Жизнь наша с Валентином, как чередующиеся дни и ночи. Чтобы куда-нибудь его вытащить, чуть ли не с начала недели начинаю кАпать – подготавливаю. Воспитание сына, помощь в бытовых делах, редкие выходы в театр – всё через мою волю.

– Хорошо бы в воскресенье на Барнаулку сходить, – психологически уставшая, начинала я. – Ты хорошо плаваешь – Юру научишь, он запомнит…

Зимой и летом вся квартира после стирки завешивалась, как правило, влажным бельём. Зимой – куда ни шло, но – летом?

– Слушай, зачем в квартире сырость разводить? На солнце бельё и прожарится, и белее будет…

– На меня, как на дурачка, оглядывались, – занося последнюю партию, ворчал он, – одна так и сказала: первый раз вижу, чтоб мужик в стирке помогал.

– Зато как зависть приятна! – принимала я царскую осанку и за ужином «подогревала» его самолюбие. – Меня сегодня во дворе останавливали: «Како-ой у вас му-уж! Во всей округе не найти ни одного, кто бы жене в стирке помогал!»

– Правда, что ли? – оживился он.

– А то!..

Развешивание белья, вошедшее позже в привычку, превращалось в удовольствие, если рядом оказывалась какая-нибудь молодая соседка… Летом он сдавал госэкзамены.

– После экзаменов не жди, – заявил он однажды. – Банкет в ресторане надумали устроить.

Я запротестовала: «Одну ночь Юра и у стариков побудет».

Сокурсницы, считавшие его холостым, удивились «приятной и общительной» жене. Я мучилась в догадках, почему он меня прячет, но больше огорчалась, замечая, как он мрачнеет, когда меня расхваливают.

Дипломы на руках. Можно было отдохнуть, и я уговорила съездить к его дяде в Горный Алтай – спрятаться на недельку от июльской жары.

Суровая экзотика Чуйского тракта. Семинский перевал. Узкая лента Чик-Таманского. Пыльные шоссейные дороги, словно пешеходные тропы, на краю пропасти у подножия высоких скал. Чтобы разъехаться, одна из машин должна найти место, где можно прижаться к скале. Дух захватывает, когда смотришь вниз. Природа обступает, давит… Нет ощущения простора, который привычен в степях. Юре страшно – он жмётся ко мне.

Дом пожилого дяди находится у подножия горы, на которой пасутся дикие бараны. Рядом горная речушка с кристально чистой, холодной водой. В летнем воздухе избыток тишины и кислорода. Высокие травы так свежи, что кажутся картинными. Шаманство девственной природы настолько сильно, что я легко представила пещеры древних людей и себя в них…

Вечером собрались гости. Они восхищались «хорошенькой» женой – Валентин, хмурясь, воротил нос, я торопилась перевести разговор: «Может, самолюбие страдает?»

Так прошла неделя. Я не понимала причину дурного настроения мужа: что бы ни говорила, ни делала, оставалась «без вины виноватой». Домой, из отдыха, вернулась не отдохнувшая. В городе Валентин по обыкновению днями куда-то исчезал – вечерами добрел.

На работу в первую смену уходили мы оба, во вторую – тот, у кого по расписанию были уроки – после ссор Валентин, однако, не оставался. В один из таких стрессовых дней поехала я после первой смены к Изе просить в «няньки» одного из её мальчишек. Иза долго не соглашалась: 6-летний Костя был старше Юры всего на четыре года.

– Главное, Иза, чтоб они не боялись. Вдвоём им веселее будет, а оставить Юру одного – испугается,

И она нехотя согласилась. Вдвоём с Костей приходим в детский сад за Юрой, он увидел его и разулыбался. Когда узнал, что останутся вдвоём, засиял от удовольствия. Я готовила ужин, наставляла никому не открывать, раздеться и лечь, когда маленькая стрелка подойдёт к девяти. Постелила на диване, рядом поставила раскладушку: «Ложитесь, куда кто захочет», – и ушла на работу.

В 23.00. поднимались мы на железнодорожный путь. Ещё издали вычислила нашу квартиру: все три окна были ярко освещены. В страхе, что же могло случиться, бросилась к дому. Влетела на второй этаж – дверь была открыта настежь!.. Вошла – тихо. Худенький Юра лежал нагишом на раскладушке, коренастый Костя в маечке и шортиках спал на диване. Прошлась по выстывшим комнатам. Всё, вроде, цело. Тепло их укрыла и успокоилась.

Объяснить причину открытой двери Костя утром не мог, про свет сказал: «Включили, чтоб не страшно было». После завтрака он давал нам концерт – пел и плясал, заранее предупредив, что больше любит петь. Обыгрывая вечернюю ситуацию, придумывал тексты. Забыв про стрессовую ситуацию, я трясла животом.

Проза быта не отступала. Как-то осенью помогала я одеваться Юрику. Дошла до тёплых носочков – он воспротивился:

– Они коляются.

– На колготочках колоться не будут.

– Нет, будут!

– Нельзя без тёплых носочков – ножки замёрзнут.

– Не хочу носочки! – сидя на стульчике, упорствовал он.

– Маме некогда – на работу опоздаю. Одевайся сам, – и пошла собираться.

Одевалась и временами заглядывала на кухню. Юра по-прежнему сидел на своём стульчике.

– Сынок, поторопись. И кофточку надень.

Он молча натянул кофточку.

– Молодец, а теперь ещё и носочки.

– Они коляются, – повторил он.

– Других нет. Бабушка старалась – вязала, чтоб ножки не мёрзли!

– Я побрился. – вышел из ванной Валентин. – Юра готов?

Я торопливо начала натягивать на него носочки. Он кричал.

– Ты что тут с ним делаешь? – показался в дверях Валентин.

Увидел нашу борьбу, оттолкнул меня, схватил за шиворот Юру, приподнял, опустил, схватил неведомо откуда оказавшуюся на подоконнике длинную, прямоугольной формы чёрную резинку, сдёрнул с него штанишки и начал безжалостно хлестать голое нежное тельце.

Раздался вопль, похожий на предсмертный. Попыталась выхватить Юру – Валентин отшвырнул меня, и я расквасилась на полу.

– Не надо! Не надо! – кричала я, безуспешно пытаясь вырвать истошно кричавшего ребёнка. – Опомнись!.. Перестань – пожалеешь! – подскакивала, но, отброшенная злобной силой, ударялась об угол стола или стену.

Наконец, крик стал ослабевать. Отбросив в сердцах резинку, Валентин вышел из маленькой кухни: «Через минуту зайду, чтобы носки были на нём».

Я бросилась к Юре – мокрые глазёнки не понимали… Прижала его и беззвучно зарыдала сама. Понимая, что надо объяснить поступок отца и тем самым успокоить ребёнка, сказала, глядя в заплаканное личико:

– Папа все равно тебя любит. Он рассердился… Тебе больно?

Он молча кивнул.

– Я люблю тебя. Очень. Миленький! Давай помогу.

Он послушно подставил ножки, и я натянула носки.

– У него стресс. Не надо сегодня в садик! – глядела я с мольбой на Валентина. – У тебя нет уроков, посиди с ним!

– Ничего, пусть привыкает слушаться.

– Валенти-ин!..

– Сказал – пойдёт! – отрезал он.

– Пойдём, сынок, помогу пальтишко одеть.

Я поцеловала Юру, и они вышли.

После уроков заторопилась в садик.

– Вы кем работаете? – встретила меня негодующая воспитательница.

Я молчала.

– Вы кем работаете? – зло повторила она. – Что – стыдно?

И, так как я молчала, она будто собак с цепи спустила:

– Да какая вы после этого учительница? Вас и близко к детям подпускать нельзя! Он с самого утра на ножках – сесть не может! Всем кровоподтёки показывает… Надо было лицо его видеть, когда он рассказывал!.. Мы все плакали: и дети, и взрослые… Вы не родители – палачи!

– Скажите об этом отцу, – тихо проплакала я, одевая Юру.

– Почему не помешали? – продолжала она гневный допрос.

– Не смогла, – и мы тихо отправились домой.

– Пусть завтра дома побудет! – крикнула она вслед.

Когда я дома взглянула на раны, мне стало дурно. Уложила Юру на животик и убежала в аптеку. По пути зашла к своему врачу. С диагнозом «Вегето-сосудистая дистония по гипертоническому типу» я вместе с ребёнком неделю набиралась сил. От голоса отца Юра напрягался и затихал.

С Валентином мы долго не разговаривали. Примирение состоялось лишь после письма из деревни. Обычно писала мама, но в этот раз конверт был подписан рукой папы Лео, и я испугалась:

– Что-то с мамой случилось.

– Не паникуй, мало ли что, – взял он письмо.

Отец писал, что маму положили в больницу, что дом заносит снегом и что один не успевает он.

– Что же делать? Ситуация… – Валентин озабоченно вернул письмо на стол.

Мы помолчали. Я с надеждой спросила:

– Останешься с Юрой?

– И чем ты ему поможешь? Ни снег отбросить, ни воды принести.

– Хотя бы варить буду.

– Отпрошусь у директора и несколько дней поживу – помогу, чем смогу, – решил он.

– Варить ведь надо – «колхоз» кормить.

– Не пропадём. Что-нибудь сварим – не до вкусненького! – и ранним субботним утром уехал на поезде.

Что он увидел, превзошло всякие ожидания. «Занесло» – мягко сказано. Высокая снежная гора разделяла дом и сарай, что в сорока-пятидесяти шагах друг от друга. С дороги дом не просматривался. Летняя кухня угадывалась по торчащей из-под снега трубе. Чтобы дойти до сарая, надо было по снежным ступенькам подняться на гору, затем по таким же ступенькам спуститься и нырнуть в сарай. «Да, работа предстоит…» – думал Валентин, пробираясь к дому.

В раннее воскресное утро, когда папа, Володя, Витя и Артур ещё спали, он оделся и вышел. Очистил крыльцо, расширил проход в летнюю кухню, размышляя, куда бы ещё отбросить снег, как хлопнула дверь и показался отец.

– Что, Валя, тяжело? – раздался в темноте голос.

– С непривычки нелегко, конечно.

– Помогу, скотину рано ещё кормить.

– Лучше печь затопи да завтрак сготовь, – намекнул Валентин, что голоден.

– Успеется, – не понял отец.

– Как ты в сарай сено и воду заносишь – тяжело же по ступенькам!

– Ну да, тяжело. А что делать? Не пропадать же с голодухи!

И они оба принялись лопатами расхрустывать спрессованный снег. В девять утра папа Лео исчез, воткнув лопату в снег. «Наверное, завтрак готовит», – решил Валентин. Прошёл час. Папа Лео, хлопая дверьми, то появлялся, то исчезал.

– Есть скоро будем? – осторожно полюбопытствовал Валентин, когда отец вновь показался во дворе. – Я проголодался.

– Мы поздно едим, я ещё не хочу, – последовал ответ.

– Пока сварится, захочешь. Иди, поставь что-нибудь.

Отец ушёл. Прошёл опять час – к столу никто не приглашал. У Валентина лопнуло терпение. «Может, сам заболел?» – отбросил лопату и вошёл в дом. Мальчишки отсыпались, а отец, накладывая щепки на бумагу, возился у холодной печи.

– Скотину накормил, дрова и уголь занёс, сейчас затоплю, – словно оправдываясь, глянул он на Валентина.

– А варить что собираешься?

– Не знаю.

Валентин молча принялся за чистку картофеля, так что одновременно и завтракали, и обедали.

– Уже сил никаких со снегом бороться. Каждый год так. А в этом – особенно. Куда угодно готов ехать – мать не хочет. Боится, что в городе пропадём, – жаловался за столом отец.

Поели и вышли. Три полных световых дня продолжалась борьба со снегом. Широкие снежные траншеи в летнюю кухню и сарай – таков был финал этой борьбы.

– Если б я не приехал, не знаю, что было бы. У отца вид замученного и уставшего человека, – рассказывал Валентин.

– Вот и хорошо, что вовремя подоспел, – благодарно прижалась я. – С мамой что-нибудь серьёзное?

– Затемпературила – бронхит. Скоро должны её из больницы привезти. Меня отец пугает – какой-то странный, растерянный.

– Привык, что мама по дому одна всё делает. Во всём на неё полагается. Не представлял, сколько домашней работы и что она, как болезнь, изводит.

– Единственное, на что отец ещё способен, – со скотиной управляться.

«И всё-таки он хороший… Страшный в гневе, но жалостливый, – думала я. – Другой бы не поехал».