Дети были в лагере, и в один из знойных июльских дней упросила я Изу составить мне компанию – съездить в Степной Кучук, родину позднего детства. Мотивируя садом и работой, она долго не соглашалась. Но на выходной (всего один день!) уговорить её всё же удалось. В Кучуке я бывала наездами, однажды даже с семьёй, а Иза, не выезжавшая из города с ранней юности, совсем отвыкла от родственников, которые хотели её видеть. Этот довод сыграл решающую роль, и после рабочего дня мы поспешили на вокзал. Начинался сезон огородов и садов – пассажиров в вагоне было немного.

Со стороны, видимо, казалось, будто две сестры встретились после долгой разлуки: наперебой («А помнишь – помнишь?») вспоминали мы корову Лену… поиски коровьих лепёшек в бескрайней, как сплошной зелёный ковёр, степи… миражи… школьные концерты… бубушку Лизу… бахчу… Лилю, готовую есть землю, лишь бы ей поверили, что из трудармии вернулась мама… Словно наяву, видели стройную, нарядную маму и себя, вприпрыжку шедших на сабантуй в предвкушении вкусной еды. Видели то далёкое, горькое, трудное – но не потерянное! – детство, что формирует человека. Живы были ещё тётя Вера, сестра дедушки Сандра, и папина сестра, тётя Марта, – люди, что помнили нас маленькими. Мы их увидим – это ничего, что о приезде никого не предупредили.

Автобус в Кучуке остановился у сельсовета, и наш первый визит был старому зданию деревянной школы. В сравнении с новой, элегантной постройкой из красного кирпича, старая смотрелась совсем потерянно. От воспоминаний и жалости к заброшенной школе сердце сестры сжалось: здание подчёркивало, насколько она выросла-изменилась и насколько безвозвратно время. Ей виделся шумный коридор, наполненный детьми; класс, в котором, словно в актовом зале, проводились школьные вечера; овальные печи, керосиновые лампы; двор, казавшийся огромным и каким-то особенно родным. Спазмы подступили к горлу, и она горько расплакалась. «Тоня!.. Тоня…» – всхлипывала она, ничего более не говоря, что означало: я не думала, что всё так изменилось, что прошло столько времени, – я и не заметила этого.

В старом здании размещался теперь интернат. На его дверях висел большой замок. Окна, казавшиеся в детстве такими громадными, выглядели рядом с окнами новой школы не такими уж и большими. «Я здесь, за дверью, пряталась, когда мы в жмурки играли – помнишь? Смотри – дверь еле держится… Как люди могли всё так испоганить? А двор! Здесь же одна седая полынь!» – с болью вхлипывала она. Мы ходили вокруг, вспоминали и плакали. Хотелось войти. Стремясь заглянуть хотя бы в окна, маленькая Иза начала подпрыгивать. С трудом удалось ей выхватить кусочек класса, в котором училась.

«Там нет той большой белой двери, которой я всегда любовалась – всё чужое, другое!» – громко заскулила она, и две женщины, проходившие недалеко, завернули к нам, чтобы узнать, в чём дело. Я объяснила, что сестра, четверть века не бывавшая в этих краях, тронута видом запустения.

– Я узнала вас – вы близняшки Тоня и Солда! (так Изу звали в детстве) – выкрикнула одна, и к нашим слезам присоединились теперь и эти две деревенские бабы в платочках.

Они были рады встрече, рассказывали об общих знакомых, припоминали истории из школьной жизни, а мы никак не могли их вспомнить. На плач и крики начали сходиться женщины соседних домов. Удивлялись, что так горько можно плакать по старой школе, но, видя расстроенную Изу, не выдерживали и тоже начинали краями платочков сушить глаза.

– Хватит, скоро вся деревня сбежится, – уводила я, извиняясь, обессиленную от слёз Изу, и женщины, тихо переговариваясь и вытирая глаза, смотрели нам вслед, пока мы не скрылись во дворе дома тёти.

Тётя Марта, в неизменном платочке, старая, но ещё в силе, близоруко присматривалась из дверного проёма летней кухни к калитке, не узнавая в элегантных городских женщинах своих племянниц. Весь в пыльной щетине, в выцветшей фуражке, старой рубашонке и в протёртых брюках, вышел на крыльцо дядя Ваня и сразу же по-мариентальски воскликнул:

– No, lieb’r Gott! Das sin jo die Matchen! No, von wu kommnt’dr? Бош мой! Да эт я девчаты! Откуда? – перевёл он тут же.

Как и тётя Вера, он путал немецкие и русские слова. В обучении русскому они оба оказались «неподдающимися» – их с трудом понимали. И тётя Вера, и дядя Ваня, любители поговорить, по злой иронии судьбы были лишены нормального человеческого общения. Внуки вынуждали их к русскому, которого они, как следует, не знали, а они вынуждали их к немецкому, которого внуки уже не в состоянии были осилить. Дети – и те забывали немецкий. Старики разговаривали на языке, как они выражались, «кемышт»[15] – исключительно по-немецки общались только друг с другом.

От неожиданной радости они не знали, куда нас усадить, как угостить. Тётя Марта начала чистить картошку, но мы попросили деревенской простокваши. Дядя Ваня достал из погреба полный глиняный кувшин – хоть ножом режь! – ядрёной холодной простокваши, в меру кислой. Мы больше ели её и творог, нежели жареную картошку. Три часа, как мгновение, пролетели в разговорах. Узнавали новости, сообщали о своих. И слёзы, и смех, и иронии… Всего было вдоволь. Рассказы тёти Марты сводились к истории её славного рода. Она считала, что своим новым замужеством мама предала память нашего отца и умышленно замалчивала историю Шнайдеров. Я возразила – многое, мол, узнали именно от матери, и тётя, несколько сбавив гнев, подобрела.

– Запомните, вы от Антона по линии Якова. Судьба его была не совсем счастливой, но это был честнейший и порядочнейший человек, которого из зависти хотели оклеветать. А рассказывала вам мать историю киргиза Михаила и прекраской Ами из Мариенталя? – и, узнав, что Иза о ней ничего ещё не слыхала, коротко её изложила, закончив. – Впервые записал её ваш предок Антон Шнайдер, а потом уже по его записям написали пьесу. Вы Шнайдеровы, а мало о них знаете.

– Надоела со своими Шнайдерами, мой род Германнов тоже известный род, – обижался дядя Ваня.

– Зачем им твой род, им свой знать надо! – резонно глушила тётя обиду. – Остаюсь одна – пою немецкие песни, какие мама певала, бабушка ваша, Катериной звали.

Узнав, что у нас в двенадцать ночи поезд, дядя Ваня засуетился:

– So (так) бистра? Надо Geschenk (подарок), – и не отпустил, пока не упаковал мешочек муки с деревенскими яйцами.

Мы поблагодарили за гостеприимство и отправились дальше. Сходили с Лилей на кладбище.

Сельское кладбище!.. Оно совсем не такое, как городское. В нём больше тишины, больше от вечности. Скромные кресты… Кое-где молоденькие берёзки на могилках… Но встречаются уже редкие оградки и мраморные плиты. На некоторых – даже фото умерших. Сельские кладбища и те осовремениваются. Могилки тёти Маруси и тёти Нюры ухожены, могилку дорогой нам бабушки Лизы мы не нашли.

– Я не знала её места, – оправдывалась Лиля, словно была виновата.

Вологодский областной краеведческий музей. 5.12.1955 г. Старший научный сотрудник Э. И. Герман проводит экскурсию на тему: «Череповецкий металлургический завод – первенец северо-западной металлургии Советского Союза»

Уходя, мы нарвали рядом с кладбищем немного чабреца, чай из которого так долго не пили и так любили в детстве! На обратном пути встречали людей, которые нас помнили. Для Изы это было таким откровением, на которое она никак не рассчитывала, – думала, что за эти годы из памяти людей всё выветрилось.

Навестили тётю Веру, и вспомнили сабантуй. «Берта-Танта», – звали мы её меж собою по-немецки. Изе она радовалась особенно.

– Isja, Isja, – вся высохшая и сморщенная, плакала она, обнимая. – Мы, старые немцы, потихоньку уходим, а вы уже ничего нашего и не знаете. Мне, кроме, как с Мартой и Иваном, и поговорить уже не с кем – все поумирали. Будто и не было нас, немцев.

– Как здоровье, тётя Вера?

– Да какое там здоровье – потихоньку. Но Алме по дому ещё помогаю. Вспоминаю прошлую жизнь, которая никому теперь уже не нужна, реку нашу Караман, в которой раков руками ловили, и деревню. Тем и живу. Вы молодые, у вас совсем другая жизнь, а наша осталась там, в Мариентале. Уже Эммы нет, Нюры, с которой бок о бок полжизни прожила, Петра…

И она коротко рассказала о судьбах сестёр.

Тётю Эмму, импозантную женщину, мы видели всего два раза – она приезжала на Алтай, чтобы проведать родственников.

До замужества, в середине двадцатых, тётя плавала под патриотическими лозунгами по Волге – участвовала в акции по распределению продовольствия для голодающих. Закончила Саратовский институт, затем училась в Москве с известными деятелями международного коммунистического и рабочего движения, из которых тётя Вера могла назвать только Отто Гротеволя. Комсомолка, красавица и активистка, Эмма в начале двадцатых вышла замуж за австрийца Гарвига. После рождения сына Вальдемара выслали из страны в начале тридцатых её мужа Гарвига, как шпиона. Тётя Вера верила, что никаким шпионом он не был, эту веру и нам передала.

– Гарвиг весёлый и хороший был. Мы все переживали – ни за что пострадал. Больше никогда его и не видели. Эмма из Москвы переехала потом в Ленинград.

– И осталась одна? – не вытерпела я.

– Нет. Незадолго до войны познакомилась с инженером-судостроителем, Ломакиным Сергеем, но детей у них не было. В самом начале блокады новый муж Эммы и её сын Володя Гарвиг, (ему только-только 18 исполнилось) записались в добровольческое ополчение – почти сразу оба и погибли. Войну Эмма в Эрмитаже старшим научным сотрудником проработала. Ночевала в музее. Ноги от голода и холода опухали, но выжила. А после блокады её арестовали.

– Арестовали? За что, тётя Вера? Сын и муж город защищали… Погибли… Да и сама в тяжелейшее время хранительницей сокровищ была.

Что она такого сделала? – удивлялась Иза.

– Ничего, Isja, она не сделала – «контрреволюционную деятельность» вешали тогда на всех. Под конвоем на лесоповал отправили. Недалеко был лагерь для немецких военнопленных высшего состава. До 1956 года, пока всех военнопленных не отправили в Германию, проработала там переводчицей. Потом в музее Череповца. В последние годы жила в Вологде. Там и умерла. В Ленинград вернуться ей не разрешили. Но не только Эмма, Нюра тоже была завидной и красивой девушкой, – закончила она, и мы приготовились выслушать историю ещё одной сестры.

Степной Кучук знал и любил пышнотелую, весёлую, всегда опрятную и розовощёкую «гадальщицу» тётю Нюру. Из-за неунывающего характера она навсегда осталась светлым пятном наших детских воспоминаний. Мы часто приставали к ней с просьбами рассказать о себе, она мудро и грустно улыбалась: «Когда подрастёте, потом»…

В 16-летнем возрасте тётя Нюра вышла замуж за Роора, но после рождения сына Александра без памяти влюбилась в весельчака Якова Барбье, что был моложе лет на шесть, и ушла от мужа – поступок по тем временам греховный; для строгих по вере католиков – греховный вдвойне. Через семнадцать лет Яков оставил её и женился на молодой, но забыть его она так и не смогла. Тётя Нюра волновалась, как молоденькая, когда Барбье приехал в Степной Кучук проведать брата. В его дом заявилась она на правах законной жены и хозяйничала в нём три недели, пока гость не уехал. На осуждения родственников – «Стыда в ней нет, гордости», – не реагировала, жила сердцем.

В середине тридцатых был арестован, как «враг народа», её сын Александр Poop, талантливый поэт и журналист. На свободу он вышел перед самой войной. Чтобы дистанцироваться от «врага», его жена вышла замуж за русского и переписала дочь Марину на свою фамилию Вайнтрауб. В год депортации Саша с матерью прибыл в Степной Кучук, оттуда попал в трудармию. Там он с дядей Петей, братом тёти Нюры, получил «врага народа» во второй раз – для устрашения, видно. В лагере дядя выжил, судьба племянника оказалась менее счастливой. Какое-то время работал Саша санитаром в тюремной больнице, затем – в шахте, где погиб во время взрыва метана с шестью такими же, как и он сам.

В библиотеке Лейпцига хранится единственный сборник, который он успел издать, – «Rote Trommel» («Красный барабанщик»).

В шестидесятые годы по радио несколько раз упоминали имя корреспондентки Марины Вайнтрауб. Тётя Нюра затихала у репродуктора, а после горделиво заявляла: «Сердце подсказывает – внучка это. Кто бы помог её найти?» – и сушила глаза неизменно белым фартуком.

В Кучуке поговаривали, что сосед Ворок Иван неравнодушен к тёте Нюре. Перед смертью он проведал её. С заметным усилием вынула она из-под подушки флакончик с духами, помазала под мышками, устало проговорила.

– Капут, Ваня, к Нюре пришёл, – и вскоре умерла.

Ворок Иван плакал: «Аккуратистка была. Даже умирая, не хотела, чтоб от неё воняло».

– Одна я осталась, – расчувствовалась тетя Вера. – Ну, да что я, Isja, всё о грустном? Расскажи о себе, – и, выслушав, решила, – хорошо, что вы в город перебрались. Сами выучились и всех своих туда перетянули. Лиля, Саша и Алма, да и не только они – все, кто в деревне остался, так и не продвинулись в жизни, всё концы с концами сводят, всё в говне возятся.

Без деревенского гостинца, яиц, тётя Вера нас не отпустила.

В тихое послеобеденное время двинулись мы к речке. Перешли её вброд и отправились к нашему домику. Защемило… Он не узнавался – стал красивее, но короче. Сараи с домиком под одной крышей исчезли, а нам виделись именно они – в них в жмурки играли. Ласточки каждое лето лепили под крышей гнёзда. Угол доверху заполнялся коровьими лепёшками – символом тепла и уюта. На заднем дворе хоронили мы, плача, под стеклом цыплёнка. Та же яма с жёлтой глиной… Казавшаяся глубокой, она теперь чуть-чуть выше колен!

А вот и горка, где играли в лапту! Под нею когда-то нашла я гнездо перепёлки, выкормившей кукушонка.

Канавы… Кто и для чего нарыл их такое множество? Покрытые мягким и пушистым снегом, они зимой превращались в «чёртово ущелье», куда «с головой» уходили дети. Ранней весной устраивались в канавах палы, но летом, будто и не бывало палов, преображались они, расцветая высоким кипреем.

Дошли до затерявшейся на краю деревни полуразрушенной и пустой избушки бабки Василихи и отправились в степь. На месте целинной степи с её ковылью, миражами, плюшевой травой и коровьими лепёшками колыхалась низкорослая пшеница с обильно цветущей полынью…

К Саше Цвингеру, что поздним вечером отвёз нас на станцию, мы вернулись, когда уже пригнали стадо. Немота деревенского дня сменилась вечерними звуками. Готовясь ко сну, деревня мычала, блеяла, властно кричала взрослыми и детскими голосами. Выпили парного молока и вспомнили ощущение того безумного блаженства, когда удавалось выпить не обрат, а тёплое, из-под коровы, молоко. Возможно, когда щедрых воспоминаний меньше, они становятся особенно сладостными?

День, как жизнь…

«Сколько мы успели!» – удивлялась Иза, довольная, что согласилась на поездку. Оказывается, ностальгия, по имени Степной Кучук, жила ещё в её подсознании и нашла удовлетворение в воспоминаниях…