За десять лет нашей работы в колонии отряды превратились в своеобразные тюрьмы: их перегородили железными решётками – кое-где даже с крышей. Выходить из отряда можно только с ведома начальника.

Закон о всеобуче обязывает учиться до сорока лет, и наполняемость классов возросла до 40–45 человек. Непосещение занятий наказуемо, как нарушение режима, и после общей проверки, что проводится обычно на плацу, в школу строем приводят тех, у которых по документам нет среднего образования. Зная про «обязаловку», многие ещё на следствии заявляют, что у них «законченное» образование, однако без праздных «зеков» в отрядах работается легче – в документы смотрят не всегда.

В здании школы курить нельзя. В тёплое время выходят на улицу, в зимнее – курят у раскрытой двери с выходом во двор. Но едкий дым над потолком тянется туманом не только в другой, дальний, коридор – даже в классы. Я задыхаюсь и стараюсь на переменах не бывать в коридорах.

Кабинет мой рядом с учительской. Набираю в лёгкие воздух, зажимаю рот и нос, проскакиваю коридор – ив учительской выдыхаю: «О-о!» Беру журнал и делаю то же – уже в обратном порядке. С учениками классы наполняются запахом пота, солярки, дешёвых сигарет и махорки, что вынуждает открывать форточки даже в крепкие морозы. Уберечь верхнюю одежду: пальто, костюм, свитер – от колонийского запаха невозможно, и меня часто спрашивают, курю ли я.

Демонстративно не работают на уроках лишь единицы. Таких лучше не замечать – начинают изрыгать «негатив», который бывает трудно остановить. Слушают, однако, как маленькие дети, – не дыша. Несмотря на то, что для многих школа неприятная «обязаловка», головы их все же просвещаются.

Эрудиция осуждённых из года в год снижается. У некоторых даже хрестоматийные произведения не на слуху, а уж о Блоке, Астафьеве, Платонове многие «и слыхом не слыхивали». Раньше трудно было встретить таких, кто не знал бы Есенина, теперь и они есть. Несмотря на то что количество светлых голов становится, увы, всё меньше, они ещё всё же встречаются. В сочинениях на свободную тему в одиннадцатых классах не только упоминаются имена Цветаевой, Куприна, Бунина, Бальзака, А. Дюма, Конан Дойля, но и анализируется их творчество.

Когда мои бритоголовые пишут сочинения, я люблю их и забываю, что передо мною «зеки». Смотрю на них и удивляюсь, как Иванов, на вид добродушный малый, мог попасть по ю8 статье – за попытку к убийству; как Сидоров, шутник и «правдист», сел по 145 – за разбой; как Петров, скромница и воплощение совестливости, попал по 117 – за изнасилование? Спорю, когда всех причисляют к «отпетым». Думаю о суровых законах Запорожской Сечи без воровства, убийств и грабежей и на вопрос: «А если вернуть те суровые законы?» – ответа не нахожу.

Интересные, неординарные сочинения встречаются не только в «старших» классах, но и в «младших». Один из семиклассников оправдал как-то предательство Андрия, сына Тараса Бульбы. Предательство – не повод для поощрений, но доводы были настолько блестящи, что я часто зачитывала работу, как образец аналитической мысли.

– Самостоятельность – вот что главное! – восхищалась я. – С идеей произведения можно соглашаться или спорить, но делать это надо доказательно и литературно грамотно.

И, чтобы исключить доносы и обвинения за пропаганду «аморального сочинения», разъясняла достоинства и минусы его.

Программа 11-класса, проникнутая духом социалистического реализма, служила тем антителом, которое приводило осуждённых в воинствующее негодование. Выплёскивать «яд души» на уроках нельзя, но «выговариваться» всё же разрешаю. Крикунов много, но, как только ученик начинает путаться, жёстко обрываю:

– Учитесь ясно выражать мысль. Задача литературы не только в том, чтобы научиться понимать себя и других, но и в том, чтобы научиться красиво и грамотно говорить. Негодуйте, но умело, аргументированно.

С трепетом и уважением, как вожаков, слушают тех, у кого получается «выплёскиваться» по теме.

Кое-кто выписывал авторитетные и модные в ту пору журналы: «Новый мир», «Октябрь», «Юность», «Нева». Однажды один из учеников принёс такой журнал и интригующе заявил:

– В нём печатают интересный роман Ахто Леви «Улыбка фортуны» – «про зэков». Такую книжку и почитать, и обсудить интересно, так ведь не решитесь, побоитесь!

– Почему же? – иду я на компромисс. – Можем и почитать, и обсудить. Только при условиях. Первое: всем надо сдать сочинение по роману Горького «Мать». Срок сдачи – неделя. Второе: после прочтения романа Ахто Леви все опять должны будут сдать по сочинению. Над темами подумаю. Как – принимаете?

В ответ слышится: «Это нечестно!», «Учительница, а торгуется!», «На сочинения не согласны!»

– Хотите знакомиться с произведением, которое не предусмотрено программой, пожалуйста. Я беру на себя ответственность изменить программу, вы – сдать сочинения. На роман Ахто Леви уйдёт не менее двух месяцев, и если за это время в журнале напротив фамилии ученика не появится хотя бы одна оценка, меня уволят.

«Ладно, принимаем», «Давайте темы по Горькому», – соглашаются те, что хорошо учатся.

– Но к чтениям приступим лишь после сдачи всех работ.

– Ленивые не сдадут, а трудяги причём??

– Значит, читать не начнём.

– Вот те раз!

Воры «в законе», как правило, не учились и не работали, но в моём, «А» классе, один из таких воров всё же был. Было ему около сорока, учился он хорошо и «негатив» его, если ему вдруг хотелось его излить, был всегда резонным.

– Хорошо, Адольфовна. Проверим, как вы держите слово, а я гарантирую сдачу сочинений! – заверил он.

– Только работы должны сдать оба класса – «А» и «Б».

– Передайте через дневального список тех, кто не сдаст сочинения к пятнице. К понедельнику на вашем столе будут лежать все работы.

– Если это гарантируете, принесите завтра журнал – должна же я сама с романом познакомиться!

Через неделю портфель мой был забит тетрадями – все 8о сочинений требовали проверки. Нащупав способ, коим можно было из нерадивых «выудить» письменные работы, я к помощи этого осуждённого, «вора в законе», обращалась впоследствии не раз.

Затея эта была наказуема. Меня ожидал в лучшем случае строгий выговор, в худшем – увольнение с работы, в наихудшем – статья за «антисоветчину». Для семьи – катастрофа. Я терзалась, признаваться директору или нет.

– Как тяжело, – начала «подъезжать» я к нему издалека, – изучать Маяковского и «Поднятую целину»! Ничего ни слушать, ни делать не хотят. То ли дело – литература XIX века! Ученикам интересно, и мне хорошо!

– Подход найти надо, – отвечал директор.

– Надо, Александр Кузьмич, перед чиновниками УВДы и РайОНО поднять вопрос о специальной программе для учащихся колоний.

– Она и без того отличается от программы детских школ.

– Но не по современной литературе.

– На очередном совещании об этом и скажите.

– Сказать-то я скажу, а сейчас что делать?

– Работать – что же ещё?

– Вы же знаете, как они к коммунистам настроены – работать невозможно! Уроки – сплошные споры, сплошной негатив. Я тут интересную книжечку нашла, в ней о жизни преступного мира. Как раз то, что нужно… то, что им интересно.

– А что за книжка? – вскинулся он.

– Да пока только в журналах печатается.

– Ещё не прошла проверки временем? Может, малохудожественна и малоидейна?

– Вполне возможно, но зато никто не сможет упрекнуть, что не изучаем современную литературу. Я уж думала начать чтение «Записок из мёртвого дома», но это XIX век. Разрешите начать знакомство с романом из журнала – а?

– Дойдёт до начальства – скандал будет.

– Если вы никому ничего не скажете, никто ничего и не узнает.

– Но в классном журнале записывайте ту тему, которая должна быть по программе, а то в случае проверки «загремим под фанфары».

– Виновата, Александр Кузьмич, я уже несколько «непрограммных» записей сделала…

– Зачтутся, как по внеклассному чтению.

Застраховав себя от нежданных посещений директора, на уроки теперь шла уверенно. «Отказчиков» становилось всё меньше – о чтениях, видимо, говорили в отрядах. Иногда классы бывали так переполнены, что парт не хватало – приходилось приносить старые, нестандартные скамейки.

Едва прерывала чтение, начинались возмущения: «Ну, чо рассусоливать – дальше!» Своих мыслей я не навязывала, и сочинения получились самыми разнообразными. Анализируя работы, цитировала оригинальные места, или стиль хвалила, глубину мысли, высокую гражданственность, честную позицию автора.

На совещаниях в УВД доказывала, что, «помогая вырабатывать правильную жизненную позицию, литература нуждается в пересмотре программы для колоний». Соглашаясь, что закон о всеобуче уродует систему образования (учителей вынуждает выставлять положительные отметки, учеников – не учить, чиновников – закрывать глаза на выдачу документа, не соответствующего среднему образованию), чиновники, одна-ко, не осмеливались поднять перед Министерством вопрос о программе для колоний.

По уголовной статье попадали в эти годы и психически больные – те, кто оканчивал обязательные девять классов вспомогательной программы, что приравнивались к четырём классам массовой. В погоне за всеобучем этих, совершенно не обучаемых, усаживали иногда в девятые и даже десятые классы. По поводу моих недовольств («Зачем одебиливать школу?») рядовые учителя, как правило, отмалчивались; коммунисты расценивали эти возмущения, как нападки на систему образования и пугали, что копаю под себя яму.

– Помалкивай и посапывай в две дырочки. Возмущения тебе с рук сходят, как жене завуча, – нам молчать остаётся.

Поднимая авторитет школы, директор настаивал не только на лекциях для вольнонаёмных, но и на вечерах для осуждённых. Такие мероприятия к тому же отоваривали продуктами наравне с офицерским составом.

После детских школ хотелось оставаться в тени: фраза «кто тянет, того и погоняют» была уже мною опробована. Не привыкшая, однако, ударять в грязь лицом, разработала литературно-музыкальную композицию: «Мы повторяемся в детях».

Художественное чтение, танцы и песни раньше не практиковались, так что вечер стал сенсацией. Одобрение администрации колонии и добрые отзывы осуждённых побудило директора использовать меня, как козырную карту. Я готовила мероприятия – он ими хвастал на районных совещаниях. Итогом стала его задумка о краевом совещании на базе нашей школы.

– Пройдёт на высоком уровне – школу признают лидером. Мы от этого только выиграем: и с проверками не будут надоедать, и насчёт санаторно-курортных путёвок будет легче разговаривать, – раскрывал он перспективы.

И началась моя работа на авторитет школы. Совещание прошло удачно, о школе заговорили, и я решила из бесплатного труда извлечь пользу для семьи.

– Надоело быть своеобразной «девочкой на побегушках» – не тот возраст, – жаловалась я Валентину по дороге с работы. – Бескорыстный труд ценить надо! К совещанию работников УВД директор просит приготовить доклад. Приготовлю, но пусть нашу семью поставят на расширение – пора улучшать жилищные условия.

– О каких жилищных условиях ты говоришь – у нас двухкомнатная квартира!

– Вот именно, двухкомнатная, а нас четверо. Дети разнополые. К урокам, чтоб никто не мешал, на кухне готовлюсь.

Вечер в Куете

– Ты на алчную Пушкинскую старуху похожа – у многих и такого жилья нет.

– Пусть всё человечество тебя не волнует – о семье позаботься.

– Ну, не знаю…

– Если тебе обращаться стыдно, давай я начну – по-женски. Мне, рядовой, такая «корысть» сойдёт.

– Попробуй…

И я попробовала.

– Алексадр Кузьмич! Вы мною и мужем довольны?

– Очень доволен. А что?

– Как вы думаете, заслуживаем мы поощрение, работая в паре на просвещение?

– О каком поощрении вы говорите?

– Хотелось бы расширения жилплощади…

– А что? Думаю, под эти стандарты ваша семья подходит, – не удивился он.

– Хорошо бы! Пока дети подрастут, и очередь продвинется.

– Напишите заявление, я подпишу, а председатель местного комитета отвезёт его в жилотдел, и пусть очередь движется.

Как, оказывается, всё просто, но как тяжело двигаться к этому «просто»!..