Стирка… Кухня… Кастрюли… Приготовление пищи двух сортов – диетической (мне) и общей (для Валентина с Юрой) – изматывало. Хотелось отдыха. В горкоме профсоюза учителей, куда я обратилась, в путёвке отказали: «Желающих много, на всех не хватает». Приняли документы с рекомендациями врачей: «Ждите, горящие путёвки бывают».

С Юрой мы обычно одни, я страдаю и мучаюсь, где носит Валентина. Чтобы хоть немного отвлечься от надоедливой тоски и тревоги, решаю устроить праздник себе и ребёнку: в жаркое июльское утро отправляемся на Барнаулку. На её берегу много песка, горячего сухого, влажного и водянистого. Радуясь солнцу, маме и воде, Юра хлюпается, подбегает ко мне на горячий песок, взбирается коленками на ноги, лицом к лицу. Я целую его и приговариваю: «Глазоньки мои милые», «носик мой сопливенький», «щёчки аленькие», «губоньки сладенькие», «бровки– дужки», «умненький лобик». Обнимаю и заканчиваю: «Мой самый, самый лучший, дорогой». Он с видимым удовольствием подставляет для поцелуя лицо, заворожённо слушает, и, смеясь, просит: «Ещё!» Я повторяю, несколько варьируя. Женщина с тремя сыновьями из нашего дома улыбается и предлагает:

– Давайте, как только спадёт жара, пойдём домой вместе.

Мальчишки гуськом идут впереди. Худенький, в панамке Юра мужественно шагает на ними, удлиняя шаг и размаховая руками, чтобы выглядеть также взросло. Я нутром чувствую, как он устал. Шея, не прикрытая распашонкой, порозовела. «Обгорит, – тревожно догадываюсь я, – надо было платочек взять».

– Какой мальчишка! Устал, а не жалуется, – восхищается женщина («Ещё бы!» – думаю я). – Для маленьких, конечно, далековато. У вас тоже нет транспорта?

– Нет.

– А муж почему не с вами?

– Делами занят.

– Возьмите мальца на руки – устал.

– Нельзя мне.

– Почему? – удивлённо останавливается она.

– Тяжело поднимать нельзя – печень.

Она догоняет прозрачно-розового Юру:

– Иди, малыш, ко мне на руки – отдохнёшь.

– Нет, я сам! – чуть задерживается он и, ясными глазёнками всматриваясь в её лицо, решительно заявляет. – Я мужчина!

– Како-ой ребё-ёночек! Как рассуждает! Сразу видно воспитание.

– Мало его, воспитания – некогда всё. Конечно, книжки читаем, беседуем.

Дома искупала его, намазала тельце сметаной, и он сразу уснул. «Ничего не видит: ни как сын развивается, ни как я переживаю». Мысли бередят… рождают напряжение… Ключом с наружной стороны открывают дверь.

– Старикам помогал, – проходит он.

– Что нам с Юрой дома сидеть? Так и отпуск пройдёт – в душном городе. Давай поедем к матери в деревню – там творог, простокваша, молоко, свежий воздух!

– Поезжайте! – прошлось по сердцу быстрое и равнодушное решение.

– А ты?

– Подъеду.

– Мать не поймёт.

– Не могу я сейчас.

Юре 3 года, Барнаул, 1968

– Тогда подождём.

– Я не знаю, как скоро освобожусь.

Наутро на нежной шейке Юры вскочили отвратительно-отпугивающие волдыры. Как только подлечила их, мы уехали в деревню, но червь ревности грызть меня не переставал.

Однажды ночью в области печени открылась боль, что закончилась рвотой. «Надо самой о здоровье позаботиться», – горький вывод заставил вспомнить, что при выписке врач рекомендовал санаторно-курортное лечение и всё повторял: «Трускавец». Название казалось тогда далёкой планетой, но теперь оно выплыло из памяти, как якорь надежды. Беспокоило, однако, что на какое-то время придётся расстаться с Юрой и что Валентину это может не понравиться.

– Мне бы, мама, печень подлечить – боюсь опять пожелтеть! – поделилась я утром.

– Лето у нас поживи – нежирное поешь.

– Всю зиму готовила отдельно себе – нежирное. Не помогает. Врачи уши каким-то Трускавцом прожужжали.

– А деньги? Их хватит?

Антонина

Изольда

– Не знаю, может, и хватит.

– Юрик со мной побудет – Валентин, думаю, поймёт, – рассудила мама.

Через день я на автобусе отправилась в Кучук к Саше Цвингеру. Он бывал на железнодорожных станциях – попросила узнать стоимость билет и, если возможно, купить его. В сумерках возвращалась домой. Заметив меня ещё издали, Юрик с воплем бросился навстречу и ни на шаг не отошёл, пока не уснул.

– В рот ничего не брал, – рассказывала, плача, мама. – Всё тебя звал. Никаким уговорам не поддавался… всех от себя гнал. Ни игрушки, ни затеи Артура – ничто его не интересовало. Пришлось бросить все дела и сидеть с ним. Зачем так воспитала? Не надо детей так привязывать!

Через день на машине приехал Саша.

– Уходи! Моя мама! – махал на него Юра, цепляясь за меня.

– Да не нужна мне твоя мама! – смеялся тот. – У меня своя есть. Почему он так боится? Вы что ему наговорили?

– Да, нехорошо, когда дети к матери так привязаны, – грустно заметила мать.

– С родителями мало бывает, скучает, – оправдывалась я.

Стреляя глазками, Юра опять замахал:

– Не дам маму!

– Да не возьму я твою маму! Чего ты боишься? – Саша попытался его погладить, но Юра отстранился и ещё сильнее прижался ко мне.

– И как ехать? Ведь заболеет – с тоски! – сказала мама, когда он уснул.

– А что – не ехать?

– Ой, не знаю, – вздохнула она. – И подлечиться бы надо. Но… Как вспомню, как он тут по двору метался, страшно становится.

Мы решили, что до отъезда Юра успокоится, поверит, что бросать его я не собираюсь, – на деле вышло по-другому: Юра всю неделю никуда меня не отпускал. Садилась на крыльцо – он рядом, уходила на огород – он за мной, пряталась от жары – он тоже. Мама поражалась: «Чуткий ребёнок – не обманешь!»

Наступил день отъезда. Володя с Витей украдкой вынесли чемодан в березник. Я уговаривала Юру, что «маме надо к врачу», что «опаздываю на автобус», что «скоро приеду» – ничего не помогало.

– Не хочу с бабушкой! – кричал он, убегая вслед.

– Мама, попридержи его! – крикнула я,

Душераздирающий детский крик… Он долго стоял в ушах. Я плакала, обвиняла себя в чёрствости, в том, что оставляю ребёнка, будто меня в трудармию гонят. Если б не Саша, возможно, и вернулась бы. Юра три раза убегал, и все три раза его возвращали. Вечером, пока мать доила корову, он сидел на крылечке и, упираясь локоточками о коленки, а ладошками о щёчки, напевал одну и ту же фразу: «Мама родная, я знаю, я знаю, что ты далеко, что ты ждёшь». Мать не стала сепарировать молоко, взяла его на руки и, расхаживая по двору, напевала, пока не убаюкала.

Через неделю приехал Валентин, удивился, что меня нет, и увёз потухшего было Юру, печально рассказавшего, как уезжала мама и как он не хотел её отпускать.

Курорт… Я впервые в другом мире, так не похожем на тот, который оставила. Он казался раем, в котором, как в сказке, жили беспечно. Но рай меня не прельщал: сцена расставания с Юрой лежала на сердце тяжёлым грузом.

Воспоминания о Валентине, как разъедающие душу червоточины… Чтобы создать видимость здорового плода, старалась не думать. Моё тело становилось невесомым, от воды «Нафтуси» наливалось оно здоровьем, но душа рвалась к сыну.

И вот я уже в аэропорту родного города. Серый фон Барнаула сразу же бросился в глаза: контрастировал с по-европейски чистыми и ухоженными курортами. Но когда ко мне с радостным криком «Мама! Мама!» из теремочной избушки стариков метнулся с распростёртыми ручонками Юра, мир разноцветно ожил.

– Я убегал… Я плакал… – захлёбывался он, мокро глядя в мои счастливые глаза.

– Всё позади, милый, мама всегда теперь будет с тобою.

Он взобрался лицом к лицу ко мне на колени и, целуя в губы, лоб, глаза, нос, брови, щёки, приговаривал: «Губки мои сладкие», «Глазки мои милые»… Мать Валентина поражалась: «Что за ребё-ёнок!» – я была счастлива.

Трускавец, словно добрый волшебник, восстановил моё здоровье. А с того времени забыла про печень, про предписания врачей о щадящем режиме и начала нарушать диету.