствием оставлю это право за вами…»

Представляется, что у Чжоу Эньлая не было никаких иллюзий по поводу организации, которую Зорге представлял в Китае, о чем он, однако, не счёл нужным сообщить автору воспоминаний. Что же касается Чжан Ипин, то ей было поручено чтение китайской прессы. «Из 10 или около того изданий» она отбирала статьи, касавшиеся военной, экономической и культурной деятельности Гоминьдана, и сводила имевшиеся сведения в отчёт со своим собственным видением и анализом материала. После этого отчёт переводился на английский язык для последующей передачи Зорге. Сотрудничество с Чжан Ипин не пошло дальше перевода и анализа китайских газет. А вскоре и оно, по словам самой молодой подпольщицы, оборвалось.

А тем временем на смену отъезжавшим работникам из Москвы направлялись новые коминтерновские сотрудники: «Шанхай. Рамзаю от Михаила. В дополнение к № 18. Австрийца Мордко Розен или немку Ирму Кассубек встречайте в Астор Хаус 19 декабря с паролем „представитель фирмы Сименс“. Сообщайте дополнительно о здоровье двух наших приятелей и связывает ли это Шмидта. Абрамов. № 3454–13/XII-31».

Под фамилией «Розен» (псевдоним «Юлиус», «Юльюс», «Андрей») скрывался югослав Стефан Цвиич[40], который был направлен в Шанхай представителем Исполкома Коммунистического интернационала молодежи для работы с китайским комсомолом.

17 декабря из IV Управления поступил ответ на телеграммы о провалах «соседей»: «В Шанхай. Тов. Рамзаю. В связи с повторными провалами соседей просим прекратить все виды контакта с ними, иначе рискуете неминуемо заболеть сами. Давыдов. Старик».

К сожалению, Центр не был последователен. Зорге еще предстояло принимать очередных эмиссаров Коминтерна и передавать им на связь «наших друзей» – китайских коммунистов. 21 декабря из Шанхая для Пятницкого поступило сообщение, что «Юлиус» (Цвиич) с женой благополучно прибыл, а 26 декабря Вильгельм Влох точно также благополучно прибыл и передал «товар». Что касается Лессе, то он выехал «домой».

Параллельно Коминтерн в 20-х числах декабря вторично запрашивал: получены ли по линии IV-го управления 10 тыс. и переданы ли они «нашим друзьям»? Однако никаких денег Зорге не получал, о чем он и сообщил Пятницкому с просьбой уточнить, когда и как высланы.

Судя по содержанию декабрьских телеграмм, на фоне калейдоскопа проводов отъезжающих и встреч приезжающих представителей Коминтерна, Зорге был единственным человеком, который продолжал оставаться на месте, в Шанхае, и способствовал решению проблем связи с руководством и финансированием китайской компартии.