В Москве многие руководящие работники Коминтерна по-прежнему с трудом воспринимали специфику «маршрута» развития революции в Китае. Об этом как нельзя лучше свидетельствовало выступление О. В. Куусинена (Отто, в 1926–1935 гг. – член Политсекретариата ИККИ; в 1928–1935 гг. – заведующий Восточным секретариатом ИККИ) на заседании Президиума ИККИ по китайскому вопросу 15 апреля 1931 г., где он заявил: «Товарищ Браудер (с 1930 г. генеральный секретарь Компартии США. – Авт.), сказал, что мы должны учиться говорить по-китайски (имелось в виду изучение опыта революционной борьбы в Китае. – Авт.). Это действительно необходимо. Но это нелегко. Вы знаете, что в китайском языке очень многое зависит от интонации. Одно „ти“ можно произнести шестнадцатью различными способами. И всякий раз это означает нечто другое. То же самое происходит с нашими политическими понятиями. Когда по-китайски произносят „коммунистическая партия“, это означает совсем другое, чем в Европе. Всякий раз, когда здесь говорят, – а об этом говорится уже в течение ряда лет, – что рабочие в китайской партии составляют лишь 5–6 %, почти все товарищи удивляются. Они забыли, что такой факт имеет место. И такого факта нет больше нигде. И Красная армия в Китае совершенно другая, чем где бы то ни было. И Советы совсем другие. Кулак тоже другой. Буржуазно-демократическая революция в Китае также иная, чем буржуазно-демократическая революция где бы то ни было. Мы имеем там советские районы. Но если рассмотрим основные черты тамошнего развития, то там картина совсем иная, чем должна быть по европейским стандартам. Как, в какой последовательности идёт развитие революции? Сначала образуется широкий слой пролетариата. Затем внутри пролетариата создаётся коммунистический авангард: сначала отдельные коммунисты, затем коммунистическая партия, потом коммунистическая массовая партия; создаются профсоюзы. Авангард начинает работу в деревне, он устанавливает связь с беднейшим крестьянством. Затем возникает революционная ситуация. Идёт борьба за власть, а после этой борьбы за власть – если всё удачно – переходят к установлению Советов и созданию Красной армии.

Однако там, в Китае, мы наблюдаем совершенно иную последовательность. Сначала отдельные коммунисты создают подразделения Красной армии, а они устанавливают новую пролетарскую власть. Затем создаются элементы Советов, потом начинают – только сегодня начинают – создавать центр для партии; затем приступают к организации бедных крестьян, и в последнюю очередь решается самая серьёзная задача – развитие широкого слоя пролетариата».

В силу общей концепции советского движения и оценок положения в Китае как углублявшегося всеобщего экономического и политического кризиса призыв заведующего Восточным сектором выявить специфику и реальное содержание процессов в советских районах и на несоветских территориях не получил отклика ни в ходе заседания, ни после его завершения.

Что касается компартии Китая, то к началу 1931 г. ясно выявился разрыв между укреплением позиций компартии в сельских местностях и повсеместным ослаблением её сил в городах – организаций самой партии, связанных с ней профсоюзов, молодёжных и других организаций.

Постепенно советские районы делались не только основной сферой активной политической деятельности КПК, но и становились почти единственной.

Тяжёлый урон организации КПК в городах понесли в результате усилившихся полицейских преследований. «В данный момент даже трудно говорить о местных партийных организациях, – писал А. Ю. Гайлис 10 февраля 1931 г. из Шанхая Я. К. Берзину, – трудно, потому что их в целом ряде крупных пунктов нет. Руководящие органы разгромлены. В Кантоне, Ханькоу, Нанкине, Наньчане, Чанша, Гонконге, Сватоу, Амое парторганизаций, по существу, нет сейчас; есть отдельные партийцы, отдельные небольшие группы партийцев. Руководящие (и далеко не только руководящие) товарищи арестованы и перестреляны, организации в целом разгромлены. Сейчас одной из самых важных задач Шанхая является задача по восстановлению парторганизаций на местах».

Резко сократилось и число рядовых членов компартии в городах. Так, руководитель Дальбюро П. А. Миф отмечал, что число членов партии в Шанхае в 1931 г. составляло одну тысячу человек (из них в аппарате руководящих органов партии 600, а в низовых организациях 360–400 человек). Таким образом, в Шанхае – основном центре деятельности КПК в городах (здесь по-прежнему располагались и ЦК, и Политбюро) – практически сохранились лишь функционеры, слабо связанные с рабочими.

Невзирая на запрет деятельности компартии Китая, введённый Чан Кайши в 1927 г., партия продолжала оставаться на «полулегальном» положении и не уделяла должного внимания организационному укреплению нелегального аппарата. Не существовало чёткого разграничения функций между деятельностью партии и массовыми легальными общественными организациями, такими как Всекитайская федерация профсоюзов, МОПР, Антиимпериалистическая лига Шанхая, Союз китайских моряков и т. д. Позиции КПК в профсоюзах хотя и были довольно слабые, но всё же имелись. Все наиболее активные работники компартии, до этого действовавшие в Гоминьдане и служившие в Народно-революционной армии, были широко известны под своими именами. Складывалась ситуация, когда лица, открыто работавшие в легальных и полулегальных организациях, одновременно ведали нелегальным аппаратом. Происходила излишняя концентрация связей в одних руках. При этом сам аппарат ЦК КПК в Шанхае был чрезвычайно раздут и насчитывал до 150 человек, большинство из которых выступали в качестве маленьких начальников, заведующих, что предполагало наличие при каждом из них своего аппарата. Сокращение руководящего аппарата ЦК на 75 % никоим образом не сказалось бы на результатах работы.

Здесь же, в Шанхае, находились провинциальный комитет КПК (провинция Цзянсу), районные комитеты и комитеты молодёжных организаций (Комитет союза молодёжи Китая), которые в своей деятельности тесно переплетались.

Находясь до 1927 г. на легальном положении, КПК не имела большевистского опыта работы в подполье, и со стороны Коминтерна ничего не было сделано, чтобы потребовать от руководства компартии соответствующей перестройки своей работы. Следствием этого являлись массовые случаи легкомысленного проведения собраний в гостиницах или случайных квартирах, отправление почтой личных писем «с описанием партийной жизни».

Продолжалось поддержание связей со своими знакомыми по службе в армии и работе в Гоминьдане и находившимися к тому времени по ту сторону баррикад. В ходе дружеских бесед с такими людьми коммунисты бывали излишне откровенны.

Проявлялось «неряшливое отношение отдельных товарищей к вопросам конспирации». Об этом свидетельствовали факты, когда письма передавались через случайных лиц, когда встречи были «слишком многолюдны» и проводились в «неподходящем месте», когда «товарищ, едущий на выполнение серьёзного поручения, везёт с собой записанные на бумаге адреса, без которых он бы мог обойтись», когда проводились совместные прогулки по городу, когда велись громкие разговоры о Коминтерне и т. д.

«До сих пор слабо используется метод псевдонимов, и все наиболее активные работники партии широко известны под своими именами».

Даже своим внешним видом китайские коммунисты выделялись среди окружающих. Многих коммунистов отличало наличие чемоданов в то время, когда в массе населения их никто не имел. Коммунисты надевали европейские ботинки и прочие предметы одежды, чуждые китайским горожанам, что облегчало полиции работу по их выявлению.

Требовалось «во много раз усилить работу по укреплению нелегального аппарата партии, по борьбе за политически отобранные и проверенные кадры, по борьбе за полную и безоговорочную конспирацию и за предупреждение провокации». Однако вышеописанная картина продолжала сохраняться и в 1932 г., пока, наконец, Восточным секретариатом ИККИ не было составлено письмо «О конспирации», адресованное ЦК КПК. В Китай письмо попало в мае 1932 г., но «никаких сведений о том, как это было принято и проведено в жизнь» не имелось.

16 января 1931 г. Зорге запросил Москву, «можем ли мы поддерживать непосредственную связь с Фрейлихом», хотя категорический запрет на поддержание связи с ним уже поступил. «По-нашему, необходимо принимать и передавать телеграммы для него, – телеграфировал Зорге. – Деньги (2500) приняли, но не знаем, сколько нам причитается. Вследствие вздорожания жизни на 70 % просим увеличить жалованье некоторым сотрудникам».

Центр 18 января согласился с предложением Зорге по поводу взаимодействия с группой Фрейлиха: «Никакой личной и организационной связи с Фрейлихом не поддерживать, обеспечить лишь передачу шифровок через посредника, соблюдая при этом максимальную предосторожность».

Дальнейшее развитие событий показало, насколько Центр отошёл от своих требований. В течение всего 1931 и 1932 гг. Зорге тесно взаимодействовал с представителями Коминтерна в Шанхае (Дальбюро ИККИ), а в определённые моменты – и непосредственно с представителями Китайской коммунистической партии, следуя указаниям Москвы или их отсутствию. И причиной тому были угрозы провалов или провалы, сотрясавшие как представителей Коминтерна, так и руководящих органов КПК в Шанхае.

29 января 1931 года через рацию шанхайской резидентуры была передана телеграмма «Фрейлиха»: «Исключённый из партии правый фракционер Ло Чжанлун[16] опубликовал брошюру против ЦК и Бюро, главным образом против Вильгельма (П. А. Миф. – Авт.), называя его настоящей фамилией. Бухаринцем. Прямая провокация, полиция наверняка уже знает о пребывании Вильгельма здесь». Речь шла об одном из руководителей китайской КПК, который участвовал во внутрипартийной фракционной борьбе и опубликовал брошюру «Тезисы доклада о решительной борьбе за созыв Чрезвычайной конференции партии против IV пленума ЦК КПК». В китайской компартии вполне освоили «правила игры», использовавшиеся в Коминтерне для дискредитации противников: наклеивание им ярлыков наиболее одиозных в глазах ИККИ уклонов или политических партий («правые», «сторонники кулацкой линии», «лилисаневцы», «реорганизационисты», «социал-демократы») и предъявление обвинений в контрреволюционной деятельности.

4 февраля 1931 года из Шанхая поступила телеграмма, подписанная «Вильгельмом» (Мифом) и «Фрейлихом» (Гайлисом): «По данным Рамзая, дом Анри (Я. М. Рудник. – Авт.) обложен полицией. Анри переменил дом, по нашему мнению, это при серьёзной слежке не гарантирует от провала. Вышлите помощника, который мог бы при необходимости его заменить. Дополнение информации Фрейлиха. Луджулун [Ло Чжанлун. – Авт.] предлагает парторганизациям требовать отзыва Вильгельма и Буто. За раскольническую деятельность, сознательную помощь полиции Луджулун исключён из партии. …».

Итак, ещё в начале февраля Зорге предупреждал об угрозе провала представителя ОМС в Китае Рудника. Для его предотвращения требовался срочный отзыв последнего, чего, однако, не произошло. Последствия такого шага для представителей Коминтерна в Шанхае, и не только для них, были катастрофическими. Эти последствия втянули «Рамзая» в деятельность, ничего общего не имевшую с разведывательной, требовавшую колоссальной затраты сил собственно Рамзая и сотрудников его резидентуры, отвлечения его от работы, ради которой он там находился, и постоянно грозившей расконспирацией и провалом.

Дальнейшее развитие событий целесообразно рассмотреть с точки зрения соблюдения в Шанхае советскими и китайскими нелегальными работниками рекомендаций по организации и ведению нелегальной работы, которые были разработаны в Исполкоме Коминтерна.

В течение 1927–1928 гг. в Постоянной комиссии по нелегальной работе при Орготделе ИККИ была подготовлена фундаментальная работа «Правила партийной конспирации», основанная на опыте подпольной работы большевиков. Этим правилам должны были следовать сотрудники Коминтерна, находившиеся на нелегальной работе за рубежом. Им же необходимо было обучить и членов иностранных компартий на нелегальном положении. В «Общих замечаниях» «Правил партийной конспирации» отмечалось, в частности: «…Необходимо помнить, что нередко малейшее упущение в конспирации является причиной самых крупных и ничем не оправдываемых разрушений аппарата партии, арестов активных членов её и проч. …Необходимо иметь в виду, что никакая нелегальная деятельность, как бы она тщательно ни конспирировалась, не гарантирована абсолютно от раскрытия противником. Поэтому кроме прямого охранения нелегальной организации необходимо принимать меры к локализации провала, если таковой случится, и к обеспечению тайны корреспонденции и пр. документов на случай их провала». В связи с этим предлагалось нелегальный аппарат партии «…строить с таким расчётом, чтобы самый тяжкий провал или самая крупная провокация не могла привести к разрушению всего аппарата».

Принцип организации партии должен был быть следующим: «Разделение функций отдельных работников, разграничение областей работы их таким образом, чтобы никто, даже из самых ответственных работников, не мог предать всей организации – если бы и хотел это[го]».

В «Правилах партийной конспирации» отмечалось: «Нелегальная работа в условиях нелегального проживания требует постоянного и огромного напряжения воли. Большинство провалов опытных нелегальных работников происходит вследствие нервного переутомления, вызывающего апатию и мешающего чутко реагировать на все признаки угрожающей опасности».

В «Правилах» приводился перечень требований, предъявляемых к «конспиративным квартирам и явкам»: «…Конспиративная квартира (для нелегального проживания, для типографии, литературного пункта и пр.) устраивается в квартире, торговле, мастерской и т. п. надёжного товарища». Хозяин конспиративной квартиры и другие лица, проживавшие в ней в качестве обычных жильцов, не должны были занимать ответственных должностей, которые считались полицией революционными. Нелегальному работнику никогда не следовало «…подъезжать к конспиративной квартире на наёмном автомобиле или извозчике или садиться у неё в такой экипаж». Необходимо было неослабно следить за тем, как хозяева квартиры соблюдают конспирацию и разъяснять им все их промахи. Конспиративные квартиры не должны были быть общими для нескольких нелегальных работников, каждый из которых должен был иметь не менее двух квартир.

Конспиративную квартиру следовало обязательно покинуть при следующих обстоятельствах:

«…а) когда имеется основание считать, что за ней установлено наблюдение;

б) когда о ней узнали лица, надёжность которых в конспиративном отношении неизвестна;

в) когда арестовано лицо, которому известна квартира;

г) когда не вернулось к назначенному часу лицо, которое получило связанное с риском провала задание и которому известна квартира».

Встречи в конспиративных квартирах следовало «…устраивать лишь в случаях, когда имеет место совещание или беседа, которая по своему характеру или продолжительности не может состояться на открытом воздухе».

«Для сообщения сведений, передачи корреспонденции, для совещаний и пр. нелегальные работники встречаются в явках», – указывалось в «Правилах партийной конспирации». Явки следовало назначать в открытых местах, «…как-то: на улице, дороге, в парке и т. д. – и только в исключительных случаях в конспиративных квартирах». Не рекомендовалось назначать явки в ресторанах, «кофейных» и других людных заведениях. При встрече назначалась следующая явка. Не следовало назначать явок подряд несколько раз на одном и том же месте. Отправлявшийся на явку должен был удостовериться, не следят ли за ним. В случае обнаружения слежки следовало принять меры, чтобы уйти из поля зрения наблюдателей. Если же это не удавалось, то идти на явку не следовало ни в коем случае.

Конспиративную связь рекомендовалось осуществлять главным образом курьерами. В виде исключения предлагалось пользоваться телефоном, почтой, телеграфом, газетными объявлениями. Почтой, телеграфом, телефоном следовало пользоваться со всей осторожностью для передачи заранее условленных сведений в виде «невинного» сообщения. Условные газетные объявления, опять-таки «невинного» содержания, предписывалось использовать «…для вызова в явку, подтверждения получения пакетов, выбытия или прибытия курьера и пр.». Явки предполагали введение паролей и опознавательных знаков. На случай перерыва связи должны были быть предусмотрены «запасные линии». По непонятной причине «Правила партийной конспирации» не относили конспиративные квартиры и явки к конспиративной связи.

Положения, изложенные в «Правилах партийной конспирации», должны были восприниматься как обязательные для практической деятельности как нелегальных работников Коминтерна в Шанхае, так и китайских коммунистов. Конечно, если первые знали о существовании этих правил и следовали им, и, более того, сочли для себя возможным довести эти правила до сведения последних. Однако этого не произошло. Расслабляющее действие оказывала, на первый взгляд, свободная обстановка в международном сеттльменте и французской концессии.

Итак, для предотвращения провала представителя ОМС требовался срочный его отзыв, чего, однако, не произошло.

В это время группа Гайлиса («Фрейлиха») – Фельдмана сократилась до Гайлиса и Малышева («Клайнса»). Фельдман был отправлен в Харбин ещё в начале января.

В письме Берзину от 10 февраля 1931 г. Гайлис сообщал о работе, проделанной за пять месяцев: «За последнее время в связи с борьбой с правой фракцией вся практическая работа партии почти замерла. Вот почему, главным образом, мы до сих пор в деле защиты соврайонов, в деле помощи им двигались прямо-таки как на черепахе. Все наши предложения как по линии общеполитической, профсоюзной, военной, организационной остаются в значительной мере на бумаге. Специально военными вопросами ЦК за последнее время занимался мало. Это как бы вотчина Чжоу [Эньлая] (руководитель „военки“ – Военной комиссии ЦК КПК. – Авт.). Методы руководства ЦК зачастую отдают бумагой, схематизмом. Много пишут, много дискутируют, разговаривают. То же в военке…»

Трудности, стоявшие перед ними, Гайлис и сотоварищи осознавали и боролись с ними, но «перелома» пока ещё не создали. «А перелом нужен во что бы то ни стало именно сейчас, – отмечал Гайлис. – …Несмотря на трудности, я всё же уверен, что связь с соврайонами установим прочную и регулярную (живую и радио), людей посылать будем более быстрым темпом, будет перелом в деле по разложению [войск противника]. …Не делаем никаких иллюзий насчёт быстрых сроков. Работа идет по-китайски медленно. Кроме того, есть трудности, для преодоления которых требуется время. Связь с Кр[асной] армией для посылки людей есть, но недостаточно надёжная. Укрепляем её. Новая посылка людей началась. Если у Мао [Цзэдуна] есть рация (сведения говорят, что есть), то связь с Шанхаем по рации будет восстановлена быстро. Секретарь военки и радист посланы. Посылка раций остальным (Хэ Луну и 1-му корпусу) займёт некоторое время. К Мао [Цзэдуну] пойдут в самое ближайшее время три рации. Связь установлена. Функционирует новая радиошкола. Пока обучаются 8 человек, немножко увеличим людей. Надо готовить радистов также и у вас».

«Надо во что бы то ни стало послать (в переводе) сюда для напечатания. Здесь мы переделали и перевели наш полевой устав. Но это, конечно, недостаточно. То же по вопросам вооружённого восстания. Надо по этому вопросу, если нет лучше, пока перевести моё творение „Вооружённое восстание“ (А. Ю. Нейберг [Гайлис]. Вооружённое восстание. М.-Л., 1931. – Авт.). …» – настоятельно рекомендовал автор «творения» Гайлис – «Фрейлих».

По поводу трудности организации связи в Исполком Коминтерна месяц спустя докладывал и «Вильгельм» (П. А. Миф):

«Мы имеем курьерскую службу, и она постоянно улучшается. Трудно лишь находить надёжных и соответствующих местным условиям людей. Как правило, 50 % курьеров попадают в руки противника и являются потерянными для работы. Не всегда легко найти замену, так как помимо надёжности они должны ещё знать местные языки и ничем не бросаться в глаза и не отличаться от местного населения».

Из содержания письма никак не следовало, что курьерская связь с советскими районами «постоянно улучшалась».

А «Фрейлих» – «Клайнс» продолжали предпринимать попытки выбраться из Шанхая в советские районы Китая.

«Едем на днях, – писал Берзину в уже цитируемом письме Гайлис. – Как будто ничего, всё, что можно было сделать в целях конспирации, – сделано. Едем попами. Роль очень незавидная, но она обеспечит успех. Усиленно изучаем приёмы обращения с божественными принадлежностями, приходится учиться произносить проповедь и всё, что с этим связано. Бумаги есть. Едет с нами товарищ-китаец (раньше был попом, сейчас член партии). Китайца пришлём обратно для возможного сопровождения других, если пришлёте их. При благоприятном ходе этого дела дней через 20 можем быть в Цзянси, т. е. в самый нужный момент».

24 февраля 1931 года радистом «Рамзая» была отправлена телеграмма, адресованная «Старику» (Берзину) и «Михаилу» (Пятницкому):

«Есть возможность переброски Фрейлиха и Клайнса под видом миссионеров с соответствующими липами и в сопровождении китайского миссионера, теперь коммуниста. Налицо большой риск. Срочите немедленно, следует ли рисковать и использовать эту пока единственную возможность».

Спустя четыре дня «Фрейлиху» в копии Дальбюро пришла телеграмма: «Проезд в соврайон в нынешних условиях не разрешается. Старик и Большой дом».

В этот же день, 28 февраля, ещё до получения запрета Москвы, с согласия «здешнего филиала» (Дальбюро ИККИ) и с санкции «главного руководства местной фирмы» (Политбюро ЦК КПК) была предпринята попытка «на японском пароходе отправиться на Юго-Запад, а оттуда дальше» с тем, чтобы с помощью сопровождавших «гидов», выступавших в качестве слуг, достичь намеченного пункта. Однако попытка сорвалась. Прибыв на пароход, «Фрейлих» и «Клайнс» подверглись обстоятельному расспросу со стороны капитана и ещё одного японца, представившегося работником японского посольства, на предмет, кто они такие, цели их поездки и кто сопровождавшие их люди. В завершение разговора несостоявшимся путешественникам были показаны анкеты, которые вместо них заполнялись китайцами и где была указана фамилия «секретаря того общества», которое они якобы представляли. Как выяснилось, капитан сделал запрос в «это общество» и получил отрицательный ответ – ни Гайлиса, ни Малышева, ни сопровождавших их китайцев секретарь не знал. Никакие уговоры, никакие заверения, что это недоразумение, на капитана не подействовали. Пришлось возвращаться на берег.

Оказалось, что существовала договорённость с хозяином «учреждения», которое они «представляли», а запрос попал к секретарю, оказавшемуся не в курсе дела.

«Самое скверное из всего этого то, – писал в письме Берзину Гайлис, – что не только не удалось поехать, но что запачканы и наши сапоги (паспорта. – Авт.) и что мы должны здесь сидеть без сапог».

Самое скверное было не в том, что не удалось поехать, и не в том, что были «запачканы сапоги», а то, что они попали под «колпак» японской контрразведки.

Дальбюро в эти месяцы вело активную работу, оказывая существенную помощь и содействие китайской (и не только китайской) компартии в партийном и военном строительстве.

Существенная часть шифрпереписки Дальбюро шла через резидентуру Зорге.

Заседания Дальбюро ИККИ проводились каждую неделю для решения плановых и оперативных вопросов. В период работы IV Пленума ЦК КПК собирались почти ежедневно.

На собраниях Дальбюро присутствовало до 11 человек, в том числе П. А. Миф, А. Ю. Гайлис, В. П. Малышев, И. А. Рыльский («Остен»), представитель Профинтерна С. Л. Столяр («Леон»), «мопровец» Джеймс Дольсен[17], два новых «тосовца» (сотрудники Тихоокеанского секретариата профсоюзов) – Ч. Крумбейн[18] и М. Каул[19] (направлены на работу в Шанхай по решению Политкомиссии Политсекретариата ИККИ от 23 декабря 1930 г.) и Я. М. Рудник.

Члены Дальбюро встречались до четырёх раз в неделю с разными членами ПБ КПК. Кроме того, «комсомолец» (представитель КИМа Г. М. Беспалов) и «профсоюзники» проводили встречи со своими китайскими товарищами. Состоялось несколько встреч с руководителями женского движения. Регулярно (раз в неделю) представитель бюро встречался с заведующим Агитпропа и редактором органа ЦК КПК, а также с заведующим Орготделом. И это ещё не всё – выделенный от Дальбюро представитель встречался еженедельно с руководителем Шанхайской организации КПК. Периодически проводились также встречи с работниками «военки» (Военной комиссии) и с большинством приезжавших из советских районов. Постоянно происходили встречи с «формозцем» (жителем Тайваня), японцем, корейцем, малайцем, соответственно выделенными членами бюро.

При такой интенсивности встреч, взаимных контактов людей разных национальностей, среди которых далеко не все имели навыки конспиративной работы, провал был только вопросом времени. Он мог прийти и со стороны китайской компартии.

Причём провал одного руководящего работника затронул бы всех, от членов Дальбюро до руководства ЦК КПК. Сама по себе работа в таком ритме, продолжавшаяся многие месяцы с бездумным пренебрежением требований конспирации, могла объясняться только теми тепличными условиями для подпольной деятельности, которые существовали в Шанхае на территориях международного сеттльмента и французской концессии.

В середине марта Гайлис сообщил Берзину, что работавший в Кантоне китайский коммунист «Калугин» – Хуан Дихун предал местных друзей и сообщил о бюро и что «его письма читал Чан Кайши». «Калугин» окончил военную школу Вампу и Коммунистический университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена в Москве. «Здесь же», в Китае, он начал учиться в Военной академии, из которой был отчислен в ходе проведённой «чистки» в 1930 г.

По решению Дальбюро Гайлис встретился с Хуан Дихун и удостоверился в его предательстве. Целесообразность такого шага, явившегося следствием коллегиального решения, вызывает большие сомнения. Слежки за собой, утверждал Гайлис, пока не замечал. «Пока», если вообще он мог выявить слежку. И даже тот факт, что после провала поездки в советский район он и его спутники перестали выходить днём на улицу, не менял положения вещей.

22 марта последовала реакция Центра. В связи с провокацией «Калугина» «хозяин» (видимо, И. В. Сталин. – Авт.) и «Михаил» (И. А. Пятницкий. – Авт.) считали необходимым Гайлису и Мифу прекратить работу максимально и, если нужно, совсем прервать всякие связи, отсидеться до возможного выезда. Окончательное решение о выезде должно было поступить дополнительно.

В письме Дальбюро в Исполком Коминтерна от 28 марта 1931 г. Миф вынужден был признать, что «…день ото дня работа становится всё труднее. Много людей знает о нас».

30 марта в Политкомиссию Политсекретариата ИККИ поступила через Зорге телеграмма, в которой сообщалось, что Дальбюро стоит перед опасностью новых предательств. В этой связи дальнейшее пребывание Гайлиса и Мифа было чрезвычайно опасным. Поэтому запрашивалось разрешение на отъезд, который по техническим причинам должен был состояться не позднее 20 апреля. Предполагался отъезд и других членов бюро. В Шанхае планировали оставить только двух его членов – И. А. Рыльского и Ч. Крумбейна.

Вопрос отзыва Гайлиса и Мифа, однако, не был в компетенции руководства Коминтерна. 2 апреля И. А. Пятницкий направил копию телеграммы И. В. Сталину и В. М. Молотову, которую сопроводил следующими рекомендациями: «Посылаю Вам, при сём, сообщение от Дальбюро ИККИ от 30.3.31. Можно ли дать указание о том, что Г[айлис] и М[иф] могут выехать? Я думаю, что надо дать согласие на отъезд. Пятницкий».

6 апреля Центр сообщил, что вопрос отъезда Гайлиса и Малышева решён положительно. Предписывалось выехать «возможно скорее», соблюдая при отъезде максимальную осторожность. Москва предостерегала от использования морского транспорта и рекомендовала добираться железной дорогой с посадкой за «пару» станций от Шанхая. Подобные указания по своей линии получил и Миф. Выезжать следовало «обязательно всем отдельно».

В апреле руководство Компартии Китая накрыло волной провалов. 9 апреля Гайлис докладывал Берзину о провале «внутренней связи» ЦК, аресте пяти курьеров и восьми работников аппарата ЦК и губкома («почти все с документами»).

Обстоятельства провала были следующие. 5 апреля при входе в помещение Всекитайской федерации профсоюзов был арестован заведующий Отделом связи ЦК КПК У Дэфэн. При нем были обнаружены письмо от китайских коммунистов из маньчжурской тюрьмы в МОПР, письмо провинциального комитета, письмо ЦК к Всекитайской федерации профсоюзов (ВФП), 1000 мексиканских долларов, адрес аньхойского провинциального комитета и расписки работников ЦК о получении зарплаты.

Непонятно, зачем с работников ЦК КПК, находившихся на нелегальном положении, надо было брать расписки и, получив их, носить с собой по городу. После ареста У Дэфэна полиция задержала ещё семь человек, явившихся в профсоюз для выяснения различных вопросов. Среди них были ответственный в ВФП за связь с профсоюзным активом, ответственный за связь с МОПР, работники отдела связи ЦК. Как выяснилось в ходе проведённого расследования, У Дэфэн знал адреса двадцати двух товарищей из аппарата ЦК, трёх – из провинциального комитета, четырёх – из ВФП и двух – из МОПР. Для локализации провала было решено сменить все помещения, известные арестованным. Если бы это могло помочь!

Аресты руководящих сотрудников КПК тем временем продолжались. Вследствие провала аппарата связи ЦК было арестовано ещё несколько партийных работников. Секретные материалы ЦК попали в руки японской полиции. Подтвердилось также, что китайской полиции известно о Мифе, Гайлисе и Малышеве.

Первые двое разными путями выехали из Шанхая 14 апреля, а Малышев – 18 апреля.

А. Ю. Гайлис, В. П. Малышев и Л. С. Фельдман в ходе пребывания в Шанхае сыграли определённую позитивную роль в перестройке военной работы Компартии Китая. В начале 1931 г. в результате усилий Военной комиссии ЦК КПК, в организации работы которой важную роль сыграли военные советники из Москвы, была установлена относительно стабильная курьерская связь с советскими районами, отдельные соединения китайской Красной армии были снабжены радиопередатчиками. Однако эти меры не могли радикально изменить серьёзный отрыв баз советских районов и частей Красной армии от общепартийного центра в Шанхае. Информация, которой располагали Политбюро ЦК КПК и Дальбюро, оставалась ограниченной и эпизодической. К тому же Гайлис, Малышев и Фельдман так и не решили поставленную перед ними задачу – проникнуть в советские районы Китая.

А провалы в китайской компартии тем временем не затихали.

Особенно критическое положение сложилось в конце апреля в связи с арестом кандидата в члены Политбюро ЦК КПК Гу Шуньчжана[20]. С ноября 1928 г. Гу был заведующим Специальным (Особым) отделом ЦК КПК. Существовавший аппарат довольно эффективно боролся «со шпионажем и провокацией в рядах партии» и проводил «деструктивную» работу в организациях и армии противника. Кроме того, этот отдел подыскивал квартиры для членов ЦК и ПБ, обслуживал заседания ЦК, ПБ, пленумов партии, комсомола и профсоюзов, ведал типографиями, складами литературы.

В своей работе Специальный отдел опирался на довольно хорошо налаженную информацию о деятельности противника, получаемую либо путём внедрения коммунистов на ответственные посты в гоминьдановские организации, либо используя личные связи некоторых ответственных лиц с работниками Гоминьдана. Позже была признана грубейшим просчётом в организации деятельности Специального отдела слишком большая централизация власти и, как следствие, информации в руках одного человека.

Арестовали Гу Шуньчжана 24 апреля в Ханькоу, куда он приехал, чтобы подготовить покушение на Чан Кайши (в начале апреля Гу благополучно сопроводил члена ПБ ЦК КПК Чжан Готао в 1-й корпус). В одном из городских парков его опознал провокатор: Гу давал там представления под видом бродячего фокусника (до вступления в КПК он занимался этим ремеслом в Шанхае). Дрогнув перед угрозой расстрела, Гу предпочёл «потерять лицо»: он перечислил все должности, которые занимал, и предложил свои услуги полиции, требуя перевода в Нанкин для беседы с Чан Кайши.

Уже в упоминавшихся «Правилах партийной конспирации» отмечалось следующее: «Необходимо иметь в виду, что при известном осторожном отношении к выбору работников предательство – редкое явление, пока работник не попал в руки противника. Но на допросе, в тюрьме и проч. известный, хотя и сравнительно небольшой, процент теряется и даёт показания, так или иначе раскрывающие конспирацию. Поэтому необходимо иметь за правило, что при аресте или пропаже работника следует не пользоваться средствами конспирации, известными арестованному (или пропавшему без вести). Кроме того, нельзя забывать, что при аресте кого бы то ни было могут быть найдены следы, наводящие на след конспиративной квартиры».

14 мая Зорге доложил, что «провокаторство Гу, повторяю – Гу (спросите у Фрейлиха), доказано». «В Нанкине из-за его показаний уже расстреляно 7 человек. 14 мая приезжает в Шанхай для дальнейшей провокационной деятельности». Гу выдал полиции все адреса и явки Политбюро ЦК, провинциального комитета КПК Цзянси. Только благодаря имевшейся связи в нанкинской полиции (имеется в виду Цянь Чжуанфэй) партия была оповещена о предательстве Гу раньше, чем китайской полиции удалось разгромить все известные предателю «партийные организации и звенья партийной работы», а по сути, обезглавить весь центральный аппарат КПК, находившийся в Шанхае.

Временно была приостановлена работа Политбюро ЦК КПК, провинциального комитета и всех отделов. Квартиры, известные Гу, а он знал все, были ликвидированы (по крайней мере, так доложили в Исполком Коминтерна). Деятельность издательского аппарата и связь с ним оказались нарушенными апрельскими арестами. «Остен» (Рыльский) обращался к Пятницкому с просьбой прислать из Москвы китайских товарищей, неизвестных арестованному. Срочно требовались деньги.

Результатом предательства явился арест в мае – июле 1931 г. более трёх тысяч китайских коммунистов, многие из которых были расстреляны. Жертвой предательства Гу стал даже генеральный секретарь ЦК КПК Сян Чжунфа. Он был арестован 21 июня 1931 г. во французской концессии французской же полицией, так как гоминьдановцам было запрещено действовать на этой территории, и передан местным китайским властям. Сян Чжунфа, не выдержав пыток, дал показания. Это, правда, не спасло ему жизнь: человека такого масштаба, даже сломленного, гоминьдановцы предпочли казнить 24 июня.

Месть коммунистов Гу Шуньчжану была страшной. Не будучи в силах покарать самого предателя (после ареста его перевезли в Нанкин, где он находился под усиленной охраной), бывшие товарищи вырезали почти всю многочисленную родню Гу, включая жену, тестя и тёщу. По одним данным – семнадцать, по другим – более тридцати человек. Пощадили только двенадцатилетнего сына. Спустя много лет один из исполнителей этой акции объяснил совершённое злодеяние тем, что в доме Гу часто проходили заседания высшего руководства партии и все домочадцы знали вождей КПК в лицо. Рассчитывать на молчание этих людей не приходилось. Что же касается самого Гу Шуньчжана, то он нашёл свой конец в декабре 1934 г. Гоминьдановцы сами казнили предателя, заподозрив его в двойной игре.

Череда провалов привела к потере связи Коминтерна с Дальбюро. 12 июня Центр сообщил в Шанхай Зорге, что «Большой дом» (Коминтерн) потерял связь с бюро. Ему предлагалось выяснить в осторожной форме «состояние его здоровья» и докладывать шифром. Одновременно предписывалось организовать через надёжного человека связь с Дальневосточным бюро, чтобы выяснить положение в советских районах и китайской Красной армии. Связь с Дальбюро должна была быть организована так, чтобы до шанхайской резидентуры не могли добраться спецслужбы.

16 июня в Москву поступила телеграмма, сообщавшая, что связь шанхайской резидентуры с Дальбюро налажена. Далее шёл текст за подписью «Остена» (Рыльского), адресованный «Михаилу» (Пятницкому).

«Остен» доложил, в частности, что приехал «Джек» – С. Райс[21], которого успели уже вызвать в американское консульство. В этой связи Рыльский просил отозвать «Джека», «…а то он только затрудняет положение». Далее следовало сообщение, последствия которого «Остен» не смог правильно оценить и поэтому ограничился единственной фразой: «Арестован связист Хенри». Речь шла об аресте шанхайской муниципальной полицией (полиция международного сеттльмента, руководимая англичанами) представителя ОМС в Китае – «Анри» (Рудника).

На следующий день Зорге сообщил Берзину для передачи Пятницкому, что «Генрих и Генриетта арестованы» 13 июня (на самом деле арест произошёл 15 июня). Зорге считал, что существовала опасность обнаружения полицией важных документов и что все сотрудники «Большого дома» скомпрометированы, исключая «Фрица» (Шмидта[22]).

Предполагалось, что «Остен» (И. А. Рыльский), положение которого Зорге расценивал как «очень опасное», пока остаётся в Шанхае, чтобы не потерять связь. Зорге просил прислать как можно быстрее кого-нибудь по линии ОМС.

«Фриц», он же Шмидт – сотрудник пункта ОМС в Харбине, – был вызван в Шанхай после провала Рудника. Удивительно совпадение фамилий и псевдонимов двух харбинских Шмидтов, одного – сотрудника советской военной разведки, а второго – Коминтерна. Только у сотрудника ОМС фамилия «Шмидт» была подлинная. Псевдонимы, по задумке их авторов, должны были говорить о принадлежности лиц, которым они давались, к немецкой нации. Отсюда «Фриц». На большее фантазии не хватило. Попадался, правда, и «Ганс», как было в случае с Максом Клаузеном. И опять-таки не в единственном числе.

20 июня Зорге передал из Шанхая для Пятницкого, что немецкий адвокат О. Фишер подтвердил конфискацию полицией документов, найденных в помещениях, которые Рудник арендовал. По словам юриста, достаточно было, чтобы бельгийский консул подтвердил подданство арестованного, в этом случае ему удалось бы выйти на свободу, иначе его должны были выдать китайцам. По утверждению авторов книги «Дело Рихарда Зорге» Ф. Дикина и Г. Стори, во время ареста Рудника было найдено два паспорта: бельгийский и канадский. Первый паспорт был якобы на фамилию бельгийца Нуленса.

И. А. Рыльский при получении германской визы должен был выехать «кругом домой», в противном случае предполагалось «спрятать» его. Вся связь с китайской компартией, за исключением передачи денег, временно была прервана. Одновременно с Рудником британской полицией в Сингапуре был арестован француз Жозеф Дюкру[23] (псевдоним «Дюпон», «Серж Лефранк»), инструктор Орготдела (Постоянная комиссия по работе в армии) ИККИ, отвечавший за организацию антиимпериалистической работы в армии и флоте иностранных государств.

Причин провала Рудника («Анри») могло быть несколько:

Первая – неконспиративная деятельность его самого и беспечность в организации связей с представителями КПК. Достаточно вспомнить телеграмму со ссылкой на «Рамзая» о том, что «дом Анри обложен полицией» и что смена Рудником своего местожительства «…при серьёзной слежке не гарантирует от провала».

Вторая – отсутствие конспирации в работе представителей ЦК КПК, с которыми поддерживал постоянную связь Рудник.

Третья – предательство Гу, который, несомненно, знал Рудника.

Четвёртая – провал Рудника мог поизойти в результате вскрытия полицией деятельности Дальбюро.

И, наконец, пятая – арест инструктора ИККИ Коминтерна Дюкру в Сингапуре. Среди его бумаг якобы были обнаружены телеграфные адреса и номер почтового ящика в Шанхае: «Хиланоул. Почтовый ящик 208». Расследование продолжила шанхайская муниципальная полиция, что привело её, опять-таки по предложенной муниципальной полицией официальной версии, к некоему «Хилари Нуленсу, учителю французского и немецкого языков». Весьма сомнительная и маловразумительная версия провала.

Соображения по поводу причин ареста Нуленса (Рудника) высказал и Зорге в «Тюремных записках»: «Арест произвела полиция шанхайского иностранного сеттльмента по требованию нанкинского правительства и передала его этому правительству. Нанкинское правительство арестовало руководителей КПК и из их показаний узнало о существовании и деятельности Нуленса, а в довершение всего и о местах, где Нуленс встречался с представителями партии. Нуленс и его семья были арестованы у себя в доме, где были обнаружены и конфискованы в качестве важных улик весьма секретные документы…»

Скорее всего, к провалу Рудника привела совокупность причин, каждая из которых могла явиться последней в чаше терпения шанхайской муниципальной полиции. В этой связи хочется отметить ещё раз, насколько всё-таки были благоприятны условия для деятельности Коминтерна в Шанхае, если процесс перехода количества в качество был столь продолжительным и, судя по всему, окончательно так и не состоялся до оккупации Шанхая японцами.

Обыск, проведённый на квартире Рудника, по версии шанхайской муниципальной полиции, ничего не дал, кроме ключа от английского замка. Как выяснилось в последующем, ключ был от квартиры в доме по адресу Нанкин-роуд, 49. В ходе проведённого на квартире обыска по указанному адресу были найдены документы шанхайского отделения Тихоокеанского секретариата профсоюзов, дальневосточного филиала Профинтерна и Дальневосточного бюро Коминтерна.

Часть документов была зашифрована. Однако в Библии и в книге «Три принципа Сунь Ятсена» были обнаружены ключи к шифрам, что позволило расшифровать часть документов. В данном случае использовались так называемые «книжные шифры», которыми и были найденные в Библии и книге. Шифрознаками являлись номера страниц, строк, мест в строках, где находились шифруемые буквы. Книжные шифры обладают определённой криптографической стойкостью. Тем не менее в «чёрных кабинетах», где дешифровали такие шифры, было подмечено, что шифрознаки, соответствующие большим номерам строк или мест в строке, обозначали, как правило, редко встречающиеся знаки открытого текста. Это была зацепка для раскрытия сообщения и поиска соответствующей книги. Дело в том, что, как правило, каждый корреспондент предпочитает находить в книге буквы, стоящие недалеко от начала строки или начала страницы. В противном случае подсчёт занимает много времени, и при этом увеличивается вероятность появления ошибки. Все эти сложности и соображения по поводу дешифрования найденных документов были сняты, так как были обнаружены ключи к шифрам.

Хотя полиции было уже известно о существовании Дальбюро Исполкома Коминтерна, ознакомление с документами открыло детали деятельности Бюро в Китае и степень распространения его влияния.

Провал представителя ОМС, как выяснилось в последующем, мог затронуть и шанхайского резидента. Один из находившихся в распоряжении Нуленса почтовый ящик имел номер 1077. В то время как, прибыв в Шанхай, Зорге арендовал почтовый ящик № 1062. Шанхайская муниципальная полиция, которая осуществляла наблюдение за почтовыми ящиками «Нуленса», установила наблюдение и за почтовым ящиком Зорге, и не только за ним, но и заодно за квартирой Рихарда на Вонгшоу-гарденз. Наблюдение продолжалось с июля 1931 года по январь 1932 года. Из полицейских рапортов за этот период следовало, что Зорге бывает дома очень мало, а когда бывает, «проводит время, играя с друзьями в шахматы». «Получает много телефонных звонков и очень осторожен, старается сделать так, чтобы его разговоры не мог услышать никто из его домашних». Не исключено, что полиция подозревала Зорге в принадлежности к Тихоокеанскому секретариату профсоюзов. Это могло быть и просто превентивным мероприятием. Как бы то ни было, своим поведением Зорге не дал оснований полиции заподозрить его в противоправной деятельности.

21 июня «Остен» через шанхайскую резидентуру получил телеграмму, составленную заведующим ОМС А. Л. Абрамовым по поручению Пятницкого: «Шнейдер просит перевести 1000 долларов адвокату, но он не указал имя, фамилию адвоката и из какой страны перевести эти деньги. Шнейдера с нашей клиентурой не связывать. Отвечайте этим же путём».

Под псевдонимом «Шнейдер» скрывался Фридрих К. Фейергерд («Фриц»), один из совладельцев компании «Метрополитен Трейдинг К», открытой при финансовом участии Коминтерна, по документам которого он проходил как сотрудник пункта связи ОМС в Шанхае в 1927–1928 гг. Шнейдер, коминтерновский аналог братьев Эммерсон (Гольпер), имел непосредственную связь с руководством ИККИ и оказывал финансовые услуги международному коммунистическому движению (в том числе использовался в качестве курьера) не безвозмездно.

23 июня Абрамов обратился с просьбой к Берзину послать указание в Шанхай, «чтобы Рамзай сделал всё возможное для освобождения Анри», оговорив, что «весь расход за наш счёт». Это свидетельствовало о том, что для руководства Коминтерна не являлось тайной назначение «Рамзая» по линии IV управления в Шанхай.

Центр, казалось, понимал всю опасность втягивания Зорге в операцию по спасению арестованных. В этот же день, когда поступила просьба из Коминтерна, в Шанхай ушла телеграмма за подписью «Старика»: «Большой дом очень просит помочь его заболевшим: нанять им рехтсанвалта (адвоката, нем. – Авт.), организовать питание в тюрьме, если можно, подкупить врачей. Все это по мере сил и возможности нужно делать, но чрезвычайно осторожно, через третьих лиц. Вы лично нигде не должны репрезентироваться, держать себя тени и не компрометировать себя. Если так дело нельзя поставить, лучше отказаться. Расходы покрывает большой дом, телеграфируйте ответ».

Однако, к сожалению, такой, безусловно, правильной позиции в части «держать себя в тени» сам Центр в дальнейшем не придерживался, бесконечно подталкивая Зорге к решению проблем, относившихся к спасению арестованных.

Как бы там ни было, Зорге, понимая (возможно, сразу и не до конца) порочность и опасность для него самого и резидентуры участия в этой операции и имея формальные основания от неё отказаться, пошёл на всё. Сказалось ли в этом шаге коминтерновское его прошлое, близкое знакомство с Пятницким и Абрамовым, или на его решение повлияло представление о партийном товариществе, или же это было проявление простого человеческого сострадания, но Зорге не смог отказаться от поставленной задачи. Согласился, возможно не сознавая на первых порах всю обременительность поставленной задачи и её опасность для деятельности нелегальной резидентуры. Видимо, и Центр изначально не представлял, во что выльется такая просьба.

Следствием провалов явилась длительная приостановка (почти до конца года) деятельности центральных органов Компартии Китая и представительства Исполкома Коминтерна (Дальбюро) в Шанхае. Вся последующая переписка Зорге с Центром показывает, что он принял на себя функции представителя ОМС, и не только в части затянувшегося спасения четы Рудник, но и на определённый, пусть непродолжительный, срок, временно, в части поддержания и передачи связей с китайской компартией. И такая ситуация возникала регулярно, каждый раз при смене коминтерновского «караула», вызванного очередным провалом.

В ситуации, связанной с освобождением четы Рудник, поражает безоглядная и порой абсурдная (с точки зрения последствий) забота руководства Коминтерна о судьбе «Анри» и его жены. Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала готов был пойти на любые расходы, бросать в «бой» всё новые силы, расконспирировать все структуры, прямо или косвенно связанные с ним, задействовать любые средства в международном масштабе, лишь бы освободить своих сотрудников из тюрьмы. Может быть, находясь в токийской тюрьме, Зорге считал, что и для его спасения принимаются если не такие титанические, то хоть какие-то усилия.

Основная проблема освобождения арестованных состояла в том, чтобы при неудачной попытке добиться их освобождения путём подкупа властей решить вопрос передачи Рудника с женой под юрисдикцию страны, которая пользовалась в Китае правом экстерриториальности, и не допустить передачи рассмотрения их дела в китайский суд. В этом случае можно было рассчитывать на мягкий приговор. Но для того, чтобы суд иностранной державы принял дело к рассмотрению, нужно было ещё доказать, что чета Рудников являлась гражданами этой страны. При передаче рассмотрения дела в китайский суд арестованным грозила в худшем случае смертная казнь, в лучшем – длительное тюремное заключение.

В уже цитируемых «Правилах партийной конспирации» имелся и специальный раздел «Меры после провалов», в котором, в частности, предписывалось следующее: «После провала необходимо доискаться до причины его и, если она оказалась следствием недостатков нелегальной организации, приложить все усилия к устранению возможности повторения подобного явления в будущем». И далее: «После массового провала, дающего основание заключить если не о предательстве, то, во всяком случае, о значительном раскрытии конспирации, следует в этой организации временно приостановить организационную работу». Организационная деятельность могла быть начата «…вновь по выяснении причины провала и строгой изоляции подозрительных членов организации».

«Правила партийной конспирации» включали в себя и рекомендации по поведению на допросе и под стражей. «Нелегальный работник, – отмечалось в этой связи в коминтерновском документе, – должен ясно отдавать себе отчёт в том, что, несмотря на все меры предосторожности, он может быть арестован. Поэтому он должен всегда быть твердо готов вести себя на допросе достойным образом, какими бы мерами ни пытались заставить его предать организацию». Арестованный должен был не только помнить, что своей стойкостью на допросе он нередко может добиться своего освобождения, «…но также, что он не вправе компрометировать авангард рабочего класса в глазах широких масс, ни предательством, ни взваливанием „вины“ на других, ни заявлением, что работал несознательно („за плату“ и т. д.)».

Вопросу поведения арестованных коммунистов на следствии и суде были посвящены и директивные указания Секретариата ИККИ от 1927 г. В указаниях, в частности, подчёркивалось: «Необходимо наперёд поставить в известность товарищей, какими правами располагает задержанный или арестованный на основании существующих законов: после какого срока обязательна передача полицейскими властями судебным, вызов прокурора, право на общение с семьёй, допущение защитника и т. д.». Указания регламентировали и основные правила при даче показаний: «а) Не оговаривать других лиц, не давать сведений о деятельности партии и др. организаций; б) Если с арестованным захвачен компрометирующий других товарищей материал, надо стремиться локализовать дело, быть осторожным в показаниях, чтобы не дать следствию данных для привлечения других… Во всех таких случаях особенно важно действовать по указаниям партийного комитета».

В директивных указаниях обращалось также внимание, что одним из первых и трудных вопросов, который должен был решить арестованный: заявлять или нет о принадлежности к партии? В этой связи рекомендовалось не отрицать таковую принадлежность, когда налицо все данные, а, наоборот, «…твердо, без колебаний заявить о своей принадлежности к партии и готовности стоять в ее рядах до конца…»

Насколько арестованный Рудник был поставлен в известность, какими правами после ареста он обладал, сказать трудно. Однако признавать принадлежность к Коминтерну, а значит – к партии, он не собирался, несмотря на всю её очевидность.

25 июня Пятницкий распорядился, чтобы «Леон» (Столяр) и «Остен» (Рыльский) выезжали домой любыми путями.

В тот же день Исполком Коминтерна потребовал от Шанхая сообщить немедленно фамилию, под которой сидят «Анри» (Рудник) и его жена. Получается, что Отдел международных связей ИККИ не имел представления, под какой фамилией в Китае работал их представитель Рудник. Из ответной телеграммы Зорге следовало, что Рудник был арестован с бельгийским паспортом.

В конце июня Зорге доложил, что немецкий адвокат Фишер не сможет взять на себя защиту в первой инстанции, «но гарантирует перенять апелляцию». Подобные услуги должны были стоить больших денег, и, вероятно, выделенной на это тысячи могло не хватить. «Как далеко можем идти?» – запрашивал Зорге. По мнению Фишера, дело тянуться будет довольно долго. Необходимо было подтвердить гражданство Бельгии, а для этого требовались усилия Центра, и немалые. Фишер рекомендовал, чтобы действительная особа бельгийского паспорта «Анри» исчезла из Бельгии.

Бельгийский консул не признал подданства «Анри», и дело должно было быть передано в китайский суд.

О подкупе говорить было пока ещё рано. Для суда первой инстанции, по докладу Зорге, имелось две кандидатуры. Уже был найден китайский адвокат, который потребовал 1800 «амов». Нужны были деньги и на взятки. Зорге просил Москву дать немедленный ответ.

По рекомендации Фишера остановились на китайском адвокате «Вильгельме». Он работал вместе с Фишером в адвокатской конторе с названием «Муссо, Фишер и Вильгельм».

Из телеграммы следовало, что Рудник был арестован с бельгийским паспортом. Теперь оставалось подтвердить гражданство Бельгии, а для этого требовались усилия Центра, и не малые.

В дальнейшей переписке с Центром «Анри» и его жена будут называться «больными», тюрьма – «больницей», адвокаты – «врачами», а мероприятия по их освобождению (оплата услуг адвокатов, подкуп чиновников и консульских работников и т. д.) – «лечением».

27 июня 1931 года «Рамзай» сообщал в Москву: «Остену удастся выехать кругом только 1 июля. Рейс выезжает 27-го. Остаётся его жена („Остена“. – Авт.) для денежной связи с китайскими товарищами. С ней держим связь. Француз (Дюкру. – Авт.) в Сингапуре получил 18 месяцев, с ним 16 малайцев, их сроки неизвестны. 23-го арестован секретарь политбюро Сян Чжунфа, выдан китайцам. По газетным сведениям, выдал разные вещи и расстрелян, но товарищи сомневаются в его предательстве. Москвин (Чжоу Эньлай, с 1928 г. член ПБ ЦК КПК. – М.А.) и Голубев (Чэнь Шаоюй[24], член ЦК КПК. – Авт.) предложили перевести целое политбюро в сов[етский] район, но восточн[ое] бюро отклонило. …Бельгийский консул не признал подданства Генри [Анри]. Дело пойдёт перед кит[айским] судом. Нужен китайский адвокат, который требует 1800 амов, кроме этого нужны взяточные деньги. Немедленно срочите, согласиться ли на эти условия. Фишер тот самый, что на Сычуань род, выехал 27 через Сибирь, направляясь в Европу. Адвокат Анри (Фишер. – Авт.) требует 2000 амов. Есть виды, что жену выпустят за 400 иен. (? – так в тексте. – Авт.)».

Выехать из Шанхая 1 июля «Остену» не удалось.

30 июня Абрамов адресовал в IV Управление телеграмму для последующей передачи следующего содержания: «Тов. Берзину. Прошу сообщить срочно нашим: средства на лечение Анри будут. Сообщите приблизительно, сколько понадобится. Не дожидаясь ответа, авансируйте расходы на их защиту. Срочите немедля, под какими фамилиями Анри и жена в больнице. Привлеките спокойно подходящих врачей, лечение ведите всеми способами. О последующем ставьте регулярно нас в известность».

Из «наших» в то время в Шанхае кроме «Остена» (Рыльского), который жил в ожидании ареста, оставался лишь «Рамзай».

3 июля Пятницкий обратился к Берзину с очередной просьбой: «Прошу сообщить Рамзаю в Шанхай: Алисе (жене „Остина“. – Авт.) немедленно выехать Москву западным путём. Деньги пусть оставит вам. Сохраните возможные связи с китайцами. Срочите, можно ли и каким путём через Вас восстановить связи с китайцами нашим выезжающим новым товарищам».

В этот же день, 3 июля, Пятницкий обратился к Берзину ещё с одной просьбой – надо было срочно восстанавливать высший орган компартии, выводить из-под удара полиции оставшихся на свободе руководителей КПК, укреплять политическое руководство в советских районах. Телеграмма начиналась уже известными словами:

«Прошу сообщить нашим в Шанхай следующее (здесь и далее выделено мной. – Авт.): Москвину (Чжоу Эньлай. – Авт.) и Голубеву (Чэнь Шаоюй. – Авт.) рекомендуем выехать в соврайоны и работать там в качестве членов бюро. Если проезд опасен, оба должны выехать верным путём в Москву. Во всяком случае, принять все меры к полнейшему обеспечению их сохранности.

Создайте временное Политбюро. В состав последнего могли бы войти Лофутан (Лу Футань, кандидат в члены ПБ ЦК КПК. – Авт.), Воровский (Хуан Пин[25], кандидат в члены ЦК КПК. – Авт.), Цайхосян (Цай Хэсэнь, член ПБ ЦК КПК с 1931 г. – Авт.), Люшаочи (Лю Шаоци[26], член ЦК КПК. – Авт.), Измайлов[27] (Чжан Вэньтянь, член ЦК КПК с 1931 г. – Авт.), Погорелов (Цинь Бансянь, член ЦК КПК с 1931 г. – Авт.) и Лю. Можете, конечно, внести изменения и дополнения, сообщив нам окончательный список. Местопребывание временного Политбюро, если нельзя в Шанхае, перенесите в Тяньцзин, Пекин или Харбин, приняв меры к сохранению связи с нами. Срочите передачу этой директивы адресатам».

До происходящих событий в советские районы выехали члены Политбюро ЦК КПК Чжан Готао (апрель 1931 г.) и Сянь Ин (в октябре 1930 г.).

Основную роль в передаче этой, предыдущих и последующих директив вынужден был сыграть сам Зорге, которому было просто некому поручить выполнение этой ответственной задачи. А времени было в обрез, и список был немалый, да к тому же шла охота на «Остена» (Рыльского). Трудно переоценить значение телеграмм, переданных в те критические недели через шанхайскую резидентуру, и роль «Рамзая» в этой передаче.

Временное Политбюро ЦК КПК было сформировано. В него вошли прежние члены Политбюро Чэнь Шаоюй, Чжоу Эньлай, рекомендованные Москвой Лу Футань, Ло Фу (настоящая фамилия Чжан Вэньтянь), Бо Гу[28] (настоящая фамилия Цинь Бансянь) и Ли Чжушэн (русский псевдоним «Славин»), Чэнь Юнь (настоящая фамилия – Ляо Чэньюнь), Кан Шэн[29] (он же Кон Син, настоящая фамилия Чжан Цзункэ). Бо Гу, Ло Фу и Ли Чжушэн, не будучи членами ЦК, были введены в состав временного Политбюро. Все они учились в Коммунистическом университете трудящихся Китая в бытность ректором университета П. А. Мифа. Цай Хэсэнь к этому времени был схвачен в Кантоне и замучен гоминьдановцами.

Все эти люди, за исключением Лу Футаня и Ли Чжушэна, переметнувшихся на сторону Гоминьдана, будут в дальнейшем занимать ведущие позиции в партийном и государственном строительстве Китайской Народной Республики.

У исследователей не возникает сомнения, что состав временного Политбюро ЦК КПК был сформирован по указанию представителя ИККИ «Остена» (Рыльского) на основе директив Исполкома Коминтерна.

Однако представляется, что в той обстановке Зорге не мог оказаться в стороне от создания временного высшего партийного органа Компартии Китая и ограничиться только ролью (даже очень ответственной) «почтальона». Памятуя его предложения о «совершенной смене, по крайней мере, верхов коммунистического аппарата», вчерашний коминтерновский работник Рихард Зорге, как думается, внёс свои коррективы и дополнения в предложенный Москвой список кандидатов.

Именно в эти дни Зорге познакомился с Чжоу Эньлаем, возглавлявшим Военный отдел ЦК и курировавшим Специальный (Особый) отдел, и Чэнь Шаоюем, который останется в истории Компартии Китая и Коминтерна под псевдонимом «Ван Мин» (выехал в Москву в конце сентября 1931 г.). Не могло не состояться и знакомство Зорге ещё с двумя членами временного Политбюро ЦК КПК – Кан Шэном и Чэнь Юнем. Оба они входили в состав руководства Специального отдела ЦК, причём Чэнь Юнь, 28-летний шанхайский печатник, являлся его заведующим.

После предательства Гу Шуньчжана Спецотдел ЦК был немедленно реорганизован. В его новой структуре было создано три основных отдела, отвечавших за «парттехнику», «работу в армии» и «борьбу с провокацией». Под «парттехникой» понималось обеспечение связи с советскими районами и Дальбюро ИККИ, подбор конспиративных квартир для руководства компартии, «обслуживание» – обеспечение безопасности заседаний ЦК, Политбюро, пленумов партии и т. д.

Вскоре Чжоу Эньлай в качестве члена Политбюро ЦК КПК выехал в Центральный советский район.

5 июля «Остен» (Рыльский) доложил «Михаилу» (Пятницкому) через «Рамзая», что из-за того, что «Маргарита» «тревожена полицией», она должна была выехать 4 июля в Геную. «Маргарита» – Маргарет Каул, была сотрудницей ТОС в Шанхае с начала 1931 г. Поэтому Рыльский вынужден был отложить собственный отъезд и остаться в Шанхае. Он просил срочно прислать человека, только тогда он мог выехать: «без никого» нельзя было оставить китайцев – складывалось очень тяжёлое положение. А для себя Рыльский потребовал «сапог» (паспорт) «немедленно».

В 10-х числах июля «Рамзай» получил телеграмму от «Старика»: «Сегодня газеты сообщают о переводе Анри и жены в кит[айскую] больницу, что может кончиться смертью. Большой дом просит принять все меры по освобождению Анри, не стесняясь в средствах. О возможных мероприятиях и перспективах телеграфируйте».

17 июля Рамзай, наконец, ответил на запрос Центра, под какой фамилией находились «больные» в тюрьме: «т. Михаилу. Из Бельгии ответили, что паспорт за № 21382 на имя Вандеррусен /?/ (так в тексте. – Авт.) настоящий, но данное лицо проживает в Бельгии. Срочно проверьте правильность этого и в данном случае попробуйте, чтобы исчезло, и постарайтесь это сообщение изменить.

Адвокату нужно немедленно для подкупа суда 10 000 амов. Срочите согласие и переведите деньги. Авансировать не из чего. Суд 3 августа».

Шанхайская муниципальная полиция арестовала Рудника как Хилари Нуленс. По отдельным утверждениям, при аресте у Рудника нашли два паспорта – бельгийский и канадский. Возможно, Нуленс и была фамилия по канадскому паспорту. Как таковая, эта фамилия ни разу в шифрпереписке 1931 г. не прозвучала. Первой перед властями международного сеттльмента Шанхая была озвучена фамилия Вандеркрюйссена, бельгийского подданного. Вместе с тем и китайская пресса, и Сун Цинлин, вдова Сунь Ятсена, и Чан Кайши изначально идентифицировали представителя ОМС в Шанхае как Нуленса. Фамилия «Нуленс» («Нулэнс») была озвучена в коминтерновской переписке 1932 г. и в последующие годы, равно как и фамилия «Руэгг», которая, как мы увидим, появилась далеко не сразу.

Тем временем помощником начальника IV Управления В. Х. Таировым была получена телеграмма от заведующего ОМС Абрамова: «Прошу срочно сообщить Рамзаю от Михаила:

21 июля из Москвы выехало лицо со специальным заданием содействовать лечению Анри. Информируйте его о положении Анри и нужные связи. Содействуйте ему полностью. Звать его Адольф Майер, австриец. Остановится в Палас Отеле. Если не найдёт там комнаты, будет 3, 4 и 5 августа (файф-о-клок) находиться в ресторане Палас. Подтвердите прибытие. Прошу ни на йоту не ослаблять Вашей заботы по лечению Анри».

Германа Зиблера, по паспорту Адольфа Майера, Рихард Зорге хорошо знал, поэтому не требовались пароль и отзыв. В дальнейшей переписке Зиблер-Майер проходил под псевдонимом «Герман».

21-го же числа из Москвы в Шанхай выехал «временный омсовец». Он, как и Майер, должен был остановиться в «Палас Отель», где он должен был «искать Шмидта». Для облегчения контакта «временный омсовец» имел при себе «фото ребёнка и паспортную фамилию Шмидта». Вероятно, «фото ребёнка» выступало в качестве опознавательного признака. Псевдоним приезжего был «Малей» (Малли). При этом он не должен был «связываться со Шнайдером». Под псевдонимом «Малей» скрывался Карл Лессе[30].

Итак, в один день из Москвы выехали два посланца по линии Коминтерна, которые следовали в один и тот же пункт и должны были остановиться в одном и том же отеле, только встречать их должны были разные люди – Зорге и Шмидт. Шмидт, который являлся сотрудником пункта ОМС в Харбине, ещё только должен был повторно прибыть в Шанхай, но к назначенному сроку в городе так и не появился.

25 июля Центр уведомил «Рамзая»: «Большой дом для сидящего ассигнует до пяти тысяч амов. Предлагают пока использовать все наличные средства. Приезжающие собой везут деньги для этой цели. От адвоката старайтесь получить возможные гарантии».

Перед самым приездом посланцев Москвы Рыльский сообщил, что Шмидт давно уже уехал обратно. Поэтому он просил инструкций, как найти «приезжающего ОМС» – «Малея» и сообщить фамилию, под которой тот прибывает в Китай. «Можно ли его будет найти через приезжающего одновременно к соседям Германа?» – задавал вопрос Рыльский. Однако разведупровец «Герман» на сей раз ехал не к «соседям» (к сотрудникам военной разведки), а по делам «Большого дома».

5 августа Коминтерн информировал, что приезжающий «Малей» «Германа» не знает.

«Малей» (Карл Лессе) тем временем уже 2 августа был в Шанхае. Здесь состоялась его встреча со старыми знакомыми. Вот что об этом писал Макс Клаузен: «Однажды я вместе с Зеппелем отправился в отель Мюнхен встретиться с Карлом Лессе, который руководил нашей коммунистической ячейкой в Гамбурге, перед моим отъездом в Москву. У Карла Лессе была забавная легализация. Он продавал лекарства от [Leрra sickness] болезни в китайских провинциях. В это дело не верил он сам». Lepra – проказа по латыни.

С помощью Зорге и «поляка Джона» (Стронского[31]) приезжие коминтерновцы установили связь с «Остеном» (Рыльским).

В 20-х числах июля Центр уведомил Зорге, что «Большой дом» ассигнует «для сидящего» до пяти тысяч «амов». Предлагалось пока использовать все имевшиеся наличные средства. Приезжавшие должны были привести с собой деньги для этой цели. От адвоката требовалось получить возможные гарантии. В тот же день через Зорге от Рыльского потребовали сообщить, «…какие связи сохранились с корейцем, малайцем, индокитайцами и другими вне Китая», а также какие имелись возможности для возобновления всех связей.

6 августа Зорге сообщил в Москву Таирову: «Остен дольше не может оставаться. Выедет 14-го пароходом кругом. Вызвал телеграфно Шмидта. Просит нас временно перенять связи с китайцами. Срочите нам решение или большой дом даст другие инструкции. Срочно ответьте». Рыльский отплыл из Шанхая на немецком пароходе, как и было запланировано, 14 августа.

К тому времени Большой дом ещё 3 июля дал «добро» Рамзаю на сохранение связи с китайцами. Итак, в критический момент многократного провала, который потряс до основания и ЦК КПК и Дальбюро ИККИ, когда под угрозой находились связи с компартией, шанхайская резидентура Рамзая пусть временно, пусть ненадолго, но переняла эти связи, не дала оборваться нити, соединявшей Коминтерн с КПК. Более того, Зорге вынужден был поддерживать связь и с отделением ОМС в Харбине.

А в деле с арестованными появилась новая интрига. 1 августа Таиров сообщил Рамзаю: «Большой дом просит, чтобы он историю со швейцарскими документами сейчас же приостановил. До нашего указания ему не следует ничего предпринимать…». На смену бельгийскому готовился швейцарский вариант. Однако об этом до сих пор никакой речи в переписке не было.

Возможно, этот вариант вводился Коминтерном помимо Рыльского и Зорге из-за Шнейдера (Ф. К. Фейергерд), находившегося в тот момент в Шанхае. Зорге предписывалось осторожно выяснить положение Шнейдера. Подобное указание можно объяснить только тем, что от «Анри» (Рудника) могли выйти на (Шнейдера) Фейергерда, так как «Чайна Трейдинг Ко» тесно сотрудничала с берлинской компанией (если не являлась её филиалом), которую тот представлял.

6 августа ещё Герман доложил «срочно Михаилу»: «Задержать историю со швейцарским документом не возможно. Швейцарский консул послал уже запрос своему правительству. Срочите разъяснение».

На следующий день поступил ответ из Москвы: «Шанхай. Рамзаю для Германа. Из Швейцарии сообщают о поступившем уже туда запросе из Вашего города. Мы примем все меры, чтобы был положительный ответ и чтобы нейтрализовать родных. Мы дали Вам 1-го указание приостановить швейцарскую публикацию, ибо лицо было обнаружено недалеко от Швейцарии.

С Б. будут большие трудности, когда дело появится в печати. Предпочли бы ещё переменить на другого, которого надеемся ещё найти. Всё же примем все меры. Михаил».

Под Б., возможно, имелся в виду швейцарец Бере, фамилией которого, на сей раз, назвался Рудник. Весь вариант, слепленный наспех, не выдерживал первой проверки. А уже готовилась международная кампания в защиту Анри с женой.

В очередной телеграмме Рамзаю уже для «Германа», только что прибывшего в Шанхай Адольфа Майера, констатировалось:

«Б. не только находится вблизи родного города, но его родители находятся в той же стране. Если даже первый акт будет благополучно закончен (сообщат, что такой имеется), то газетная кампания может заставить Б. и его родных сообщить о фальши. Мы принимаем меры к нахождению в нашей стране годных для этого людей с обеспечением всего. Сообщите, возможно, ли будет применить новую комбинацию? Швейцарская комбинация была затеяна без достаточной подготовки. (Она может принести много вреда. Что же теперь можно сделать? Возможно ли купить владельца и его родных и как приступить к этому? Опасность и в этом случае имеется. Они могут сообщить властям ещё до того как они что-либо узнают из прессы или от властей. – Все зачёркнуто в первоначальном тексте. – Авт.) Какой можете дать совет? Попытайтесь подкупить какого-либо консула. Абрамов».

Телеграмма свидетельствовала об отсутствии в Москве чёткой линии поведения в сложившейся ситуации.

10 августа Майер сообщил для Пятницкого: «Второе постановление суда, что если не швейцарцы, то выдать китайцам. Из Швейцарии получили пока положительный ответ, но ещё проверят фотографии больных. Другие комбинации поздны. Если не оправдаются швейцарские документы, то больные погибли».

Для спасения арестованных Коминтерном задействовалась «тяжёлая артиллерия». В этот же день, 10 августа, в Шанхай поступила «кричащая» телеграмма из Москвы:

«Рамзаю для Германа. Примите все возможные меры к спасению обоих из рук палачей. Одновременно пусть Вильгельм (китайский адвокат. – Авт.) обратится сейчас же к приезжающей Сун Цинлин, жене Сунь Ятсена, которая выехала 1-го из Берлина, с настоятельной просьбой спасти обоим жизнь. Она его по всей вероятности примет».

В очередной телеграмме Зорге для Майера сообщалось, что Б. не только оказался вблизи своего родного города, но и его родители находились там же. Высказывалось опасение, что планируемая газетная кампания могла заставить Б. и его родных сообщить о фальсификации. В этой связи Москва выясняла, возможно ли будет применить новую комбинацию. Швейцарская комбинация, как оказалось, была затеяна без достаточной подготовки и могла принести много вреда. Запрашивались предложения, и предлагалось попытаться подкупить «какого-либо консула».

Телеграмма свидетельствовала о полной растерянности в Москве. Да и какой совет мог дать Зорге, находившийся в Шанхае, – подкупить настоящего владельца паспорта и его родных и подсказать, как приступить к этому? Новый вариант готовился явно второпях.

12 августа Рамзай отправил телеграмму «для Михаила»: «Герман просит перевести ему деньги. Ребёнок больных называется Джими, ему три года, а не семь. Фридман сообщает, что фотография уже в дороге из Швейцарии для здешнего консула. Международная пресса должна соединить выдачу больных с историей англичанина Торбурна».

Англичанин Торбурн был убит в июне по личному приказу командира нанкинского гарнизона Ку Чиньлуна.

13 августа из Шанхая была отправлена телеграмма: «Вчера вечером больные выданы кит[айским] военным властям. Скотланд-ярд нашёл, что Б. работает в Брюсселе. Швейцарский консул отказался. Дайте инструкцию».

14 августа в Шанхай от ИККИ поступили очередные инструкции, которые следовало передать «больным». Рудник должен был продолжать выдавать себя за швейцарца со следующей краткой биографией: «Имя: Пауль. Фамилия: Кристен. Год рождения: 7.IX.1897 г. Первая профессия – обойщик; вторая – сельхозраб., сейчас – безразлично. Родился в Энерт Моос у Станс. Там же учился. Рекрутеншуле с IX по XI 16 г. в горном батальоне… В марте 1924 г. переехал в СССР. Оттуда якобы нелегально поехал на Восток. 8.II.1924 г. женился. Жена – Эльза, урожденная Вебер из Менцикоха…»

Сами Кристены находились в то время в Советском Союзе. Их родные в Швейцарии готовы были подтвердить, что на фотографиях, которые поступят из Шанхая, изображены именно они, и, более того, сами тоже обратятся к Сун Цинлин. В действительности родственники Кристенов ещё пребывали в неведении о той роли, которую им отводил Коминтерн.

Определить время введения очередной комбинации предоставлялось Майеру с Зорге.

Текст телеграммы был написан от руки, малоразборчивым, корявым почерком. Поэтому при передаче сам текст не мог быть воспроизведён без искажений. Нетрудно представить, какие искажения были внесены при шифровании в Москве в этот текст, от которого зависела жизнь двух человек.

Биографии Кристенов следовало ещё передать «больным», и сделать это мог только китайский адвокат и только в том случае, если военный суд допускал к участию в судопроизводстве адвокатов. Москва же надеялась, что родители Кристенов признают в арестованных в Шанхае своих детей, и тогда планировалось поднять большой шум в прессе с требованием освобождения и т. д.

15 августа «Герману» через «Рамзая» поступила новая телеграмма от Михаила: «…Срочите, связались ли с известной Вам китаянкой, которую впредь будем называть Лия, повторяю Лия. Михаил». В последующей переписке Зорге использовал этот псевдоним.

Сун Цинлин, вдова Сунь Ятсена, родилась в 1893 году и принадлежала к влиятельной в Китае семье Сунов. Отец четверых детей Чарльз Сун сделал состояние на торговле Библией. Сестра Сун Цинлин, Сун Мэйлин, являлась женой Чан Кайши. Её другая сестра, Сун Айлин, была замужем за крупным шэньсийским финансистом Кун Сянси, имевшим отдалённое отношение к клану самого Конфуция, а брат, Сун Цзывэнь, в 1928–1931 гг. был министром финансов нанкинского правительства, в 1929–1931 гг. – заместителем председателя Исполнительного юаня. Все четверо детей Чарльза Суна получили образование в США. Пасынок же Сун Цинлин, Сунь Фо, занимал видные государственные посты – в 1929–1931 гг. был министром железных дорог, заместителем Председателя Экзаменационного юаня. Женитьба на Сун Мэйлин укрепила позиции Чан Кайши не только в Гоминьдане, но и в Китае в целом.

Сун Цинлин была не только вдовой Сунь Ятсена, но и известным политическим и общественным деятелем. С 1926 по 1945 гг. она являлась членом ЦИК Гоминьдана, с марта по июль 1927 г. – член Политсовета ЦИК Гоминьдана, член Уханьского правительства, с 1927 г. – Почётный председатель Антиимпериалистической лиги, а с 1932 по 1933 гг. – председателем Исполкома Китайской лиги защиты гражданских прав. Она имела широкие связи в правительственных, партийных и армейских кругах. Так, она поддерживала тесные отношения с Цай Тинкаем, командующим 19-й армией, дислоцируемой в Шанхае и его окрестностях. К этому следует добавить, что Сун Цинлин была не только видным левым деятелем в Гоминьдане, но и являлась очень богатой женщиной.

С осени 1927 г. по лето 1931 г. она находилась в эмиграции.

Учитывая высокий авторитет Сун Цинлин в Китае, её тесные связи со времён Сунь Ятсена с руководством Коминтерна, Чан Кайши использовал её как канал доведения своей позиции до руководства Советского Союза, а также и до китайских коммунистов. Так, через неё ЧКШ сообщал Москве о своем желании дать толчок переговорам по нормализации советско-китайских отношений. Сун Цинлин сыграла одну из ведущих ролей в создании единого антияпонского фронта между Чан Кайши и коммунистами. Так, в 1936 году Сун Цинлин в ответ на личную просьбу Мао Цзэдуна передала последнему для Красной армии собственных 50 тысяч долларов. По другой версии она выступила лишь в качестве передаточного звена между Мао Цзэдуном и ИККИ, а переданные деньги принадлежали Коминтерну. Учитывая привилегированную позицию свояченицы, Чан Кайши не только смотрел «сквозь пальцы» на её связи, но и, как представляется, поощрял их. И более того, поддерживал в безопасности каналы такой связи, оберегал их от провала. Знал ли он, что передаточным каналом в ряде случаев являлась военная разведка, а не Коминтерн?

Коминтерн же сначала через «Германа», а в последующем через «Рамзая» пытался использовать её как агента влияния в решении сначала частного вопроса спасения арестованных, а потом в 1936–1937 гг. для наведения мостов между коммунистами и Чан Кайши. Уже тогда Зорге понял, какую неоценимую пользу могут принести люди такого калибра и какое влияние они могут оказать на ход событий.

Со временем Зорге включит Сун Цинлин в число своих «лучших связей». Несомненно, никаким агентом она не являлась, что прекрасно понимал и сам Рамзай. Никакого отношения к агентуре она не имела, да и не могла иметь, а передавала Зорге информацию на доверительной основе.

Сумела подружиться с вдовой Сунь Ятсена и Агнес Смедли, и знакомство их могло состояться ещё в Берлине. Однако Рамзай познакомился с вдовой Сунь Ятсена самостоятельно в ходе решения вопросов, относившихся к освобождению арестованных.

Тем временем Коминтерн переправил в IV управление новые предложения: Берзину для Зорге: «Необходимо принять все меры к установлению дальнейшего контакта с консулом, дабы он подтвердил фото наших. Даём новую комбинацию: фамилию Б. больные взяли, не желая огорчать своих родителей». Конечно, это была не комбинация, а плохая мина при плохой игре.

Обмен телеграммами проходил чуть ли не ежедневно.

В ИККИ рассчитывали также на то, что вдове Сунь Ятсена удастся смягчить участь обвиняемых.

Сун Цинлин, как и следовало ожидать, обещала сделать все возможное. Как выяснилось, китайский адвокат «Вильгельм» к «больным» доступа не имел, но предложил вместо себя человека, который якобы за 3500 «амов» мог быть допущен к арестованным. Военный же министр потребовал взятку в 200 тыс. иен, гарантируя тогда жизнь чете Рудников.

А из Шанхая по согласованию с Москвой, наконец, после неоднократного откладывания отъезда готовился уезжать «засвеченный» «Остен» (Рыльский). Связи с китайскими коммунистами предполагалось передать представителю ОМС в Харбине Шмидту, если он останется в Шанхае. В противном случае связи должен был взять на себя «Малей» (Карл Лессе), пока из Москвы «не пришлют человека». В ИККИ рассматривалась также возможность временной передачи связей Зорге. У самого Зорге такая перспектива не вызывала особого энтузиазма.

Состояние же дел на месте у представителей Коминтерна было довольно плачевное. Из-за «харбинских дел» и положения в Шанхае принятие связи с китайцами для Шмидта представлялось невозможным. Больше месяца оставаться в Шанхае он не мог. Из-за отъезда Рыльского и позднего прибытия Шмидта Зорге вынужден был бы поручить одному из сотрудников резидентуры или агенту перенять связь с китайскими коммунистами, что означало, по признанию Зорге, полную изоляцию «нашего работника» от резидентуры, и дальнейшее продолжительное поддержание таких связей ставило под вопрос его обратное возвращение на «нашу работу».

А из Исполкома Коминтерна через резидентуру Зорге потребовали от Шмидта, который всё ещё находился в Шанхае, выяснить, передал ли Шнейдер «…десять тысяч амов, доставленных его женой?» Деньги предназначались китайским коммунистам.

«Десять тысяч переданы давно, ещё Остеном (И. А. Рыльским. – Авт.). Шнейдер ведёт себя сумасшедше: не хочет никого знать и никаких денег. Говорит, что уедет в Японию. Предупреждаем, как бы не вышла история», – докладывали 20 августа из Шанхая «Шмидт, Малей и Рамзай». Срочно курьером запрашивались деньги.

Представитель харбинского пункта связи ОМС Шмидт попал в поле зрения полиции ещё в свой июньский приезд в Шанхай. Но, тем не менее, вопреки соображениям конспирации он опять был вызван в Шанхай. «Спустя некоторое время он снова вернулся, но был без работы, – отмечал „Малей“ (Лессе). – В отеле „Палас“ двое венгерских служащих явно заинтересовались характером его деятельности и пр. Кроме того, мы были без денег, поэтому вдвоём там (в отеле. – Авт.) дальше жить было невозможно. К тому же его предприятие в Харбине („Шмидт энд Ко“. – Авт.) также оказалось без денег, и каждые два дня в Шанхай оттуда приходили письма».

Однако в Харбин Шмидт был отправлен отнюдь не сразу.

В отчёте о работе в Китае, написанном уже в Москве 14 января 1932 г., Лессе отмечал о своём пребывании в Шанхае следующее: «Люди [из] в[оенной разведки], учитывая специфику своей работы, не хотели больше поддерживать связи с Китайской [ком]партией. Я повременил с налаживанием контактов ещё несколько недель, чтобы немного ознакомиться с положением дел и лишь затем их установить». И эта пауза, по словам самого писавшего, продолжалась до 10 октября.

22 августа в Шанхай за подписью «Михаила» ушла телеграмма:

«Тов. Рамзаю для Германа. Родители дали согласие, то есть родители опознают фотографии обоих. Срочите, успели ли передать больным вторую комбинацию. Передачу комбинации и все к ней дополнения необходимо провести через адвоката. О второй комбинации поставьте в известность Лию». Речь шла о комбинации со швейцарцами по фамилии «Кристен».

В этот же день, 22 августа, Зорге сообщил о результатах встречи с Сун Цинлин – «Лией»:

«Чан Кайши отрицает Лие, что больные убиты, пробует вынудить от Лии политические концессии за обещание больным. Да, наши старания в Нанкине получить доводы, что больные живы, не удались, скептически смотрим на утверждение ЧКШ. Герман имеет связь со швейцарским консулатом, просит, чтобы родители больных послали депешу швейцарскому консулу с опасением, что за больными скрывается их сын. Секретарь консулата денежно заинтересован». В первый раз «Рамзай» отметил, что Чан Кайши ожидает политических уступок за послабление в отношении арестованных и действует через свою свояченицу.

Москва тем временем требовала принять все меры для проверки сведений о «больных». Необходимо было выяснить, «живы ли оба». Одновременно требовалось добиваться через адвоката свидания с ребёнком. Через «Лию» предлагалось оказывать максимум давления, чтобы добиться этого свидания. Москва также запрашивала, удалось ли передать имена «второй комбинации». В положительном случае можно было начать газетную кампанию в защиту «больных».

27 августа Рамзай доложил, что усилия направленные на передачу «новой комбинации» пока не увенчались успехом: «Передача новой комбинации очень трудна. Вильгельм отказался. Лия ответа ещё не дала, пробуем через китайцев. Кампанию с новой фамилией можно начать с версией, что больные не хотят признаваться в своей (собственной. – Авт.) фамилии из личных мотивов. Родители пусть телеграфируют консулу. Обращаем внимание, что фото могут быть высланы из Швейцарии для проверки здесь на месте. …Герман просит переслать ему деньги. …»

Москва тем временем готовила очередную «новую комбинацию». 1 сентября за подписью «Михаила» (Пятницкого) в Шанхай была отправлена следующая телеграмма: «Герману и Рамзаю. Нашли новую швейцарскую комбинацию. Если Кристен больным ещё не сообщён – пользуйтесь следующим. Имя Пауль, фамилия Рюг (по буквам р у умлаут е и два г), родился 30.3.1898 г. в Цюрихе. До 1916 г. там жил и учился. Работал столяром в фирме Эшер-Висс и Ко. Потом работал на машиностроительном заводе в Берне. Потом на автомобильной фабрике в Женеве… до декабря 1917 г. Апрель 1918 г. рекрутеншуле, потом служба на границе… С марта 19-го разъезжает за границей. В СССР прибыл в феврале 1924 г., откуда выехал якобы нелегально на восток…

У Рюга один брат, Карл, 27 лет, и 4 сестры…

Жена Гертруд, урожденная Фишбах. Родилась 22 августа 1895 г. в Берлине… За Рюга вышла в 1920 г. замуж. …

Повторяем, если про Кристена уже сообщено больным, сделаем все возможное, чтобы продержаться и с ним».

Преимущества этой комбинации состояли в том, что как родители, так и сестры обоих Рюгов были членами партии и готовы были всё подтвердить. «С Рюгом, – считала Москва, – можно было выдержать более длительную кампанию в прессе». В последующем советская пресса использовала следующее правописание новой фамилии «больных» – Руэгг, которая и закрепилась применительно к чете Рудников. На этом правописании остановимся и мы.

Москва допускала, что вариант с Кристенами уже был сообщён «больным», и готова была сделать все возможное, чтобы продержаться и с этим вариантом.

На сей раз текст, поступивший для передачи в IV управление, был более развернут, детализирован и отпечатан на машинке.

29 августа Рамзай ответил на запрос Москвы о деньгах, привезённых женой Шнейдера, и затронул проблемы, связанные с китайскими коммунистами: «Десять тысяч переданы давно, ещё Остеном. Шнейдер с женой выехал 21, будто в Японию, если не дал маху. Малей просит переслать ему на контору „Дейтше Азиатише Банк“ деньги. Высланы ли курьером деньги для кит[айских] товарищей? Когда можно ожидать денег для них? Просим ответить на запрос о связи с кит[айскими] товарищами». В связи с исчезновением Шнейдера Зорге телеграфировал 15 сентября: «… О Шнейдере в деловых кругах никаких подозрений нет, удивляются только его отъезду, говорят, что много потеряет». В конечном итоге Шнейдер с женой оказался в Москве.

2 сентября Зорге сообщил о постигших его неудачах с передачей в тюрьму предыдущей комбинации: «Все попытки передачи больным пока не удались. Лия старается уклониться от всякой большей связи с нами и не хочет встретиться с Ровером. Секретарь швейцарского консула согласен передать больным только тогда, когда снова получится запрос из Берна. Постарайтесь всеми средствами [обеспечить] приезд Фишера». По непонятным причинам Сун Цинлин пытались вывести на связь с корреспондентом ТАСС в Шанхае Ровером.

Таким образом, в дело могла быть запущена новая присланная комбинация, проблемы с передачей которой оставались всё теми же. Нанкин, по словам Зорге, якобы предлагал «больным» признаться, что они советские подданные, обещая взамен сохранить им жизнь.

Вокруг судьбы арестованных продолжали кипеть страсти. Китайские чиновники почувствовали запах больших денег. 8 сентября Зорге телеграфировал Берзину: «Вильгельм (китайский адвокат. – Авт.) и Герман просят срочно вызвать Фишера из Вены и переправить его аэропланом для ускорения его прибытия сюда. Высокопоставленное лицо предлагает за 50 000 амов, что он останется при жизни, она свободна. Плата только после оправдания вышесказанного. Дело, кажется, передано публичному суду, который состоится в скором времени. Срочно отвечайте».

10 сентября из Шанхая была отправлена телеграмма за подписью «Германа» с предложением новых услуг и с новыми расценками: «Вильгельм требует 7000 амов за защиту больных перед Нанкинским гражданским судом. Предлагаю отклонить, так как адвокат неспособен и без связей. Предложение через экс юстиц[ии] министра, имеет влияние на Чан Кайши. Посредничает секретарь-швейцарец. Сколько за посредничество и взятка, телеграфирую послезавтра».

Реакция ИККИ была несколько неожиданна: «Герману – Рамзаю от Михаила. Обсудите детально, можно ли устранить Вильгельма, он ведь много знает о наших комбинациях, Вам виднее. Решайте вопрос о защитнике сами. Почему Малей хочет выехать? Может, он должен там остаться? 3.IX.-31». Как выяснилось в последующем, речь шла не о физическом устранении китайского адвоката, а лишь о его удалении из Китая.

Коминтерн был готов пойти на очень большие расходы, лишь бы добиться освобождения жены Рудника, а её мужа спасти от смертной казни:

«Герману – Рамзаю от Михаила. Гонорар защитнику в пределах обыкновенной нормы выдайте, нас предварительно не запрашивая.

Если же под видом защиты речь идёт о взятке (Ваше требование 25 000) для спасения больных, то можно вести переговоры и дать обещание в пределах до 25 000 лишь под условием, что обещанная Вами сумма будет передана после освобождения и отъезда из Китая жены и уверенности, что ему будет сохранена жизнь. Ваше согласие на требование сверх такой суммы давайте лишь после получения согласия от нас.

Сегодня даём указание матери Рюгга о первых шагах. Срочите, удалось ли уже передать новую комбинацию через врача или секретаря? 16.IX-31».

Передача «новой комбинации» застопорилась. В этой связи из Шанхая «Германом» был предложен вариант – «дать депешу от имени немецких адвокатов» китайскому адвокату «Вонг Ню-Линг» «с поручением защиты арестованных в Нанкине Рюд (так в тексте. – Авт.) Пауль с женой Гертруд». В результате многочисленных шифровок и расшифровок Рюг стал Рюдом. Предполагалось, что после получения депеши Вонг возьмёт на себя официально защиту и начнёт переговоры с Чан Кайши. Вскоре Вонгом была получена телеграмма от немецкого адвоката Апеля с соответствующим поручением. Однако, как выяснилось, дело должно было разбираться в военном суде, куда адвокат не допускался. И предложенный вариант с Вонгом не сработал.

Ситуация разрешилась лишь благодаря Рамзаю и связям, имевшимся у шанхайской резидентуры:

«Шанхай, 24 сентября 1931 года. Михаилу. Вчера передана больным новая комбинация через нашу связь в секретариате Гоминьдана в Нанкине (выделено мной. – Авт.). С согласия Германа стараемся дальше работать по этой линии. Пресса здесь больше ничего не опубликовала. Дело должно разбираться в военном суде, где адвокат не допускается. Просим нажать на дипломатическую интервенцию и развить кампанию протеста. Чтобы здешняя пресса печатала депеши, старайтесь передавать через Юнайтед Пресс. Срочно нужны деньги, переводите телеграфом. Рамзай».