В 1931 г. Советский Союз жил в ожидании развязывания против него новой войны. «Интервенционистские стремления вокруг нашей страны по степени интенсивности ведущейся подготовки, развиваясь в своей неумолимой логике, – близки к своему завершению, т. е. открытому выступлению против нас, – ориентировал 18 марта 1931 г. Центр резидента IV Управления в Токио. – Нельзя точно предопределить, на каком театре поведётся это наступление на нас. Однако, где бы это ни случилось, нужно быть готовым и на востоке и на западе, и из этих установок необходимо исходить при проведении всех практических мероприятий на ближайшее время». «Организационные мероприятия и темпы самих мероприятий, – указывал Центр, – как по разветвлению сети, так равно и по укреплению существующей, – должны пойти более энергично и в более обширных размерах. Вербовка должна получить активный характер, ибо, повторяем, отрезок времени для завершения работы остаётся сравнительно небольшой».

Зорге подобных предупреждений направлено не было – Китай не собирался нападать на Советский Союз, а из Шанхая военных приготовлений Японии тогда отследить он ещё не мог.

В Плане агентурной работы IV Управления на 1931 год «По шанхайской нелегальной резидентуре» отмечалось:

«Резидентура располагает сравнительно развитым аппаратом, включающим в себя вербовщиков, связистов, 3-мя рациями (2 – в ШАНХАЕ и 1 – в КАНТОНЕ), но имеет большой минус, обусловленный отсутствием на продолжительное время опытного руководства на месте, вследствие чего сеть осведомителей не получала должного развития. Поэтому основной задачей резидентуры является укрепление руководства и создание сети осведомителей, как в военно-политических центрах Нанкинской группировки, так и у империалистов в Китае».

Именно тремя рациями, а не тремя радистами.

Для решения вышеперечисленных задач в «текущем», 1931 г., предусматривалось провести в жизнь следующие мероприятия:

«1. Посылка резидента. IV.

2. Организация сети в НАНКИНЕ. VII.

3. Организация рации и сети в ХАНЬКОУ. VIII.

4. Организация резидентуры в ГОНКОНГЕ и рации в МАКАО. X».

Римскими цифрами был обозначен месяц исполнения поставленных задач.

17 января 1931 г. Рамзай телеграфировал: «От русского мастера узнали, что Гогуль, бывший сотрудник Джима, приехал в Шанхай. Сообщите, кто он?»

21 января из Шанхая поступила тревожная телеграмма: «Из-за старого провала Шерифа положение моё и Зепеля (вариант написания псевдонима „Зеппель“. – Авт.) ухудшилось, требуется временное сокращение работы до точного выявления нашего положения». Одновременно Зорге просил «срочно выслать на имя Зепеля из Берлина на Нью-Йорк Сити Банк 2000 марок на всякий случай, но не из Гамбурга и [не] от Кина (от Кина поступали деньги из Германии в Шанхай для Зорге. – Авт.)». Также Рихард запросил «для легализации Филипса отпустить какую-нибудь определённую сумму, так как при данной сильной реакции без службы нельзя».

Однако Центру было не до легализации Шмидта («Филипса») – он уже принял решение о его отзыве в Харбин. 20 января 1931 года Зорге был поставлен перед фактом:

«В связи с необходимостью переброски Филипса на новую работу к Косте необходимо ему быть у Кости первого февраля. Срочите, может ли Филипс окончательно переехать на север или придётся ещё раз возвратиться в Шанхай? Постараемся найти нового … (пропуск в тексте. – Авт.) послать к Вам. Срочите».

«Рамзай» выполнил указание Центра и доложил 25 января, что «Филипс выезжает 30-го», «но должен возвратиться обратно».

И далее Зорге всё-таки выразил своё отношение к этому решению: «Я протестую против отъезда Филипса на север». 31 января он высказал соображения в связи с дальнейшей организацией работы без Шмидта: «Филипс уехал на север. Если решение о переходе его на работу на севере окончательно, считаю нужным срочно послать сюда работника для шифрования, который был бы в состоянии иногда временно заместить меня в случае выездов из Шанхая для развития работы и по причине моей легализации. Такой работник был бы важнее, чем опять новый резидент».

Эта телеграмма подтвердила, что все телеграммы, направляемые в Центр, зашифровывал сам Зорге, а также свидетельствовала о том, что он почувствовал в себе силы для руководства резидентурой и не видел в этой связи острой необходимости в присылке нового резидента.

Москва недоумевала, чем вызвано подобное ухудшение положения Зорге и Вейнгарта («Зеппеля»), и запрашивала, знал ли «Кур» (Р. Курган) Зорге и его радиста.

4 февраля из Шанхая пришла телеграмма, рассеивавшая первоначальные опасения Зорге: «В отношении положения Зепеля и Рамзая выяснилось: полиция думала, что Шериф скоро приедет обратно на восток, так как она знает, что мы приехали вместе на пароходе. Она начала проявлять интерес к Зепелю и Рамзаю, но ввиду отсутствия доказательств, сильной позиции Рамзая у официальных лиц и других ошибок …, она отступила. Наше положение не опасно. Придётся только соблюдать строжайшую конспирацию в работе и ещё укрепить легализацию, особенно для Зепеля, Для этого мы запросили денег из Германии на его имя, чтобы в случае надобности доказать, на что он живёт. Дело не имеет значения для Вили. Кур нас лично не знал, но считаем возможным, что он узнал что-нибудь о сотрудниках Шерифа».

9 февраля 1931 года Рамзай сообщил о провале корейца «Вили» («Вилли»): «Считаю необходимым отправить Вили на север. Имею доказательства, что один из корейцев, с которым он начал работать, японский провокатор. Дальше узнал, что среди корейцев много разговоров о нём, так что очень опасно для него. Просим сообщить на север, что необходимо помочь ему проехать домой или использовать его на севере. У него явка и пароль, которые мы всегда использовали для встречи на севере».

25 февраля Шмидт («Филипс») из Харбина направил в Центр «Докладную записку», в которой «счёл необходимым в кратких чертах обрисовать организационное положение» шанхайской резидентуры. Дав высокую оценку лично Рамзаю, Шмидт поставил вопрос о переводе его и двух радистов (Вейнгарта и Клаузена) в другое место Китая: «Несмотря на довольно хороший состав работников р[езидентуры], интенсивность и энергию их – особенно Рамзая, – р[езидентура] переживает хроническую болезнь и поэтому не даёт желаемые результаты. Не помогло и не поможет весьма удачное и хорошее положение Рамзая, который имеет право вращаться во всех сферах общества. Не помогли осмотрительность и осторожность. И следует откровенно сказать, что положение Рамзая и Зепеля в настоящее время уже настолько скверное, что следует подумать об их откомандировании в другой район. А т. к. Макс (Клаузен. – Авт.) всё время с ними был тесно связан, то и его следует перебросить и заменить их совершенно свежими работниками, т. е. необходимо прислать через короткое время управляющего, его заместителя и одного мастера, которые, соблюдая абсолютную конспирацию (нельзя появляться вместе в общественных местах и на улицах), должны принять все дела и начать работу самостоятельно». Под хронической болезнью Филипс понимал постоянную угрозу провала работников шанхайской резидентуры.

Шмидт попытался ответить на вопрос, который должен был, естественно, возникнуть у Центра: чем же было вызвано такое положение и кто виноват в этом или в чём кроется причина подобного положения?

Со слов Рамзая и Зепеля, «тень на них падает ещё со времён Шерифа». «Нехорошо было, что они вместе ехали в Штеттин (Шанхай. – Авт.), – докладывал „Филипс“, – но ещё хуже подействовала болтливость жены Шерифа, которая сообщила кому не следует (Б.), что кроме Шерифа и его жены в Штеттине имеются ещё два н[аших], которые с ними вместе ехали. А так как кроме этих „двух н[аших]“ там больше н[аших] не было, то вопрос очень ясный. Кроме того, якобы жена Ш. проболтала ещё ненужное, а т. к. Б. не был глупым, то можно допустить мысль, что он успел сообщить и всё это дальше». Кто был такой Б., сказать трудно. Далее Шмидт допускал и то, «что во многом виноваты и Рамзай, и Зепель», но он не располагал фактами, чтобы сказать наверняка, а гадать не был намерен. Далее Шмидт сообщил, что перед его отъездом в Харбин к «Зепелю» явился на квартиру «коммерсант» англичанин, который интересовался о торговой деятельности «Зепеля» и, более того, чтобы проверить всё услышанное, не поленился зайти в немецкое консульство. Кроме того, «Филипс» обращал внимание на то, что за последнее время в Шанхае реакция крайне усилилась и «провокаторов народилось больше, чем грибов в лесу». Правда, с «Рамзаем» и Максом такого ещё не стряслось, как с «Зепелем», делал оговорку Шмидт, «но т. к. они уже с самого начала работы были тесно связаны и в обществе их знают как приятелей, то, чтобы окончательно излечиться от хронической болезни, – необходимо и их откомандировать». При этом он счёл нужным указать «и на то обстоятельство, что при таком отзыве мы потеряем 4–5 информаторов (н[емецкий] профессор, Лига Н[аций], барона (Жирара де Сукантон[32], „правой руки Семёнова“. – Авт.) и др.), но всё-таки останется ещё 6, с кем можно продолжать работу».

В части срочности отзыва указанных работников Шмидт затруднялся ответить, «т. к. нет никакой гарантии, что будет завтра». По мнению же «Рамзая», они могли «максимум продержаться» месяца три-четыре, но в этом у него уверенности не было. Шмидт считал, что так как «Рамзай» имел «некоторую связь с профессорами и студентами в Пекине и Тяньцзине, желательно было бы его и Зепеля перебросить в этот район или Мукден, а Макса отозвать совсем или, в крайнем случае, на время оставить в Кельне [Кантоне. – Авт.]», если там ещё планировалось развернуть самостоятельную резидентуру. В данное же время Макс перебрасывался опять в Шанхай «на поддержку Зеп[пеля], т. к. русский мастер уже настолько болен, что через 2–3 мес. можно ожидать его смерти».

«Профессорами» «Рамзай» называл немецких инструкторов в Национально-революционной армии Китайской Республики.

С отъездом Макса «мастерская в Кельне» «закрывалась», но оставалась на месте. Посылать Рамзая и Зеппеля «дальше на Юг» не было смысла, «т. к. они там продержаться долго не могут». «Вилли», по мнению «Филипса», был хорошим работником, который «серьёзно взялся за дело, но наскочил на провокатора», в связи с чем и был отправлен из Шанхая. «Филипс» предполагал, что через несколько месяцев ситуация может измениться и его можно было направить обратно, но пока об этом говорить было преждевременно. Японец «Джордж», по оценке Шмидта, – «плохой работник, и, несмотря на все наши усилия, ничего положительного от него не добились, он просто работает переводчиком». «Если вы можете его использовать лучше, можете отозвать», – писал «Филипс».

Шмидт отметил, что в Кантоне имеются двое, «которые работают очень энергично и присылают много, но не всё ценное». Речь шла о Цай с мужем. Им по возможности давались соответствующие указания и, «если так удачно пойдут дела вперёд, будет очень хорошо». В Ханькоу был также один, «но уже слабее». «В Нанкине имели одного, но из-за Вилли надо от него отказаться». Там уже был найден другой, но ещё трудно было судить. В Шанхае имелось четыре человека, «но по своему служебному положению много дать не могут». Кроме них, имеются ещё некоторые лица, «от которых посредством бесед кое-что можно выудить». «Вообще говоря, ценных источников нет, – подводил итог Шмидт, – а теперь Р. работать по-прежнему нельзя, т. к. необходимо быть очень осторожным, чтобы не подослали того, кого нежелательно иметь. Приобрести на постоянную службу к себе кого-нибудь из н[емецких] профессоров почти невозможно, т. к. они весьма хорошо оплачиваются. От них можно выудить только по знакомству. Положение, вообще, не особенно приятное, но при упорном труде и крайней осторожности добиться улучшения положения можно, если будут присланы хорошие работники».

Завершил «Докладную записку» Шмидт на той же ноте, на которой её начал: «Рамзай очень хороший работник, и ваш долг его, по возможности, скорее перебросить в другой район, т. к. иначе может получиться печальная история».

На «Записке» Шмидта начальником II агентурного отдела В. В. Давыдовым[33] были сделаны следующие пометки:

«1. Намечен пом-ком к Рамзаю СТРОНСКИЙ – он уже выехал.

2. На замену самого Рамзая предложен К. из К. Если это перемещение К. состоится, то резидентура руководством будет обеспечена очень хорошо!»

Судя по всему, под К. из К. Давыдов имел в виду Крымова Маргазиана Галлиуловича, который являлся резидентом в Константинополе (с мая 1927 г.) под прикрытием сотрудника аппарата военного атташе при полпредстве СССР в Турции, который в описываемый период находился ещё в Константинополе (командировка в Турции закончилась в марте 1931 г.).

5 февраля 1931 г. Центр выразил недовольство качеством материалов, направляемых в Москву из Шанхая: «Фотосъемки последних материалов Рамзая и Фрейлиха произведены неудовлетворительно. Многие не имеют начала и конца, текст правой стороны не весь заснят и т. п. Примите меры к более аккуратному фотографированию».

13 марта Центр повторил свои претензии в оргписьме: «Поступающие документы на фотоплёнках невозможно использовать по причине неудачной съемки: часть имеет передержку, часть недопроявлена. Примите меры для улучшения или посылайте непроявленными тчк Вили приехал на север. Деньги переводим».

И снова в телеграмме от 7 апреля: «Материал, присланный фотоплёнкой от 1 марта, нельзя использовать ввиду абсолютно слабой съёмки. Прошу повторить. Съёмка произведена не в фокусе. В официальной продаже можно получить инструкцию для пользования Лейкой. Очень прошу ознакомиться с ней, иначе материал по этим причинам теряет свою ценность».

Об этом же шла речь оргписьме, направленном Рамзаю в феврале 1930 г.: «При фотографировании документов обратите внимание на аккуратность процесса съёмки, т. к. последний раз получали от Вас материалы в таком состоянии, что они наполовину теряют свою ценность. Во-первых, пропущены целые страницы; во-вторых, на заснятых страницах нет полного текста (правых, верхних и нижних краёв). При фотографировании материалов обязательно нумеруйте страницы и следите за тем, чтобы не было пропусков и выходили бы страницы текста полностью».

Центр также с облегчением констатировал, что «дела уж не так плохи, несмотря на обнаружившуюся опасность, и что Вы можете с соблюдением осторожности продолжать свою деятельность». Под опасностью имелось в виду, что провал Шерифа мог затронуть «Рамзая» и «Зеппеля». При этом было обращено «внимание на другой весьма досадный факт приезда в Ваш город господина Г.[Гогуля] без нашего указания и разрешения, который знаком с мастером М[ишиным]». По отношению к господину Г. предлагалось «взять строгую линию изоляции его от нашей работы и людей, предупредив М., чтобы он при встречах с ним утверждал отъезд всех наших работников и ликвидацию В/фирмы ещё год тому назад, что в В/городе вообще никого нет из бывших коммерсантов». Одновременно с этим дать «директиву мастеру М. бдительно следить за намерением, планами и настроением приехавшего коммерсанта Г.». Кроме того, предписывалось сообщить «конкретно свою сеть осведомителей и Ваши намерения по развитию информационной сети». Сообщалось также о подготовке «одного коммерсанта вам в помощь, который в ближайшее время должен уже выехать к месту назначения».

20 февраля Зорге выехал на 10 дней для ликвидации «мастерской» (радиостанции) в Кантоне «и развития дела информации оттуда». «Макс должен работать в Шанхае, – доложил он в Центр, – так как русский мастер, вероятно, умирает, а одного резервного мастера надо иметь здесь».

18 марта 1931 года, вернувшись из Кантона, Рамзай телеграфировал: «Состояние здоровья русского мастера безнадёжно. Макс работает уже у нас… Помощник для меня необходим. Инструкцию, как снимать документы, передайте Филипсу, он снимал нашу почту, из важных документов могу послать второй раз только один доклад. Всё другое, а также расчётов у нас больше нет». Центр прореагировал резолюцией: «тов. Давыдову. Насчёт фотогр[афирования] Стронский уже обучен, который скоро будет там. Таиров».

В конце марта Зорге доложил в Москву: «Могу купить за сумму около 350 амов копии документов 8-й армии в Гуандуне. Дислокация, организация 8-й армии и местных частей для подавления красных, о материальном положении солдат, вооружении разных частей, воздушном флоте 8-й армии. Офицеры штаба 8-й армии готовы копировать эти документы. Я советую купить, но прошу скорейшим образом Ваш ответ». «Пусть купит, но только убедившись, что эти материалы подлинные», – распорядился Берзин.

17 апреля Зорге доложил в Центр, что Клаузен уже работает в Шанхае. Одновременно он сообщил, что «русский мастер» умер, что в Шанхае остались его жена и мать, и просил в этой связи указаний, как быть дальше. В октябре в Шанхай поступил ответ: жену «мастера», если она не активная белогвардейка, направить в Хабаровск, предварительно сообщив её имя и фамилию, чтобы можно было дать распоряжения об оказании содействия о её устройстве. Зорге ответил, что у жены Мишина есть мать. Они уроженки Ленинграда и не согласны ехать в Хабаровск на постоянное место жительства. Рихард также не рекомендовал оставлять женщин на Востоке и просил срочного решения вопроса. Указание Центра поступило только в конце ноября: жене и матери русского радиста разрешалось выехать к постоянному месту жительства в Ленинград. Однако выезд на родину так и не состоялся. Вот что об этом поведал Клаузен. После смерти Мишина его жена получила некоторую помощь от Рихарда, купила лавочку, где она со своей матерью открыла торговлю. «Зепель» (Вейнгарт) выставил на продажу в её магазине немецкие консервы. Зорге предложил вдове Мишина выехать в СССР, но она отказалась, так как полюбила Вейнгарта. Но тот женился на другой женщине, что вдову Мишина очень расстроило. После этого связь с ней была прекращена.

В 20-х числах апреля Зорге выехал «на юг организовать связь с офицером 8-й армии». А 30 апреля он уже докладывал из Шанхая: «Связь с 8-й армией установлена хорошо. Ожидаем 4 недели документы из 8-й, а также из 19-й армий».

Тем временем Центр сообщил об отправке в Шанхай долгожданного помощника: «К Вам помощником из Европы по польскому [паспорту] Герцберг Жорж (Hercberg George). Прибудет к Вам между 20 и 30 апреля. Остановится в Палас Отеле (Palase Hotel). Вы сами должны установить с ним связь. Пароль для Вас при обращении: Вам привет от старого друга Энрико. Ответ – Очень рад, что Вы его видели. С прибывшим можно говорить по-немецки. Приезд и установление связи, пожалуйста, донесите телеграфно».

30 апреля Зорге доложил о приезде «Джона» (Стронского) в Шанхай.

Стронский (он же Герцберг) Григорий (он же Игнат) Львович. Родился 6 сентября 1904 года в г. Лодзи (Польша) в семье «купца-промышленника», поляк, член КП Польши с 1923 года. Образование – высшее. Специальность – инженер-электрик. Кроме русского владел польским, немецким и французским языками.

«…Ему были поручены функции по связи, – писал о нем в „Тюремных записках“ Зорге, – а также важные задачи по шифрованию и фотографированию».

Урсула Кучински-Гамбургер вспоминала: «У него были тёмные, с залысинами на висках, вьющиеся волосы, мраморно-белый лоб, тёмные глаза и скуластое лицо. О себе Гриша рассказывал мало. Замкнутый и серьёзный, производил впечатление более сложной натуры, чем Макс или Франц (Йозеф Вейнгарт. – Авт.)».

Шанхайская резидентура по-прежнему страдала от нехватки денег. В конце июня Зорге взывал к Центру: «Просим переслать через брата доктора 8000–10 000 амов для нашей работы на следующие месяцы. Теперешнее положение, когда мы в данном случае имеем деньги только на один месяц, абсолютно невозможное. Просим скорее привести в порядок пересылку денег Зепеля. Джон никаких денег… тоже не получил. Согласна ли фамилия перевода с паспортным продлением. Выслано ли телеграфно».

С прибытием Стронского возникла проблема его легализации. И опять в качестве палочки-выручалочки предлагалось обратиться к братьям Гольпер («Эмерсон» и «Доктор») или же попытаться открыть собственное дело, что требовало первоначально около 2000 «амов».

«Никакого собственного дела открывать не следует. Пусть поступает на работу», – распорядился Таиров. «Рамзай» возразил 3 августа, что «перемена условий» за последнее время «вынуждает основательно легализоваться, что Джону учёбой немыслимо». Требовалась «действительно деловая легализация», и не только Стронского. На рассмотрение Центра были вынесены следующие варианты: «1) Брат доктора предлагает открыть фабрику (мыла? – Так в тексте. – Авт.). Имеет для этого дела подходящего спеца-компаньона, который войдёт также с денежным вкладом. Джону нужно в этом случае не меньше 2500 ам. долларов. Брат гарантирует окупаемость и второе, дело реальное. 2) Джон с Максом открывает какую-нибудь лавку за 2000 амов. Минус – в случае провала одного и другой пострадает; дело не будет реально и самоокупаемо как первое. 3) Зепелю для закупки консервов хватит 300 амов. Срочите ответ».

Центр ответил отказом на предложение брата «Доктора»: «Повседневная практика подсказывает необходимость легализации не путём создания фирм, тем более не можем выделить столько денег». Что же касается Макса, то его предполагалось перебросить в другую страну, о чём Центр запрашивал мнение Рамзая.

7 июля Таиров поднял вопрос о сокращении расходов и выразил недовольство состоянием информационной работы резидентуры: «Условия общего положения требуют резкого сокращения расходов, усиления представления продукции. Ограничиваться только одними депешами для информирования нас нельзя при расходовании столь значительной сметы. Учтя всё это, просим повысить продукцию количественно и качественно».

31 июля Зорге ответил на упрёки Центра в том, что он «снабжает» Москву только телеграммами: «Протестую против безответственности фирмы на севере, которая нашу почту № 1 в 2-х книжках из 3-х фильмов задерживает с начала июня у себя. Второй раз должен отвергнуть ответственность за Ваше недовольство нашими посылками. Запрашивали два раза, получили ли нашу почту № 1, но ответа [не имеем], что исключает контроль с нашей стороны. Просим сообщить нам о неположительности севера и подтвердить получение почты № 2 сохранности фильмов, чтобы уничтожить ненужный материал».

А уже в августе Рамзай направил письмо в Центр, в котором подвёл итог своего 11-месячного пребывания в Шанхае в качестве резидента и постарался ответить на поступавшие в Шанхай указания и требования Центра. Он сообщил, что «к сожалению» он не смог направить с этой почтой подробный оргдоклад, но обязательно пошлёт таковой со следующей. Причины: «1) Эта почта получилась непредвиденно большого объёма. 2) Я болен, так что еле справился с данной почтой. 3) Как раз за эти недели мы завязали ряд новых связей и знакомств, с другой же стороны потерпели крушение старые связи, так что нецелесообразно в этот переходный период дать конкретный, определённый доклад. В связи с провалом Большого дома и концентрацией внимания на некоторых наших работниках нецелесообразно в данный момент посылать с этой почтой подробный оргдоклад, так как нужно считаться с данными возможностями».

Комментируя указание Центра в I полугодии 1931 года «получить связи, дающие оригинальные документы», Зорге ответил, что «с этой почтой начинается такая поставка документов, хотя покамест в скромных размерах».

Зорге признавал, «что наша продукция не соответствует требованиям». «Несомненно, что поднятие производительности происходит весьма медленно и далеко отстоит от поставленных целей», – соглашался он. Но вместе с тем Зорге подчёркивал: «Наше желание скорее достигнуть необходимый уровень работы не меньше вашего».

Далее Зорге остановился на телеграмме Центра, предписывавшей сократить расходы «при одновременном увеличении производственных показателей». По его мнению, такой приказ был дан без учёта «следующих факторов здешней работы»:

«Ровно 11 мес[яцев] тому назад я здесь принял фирму (резидентуру), совершенно разрушенную. Детали вам известны. Я должен был начинать с самого начала. Все связи с югом я должен был бросить. Но не только это. Банкрот[ство] прежней фирмы мне и моим компаньонам повредило в такой степени, о которой вы, как видно, не даёте себе отчёта. Ведь остаётся же фактом, что мы здесь работаем, встречая открытую и подчёркнутую вражду „конкуренции“. Подозрение к нашей фирме высказывается совсем явно и только тем, что мы не даём никаких конкретных поводов, фирма ещё существует. Этим самим неизбежно замедляется темп работы фирмы. Об условиях нашей работы вы уже информированы нашим северным другом. Кроме того, здешнее положение должно же быть вам известно от бывш[его] руководителя здешн[ей] фирмы. Вы должны были поэтому с самого начала при передачи мне дел фирмы предвидеть, что темп работы не будет таковым, как при не пострадавшем от банкротства деле.

Темп ещё более замедлен тяжёлым заболеванием Виля, спеца по всем туземным связям. Этот случай заставил начать всё дело туземных связей с самого начала. Заболел Виля в феврале или даже в марте, и вы сами можете подсчитать, сколько нужно времени до сегодняшнего дня, чтобы вновь организовать всё дело. Зачатки этой нашей работы вы можете найти в этой почте».

Как и в предшествовавшие разы, письмо отправлялось с курьером в фотоплёнке, и поэтому «Рамзай» прибегал к иносказаниям. Под «конкуренцией» он имел в виду деятельность контрразведывательных органов. А «болезнь» корейца «Виля» («Вили», «Вилли») представляла собой не что иное как провал агента, который повлёк за собой его отправку на Север.

«Нам кажется, что вы не учитываете, что здесь в данный период, вообще нельзя иметь постоянно действующих связей, – писал „Рамзай“. – Этим мы хотим подчеркнуть, что кроме весьма здесь возможных быстрых провалов, все связи могут иметь лишь временный характер. Пример: прекрасная связь с Югом в несколько недель была уничтожена вследствие переворота на юге, перетасовки всех войск и коренной перемены личного состава учреждений. Несмотря на это, мы уже имеем некоторые небольшие зачатки. Но мы должны указать, что имевшаяся хорошая связь с 19-й (армией. – Авт.) опять уничтожена, т. к. 19-я не имеет уже бюро в Кельне (Кантоне. – Авт.) и состав 19-й в Кельне должен был удирать или арестован. То же в Неаполе (Нанкине. – Авт.). Месяцами мы искали связи со знаменитой Г.Д. (Гвардейской дивизией. – Авт.) Когда мы, наконец, достали человека, который почти что являлся пом[ощником] ком[андира] большой войсковой части – вся Г.Д. была рассеяна по всем направлениям. Одним словом, нет той важной войсковой части или учреждения, которые больше нескольких месяцев остаются неизменными».

И далее Рамзай ответил на вопрос, который мог возникнуть в этой связи у Центра, «почему не продолжаются связи по новым местам клиентов?»: «Тут такая строгая цензура всех почтовых линий, что всякая связь с Кельном, Гамбургом или Неаполем может быть поддержана только курьерами. Всякий иной способ связи (я этим себя обвиняю) граничит с легкомыслием. И при таком положении, где с каждой мизерной почтой надо посылать специального человека, вы требуете сокращения расходов. 5) Кроме того, у вас там как будто себе не совсем ясно представляют, что все туземцы, которые с нами поддерживают связь, в отличие от 1926/27 гг. рискуют при этом своей головой. Получить этих людей бесконечно труднее, чем 2 года тому назад». Употребление в переписке Рамзаем, как и многими другими резидентами, слова «туземцы» отнюдь не несло в себе уничижительного оттенка. Туземец, местный житель – так переводилось с немецкого языка слово «Einheimischer».

«Всеми этими причинами (их ещё значительно больше), – докладывал Зорге, – я отнюдь не хочу завуалировать слабость теперешней работы или даже отрицать, но лишь указать, что „и в Китае коровы не доятся чистым маслом“».

Вернувшись к теме сокращения расходов, Зорге указал, что до сих пор не делалось «особых расходов на „легализацию“ кого-нибудь из здешних друзей». Вместе с тем Рихард «при нынешнем тяжёлом и обострённом положении» считал себя вправе требовать средств для легализации, по крайней мере, двух человек – «Джона» и Макса. Поэтому уменьшение выделяемых средств перечёркивало какие бы то ни было мероприятия по легализации сотрудников резидентуры. Всего же за время пребывания Зорге на посту резидента на эти цели было истрачено не более 200 долларов. А «наши расходы за месяц до сих пор не превышали в среднем 500 дол.». И при всём при этом поддерживалась телеграфная связь и направлялась почта «не реже 1 раза в 2 месяца».

«Прошу поэтому при оценке нашей работы, – призывал Зорге, – не упускать из вида все эти факты и не делать нам таких необоснованно важных упрёков, если вы даже не можете считаться с теми особыми трудностями, при которых мы начали, проводим и медленно развиваем нашу работу, и сопоставить её с фактическими нашими расходами. Просьба эту мою откровенность не понимать неправильно. Но в нынешнее тяжёлое время, когда большую часть времени и усилий надо употреблять на борьбу с затруднениями, вызванными крахом Большого дома, и нашим собственным тяжёлым положением, мы ещё встречаем затруднения в правильном финансовом снабжении и в ответ на соответствующий наш запрос получаем упомянутую телеграмму, я могу только таким образом защищаться».

После долгих проволочек почта № 1 и № 2 поступила в Москву, о чем сообщалось в организационном письме Центра, датированном 2 сентября 1931 г.:

«1. Наконец, получили Ваши почты за № 1 и № 2.

Присланный материал представляет для нас значительный интерес. Особое значение имеют доклады советников и переводы китайских отчётов. Доклады о положении на Юге достаточно полно освещают вопрос. Но большая часть материалов так плохо сфотографирована, что не представляется возможным их обработать полностью. Мы же телеграфно сообщили Вам, какие именно материалы следовало бы повторить, если, понятно, Вы имеете эту возможность. Для сведения повторяем, что плохо засняты материалы под литерами Б, Ц, Д, О, П, Р, С (B, C, D, O, P. R, S. – Авт.)». В телеграмме, направленной из Центра по этому же поводу, высказывалось предположение, что «плохое качество материалов следствие недостаточного наведения на фокус».

В оргписьме из Москвы от «Рамзая» требовалось:

«А. Наладить поступление отчётов советников, хотя бы по основным кадровым дивизиям Чан Кайши (гвардия, первые 14 дивизий) и по штабу.

Б. Осветить техническую оснастку нанкинской армии.

В. Выяснить роль Японии в шаньсийском выступлении Яня [Янь Сишань] и Фэна [Фэн Юйсян].

Г. Внутреннюю борьбу кантонского блока.

Д. Систематически и полнее освещать борьбу Красной армии, давая периодические обзоры её деятельности».

Не остались без внимания и достаточно резкие возражения Зорге, связанные с требованиями Центра об экономии средств: «Хотелось бы прочитать Ваше организационное письмо, но, к сожалению, даже с лупой трудно его разобрать. По отдельным словам и выражениям можно судить, что тон Вашего письма достаточно нервозный и, пожалуй, своеобразный, редко встречающийся в нашей практике. Именно поэтому необходимо Вам дать некоторое разъяснение. По письму можно догадаться, что наша телеграмма по поводу экономии денег подействовала на Вас не так, как нужно было бы. Мы являемся частью нашей страны, болезни и нужды которой отражаются также и на нас. Наши сметные ассигнования довольно ограничены, а потому нет ничего удивительного, что перед каждым нашим работником мы ставим задачу просмотреть свои бюджетные расходы для того, чтобы выделить как можно больше средств на оперативные нужды, на получение материалов. От Вас, в частности, кроме телеграфных сообщений до сих пор мы ничего не получали».

Письмо Центра заканчивалось на мажорной ноте и давало в целом положительную оценку проделанной работе: «Первые две почты, которые мы только что получили, указывают нам, что организационный период в Вашей работе можно считать законченным. Очевидно, работа Ваша уже направлена на добывание нужных нам материалов, т. к., судя по почте, Вы уже завязали кое-какие интересные связи. Необходимо только наладить организацию связи с севером и добиться, чтобы почта от Вас поступала бы регулярно. Если в месяц раз мы будем получать от Вас такого же содержания почты, нас устраивало бы полностью».

Насчёт пожелания получать из Шанхая почту раз в месяц было уже чистой фантазией, не подкреплённой действительным положением вещей. Так, с одной стороны, было просто невозможно уложиться в столь ограниченные сроки, так как следовало получить документы с мест и успеть их обработать. А с другой стороны, тяжело было обеспечить такой частый график поездок курьера из Шанхая в Харбин и наоборот, если это не совпадало с оказией – отъездом работников резидентуры в связи с провалом или коммерческими поездками братьев Гольпер и их домочадцев в Европу через Москву. Вероятнее всего, Центр понимал это, но хотел подстегнуть Зорге «на новые подвиги».

Братья Гольпер продолжали поддерживать связь с «Воствагом» и, в том числе, с одним из его директоров – Злочевером (Злоцовером). И они подняли вопрос перед Зорге, а тот, в свою очередь, перед Москвой об осуществлении проекта, предложенного Злочевером, – судя по всему, речь шла о закупке мехов и кишок в Китае, с последующей их перепродажей в Европе и Америке (как это делало представительство «Воствага» в Монголии). Положительное решение этого вопроса напрямую связывалось с «трудоустройством» Стронского. «Просим дело кишок соединить с нами, – писал Зорге 4 сентября 1931 года. – Сумеем тогда затруднить (трудоустроить. – Авт.) Джона у нас. Просим также ответ насчёт мехов. Все это было оговорено с Жоржем (один из братьев Гольпер. – Авт.)».

В очередной телеграмме на этот счёт от 15 сентября 1931 г. Зорге писал: «1. Брат доктора объясняет, что при устройстве дела Злоцовера освободится у брата место и тогда сумеет затруднить (трудоустроить. – Авт.) у себя в деле Джона. Срочите, может ли Джон рассчитывать на эту легализацию».

Спустя четыре дня Таиров сообщил: «Ожидается проезд Злоцовера, ближайшие дни переговорю. Если большой нужды в легализации Джона нет, лучше воздержаться. Прибегнуть к фирме только в крайнем случае не возражаем. …»

23 сентября Рамзай ответил: «Легализация Джона необходима, если не в фирме, то должен быть собственный офис, что обойдётся в пару сот амов. Переговорите, но просим окончательное решение предоставить нам здесь. Можно ли нам переговорить с приезжающим, брат доктора крутит, не знаем, что и как с ним уславливались. Пробуем наш аппарат развить на север, но без увеличения средств невозможно».

В телеграмме от 15 сентября «Рамзай» давал также ответ на указание Центра о переброске Макса в другую страну: «2. Макс три года в Китае, с переброской его вполне согласны при заранее прибытии взамен нового. Макс имеет жену, которую должен забрать с собой, по крайней мере до центра».

А история женитьбы, вернее гражданского брака, Макса Клаузена была следующая.

Так как у Вейнгарта было много работы, приняли решение развернуть вторую станцию. Клаузен хотел перебраться в пансион Бакли, где была свободная комната, однако она оказалась неудобной для работы. На третьем же этаже, под крышей, имелись две большие и одна маленькая комнаты. Обе большие были пригодны для ведения радиосеансов, но они были заняты. В одной комнате жила семья, которая согласилась переехать в другое место жительства при условии, что разницу в оплате (5 долларов в месяц) будет покрывать Макс. Маленькую комнату занимал русский механик, переселять которого не было никакой нужды, так как он возвращался домой очень поздно. Получить вторую большую комнату оказалось значительно сложнее, так как там жила женщина, которая ни под каким предлогом не хотела её покидать. Наконец она согласилась поменяться комнатами – Макс к тому времени занимал одну из больших комнат. Это была, по словам Макса, «энергичная и хорошая женщина». Со временем Макс познакомился с ней «поближе». Имя этой женщины было Анна Георгиевна Валениус. Она была эмигранткой из России, родом из Новониколаевска (Новосибирска). Анна родилась в семье скорняка Жданкова, но с трёх лет воспитывалась как приёмная дочь у купца Г. Попова. Закончила четыре класса начальной школы. В 16 лет была выдана замуж за финна Эдуарда Валениуса, владевшего в Новониколаевске небольшим кожевенным заводом. Анна выезжала с мужем в Финляндию и получила там финский паспорт. Валениусы были довольно известной семьёй в Финляндии. Во всяком случае, брат мужа – Марти Валениус был генералом и служил в финском Генштабе (в 1937 г. он приезжал в Японию во главе финской военной миссии). Вернувшись в Россию, Эдуард купил мельницу под Семипалатинском. С началом Гражданской войны супруги Валениус уехали в Китай и обосновались в Шанхае. В 1927 г. Эдуард умер, а Анна осталась в Шанхае и работала медсестрой. У неё был только эмигрантский паспорт китайского правительства.

Вейнгарт одобрил выбор приятеля. Вскоре Клаузен рассказал Зорге о своей связи с этой женщиной. Рихард решил познакомиться с ней. Встречу назначили в одном из кафе. Зорге поговорил с Анной и сказал Клаузену, когда они оказались наедине, что ничего против его избранницы не имеет. Тем самым Рихард принял решение, что будущая совместная жизнь Макса с Анной не будет препятствовать разведывательной работе.

Клаузен, по его утверждению, вначале ничего не рассказал своей избраннице, кто он и какие задачи решает в Шанхае. Анна, по мнению Макса, была «…женщиной практичной, свободной от влияния религии». Макс постепенно начал знакомить Анну с «…политикой и с движением рабочего класса», «…рассказал ей о своей жизни в Германии». Позднее Клаузен занял все три комнаты под крышей и начал монтировать радиостанцию в самой большой комнате. Стало работать значительно легче, так как теперь рядом с Максом был близкий человек, который оберегал его от нежелательных визитов. Так в Шанхае появилась вторая станция. Официально Макс и Анна зарегистрировали брак только в 1936 г. в германском консульстве в Шанхае.

В феврале 1932 г. Зорге счёл нужным ещё раз вернуться к своей реакции на июльскую телеграмму В. Х. Таирова и последовавшей отповеди Центра:

«Последняя почта, полученная от Вас, датирована 2 сент[ября] 1931 г. Так как не только в Вашем письме имеются указания насчёт сокращения расходов, но такого же рода указания я получил через Пауля, то я думаю, что поступаю правильно, возвращаясь к тому моему письму, которое было послано в ответ на вашу телеграмму относительно немедленного сокращения расходов. Я не намерен в этом письме оправдываться, я вполне сознаю, что было бы лучше, если бы указанного письма я вовсе не посылал. Все же я хотел бы объяснить, при каких обстоятельствах это письмо было написано. Мы получили Вашу телеграмму, очень короткую и резкую в своих требованиях, в тот момент, когда обанкротился Большой дом, и мы должны были заботиться не только о больном (Рудник-Руэгг. – Авт.), об организации защиты для [н]его, но были вынуждены перенять также все связи Большого дома и его местных отделений (выделено мной. – Авт.).

В связи с нашим положением здесь, не совсем лёгким, это потребовало от нас больше работы, чем обычно, также мы взяли на себя и больше ответственности. В этот момент мы получили Вашу телеграмму, которая содержала очень резкую критику нашей работы и такое же резкое требование о немедленном сокращении расходов. Как раз в это время, когда получилась Ваша телеграмма, почти с точностью, принятой в армии, мы выполнили на самом деле Ваше задание о необходимости подойти в течение первого полугодия вплотную к необходимым нам источникам. …Во всяком случае, мы хотим подчеркнуть, что это письмо не содержит ничего такого, что можно рассматривать как пессимизм в отношении к работе, в нём нельзя усмотреть никаких колебаний в выполнении наших обязанностей, в нём нет также никаких следов демобилизационных настроений. Письмо может быть недопустимым в переписке с главной фирмой, но оно не содержит никаких моментов, указывающих на ослабление нашего внимания к работе, к нашим обязанностям. Ничего подобного с нами случиться не может, мы уже постарели на работе. Если я и являюсь самым молодым в известной отрасли работы и вследствие этого незнаком с некоторыми навыками и вещами, тем не менее я приобрёл достаточно опыта в отношении основного занятия, охватывающего все отрасли работы. В этом отношении вы не должны иметь дома никаких опасений. Наше положение иногда здесь было хуже, чем вы знали и предполагаете, может быть гораздо серьёзнее, но это не помешало нам ни в коей степени трезво и настойчиво продолжать нашу работу».