От изматывавшего душу одиночества хотелось спрятаться в деревне: времени до конца отпуска оставалось более чем… Мать стояла во дворе и из-под козырька ладошки всматривалась… Узнала, пошла навстречу и, прежде чем обнять Юру, спросила:

– А Валентин где?

– На экзаменах, – солгала я, решив выждать момент, чтобы рассказать о предстоящем разводе…

Вечером мать утолкала по спальным местам неугомонную поросль и, мы уселись на летней кухне.

– Мам, ты довольна своей жизнью, как женщина? – начала я.

– Почему вдруг такой вопрос? – насторожилась она.

– Хочется знать. Ты счастлива, как женщина?

– Я сильно вашего отца любила – второе замужество случилось без любви.

– Совсем без любви?

– Не совсем, конечно, но… как к вашему отцу, не относилась.

– А мысль о разводе возникала?

– Католики не разводятся. Раньше интересовались семьёй, и это разумно: так глубоко, как родители, дети по молодости и глупости жизнь не понимают. Пары родителями подбирались, о потомстве заботились. Сейчас молодые сами выбирают, поэтому и разводов много. Об улучшении рода не думают. А ведь семья – это прежде всего продолжение рода.

– Ты сама выбирала?

– Да, сама, но с моим выбором согласились родители: Шнайдеровых все знали, это был уважаемый род. А сейчас… родословной никто не интересуется.

– Ас этим отцом мысли о разводе возникали?

Она помолчала.

– Тяжело было – он полная противоположность вашему отцу. Через каждые два года по ребёнку рожала – не до разводов было, хотя, конечно, причины были.

– Какие? – загорелась я.

Она помолчала и в нерешительности вздохнула:

– Знаешь – у него ведь сын растёт.

– Что-о?

– И недалеко от нас живут… за березником.

– И… как ты?

– Переживала, конечно. Он даже хотел было уйти – не отпустила, – и сникла, понимая, что одна не смогла бы всех поднять.

– Ты оглушила меня! Никогда бы не подумала, что…

Дверь летней кухни открылась, и в ней «нарисовался» Валентин.

– Ой, Валя!? Так тихо… Откуда? – испуганно вскинулась мать.

«Специально неожиданно, – пробежало во мне подозрение. – Что делать? Молчать? Мама не даст выгнать».

Она засуетилась и начала собирать на стол.

– Юра спит? – сделал он попытку обнять меня.

– Все спят, засиделись вот… папу ждём, – вместо меня ответила мама.

Едва Валентин успел поужинать, из бригады, как негр чёрный, приехал отец.

– Валентин? Здравствуй, руку подавать не буду: вишь, какая? – и обратился к матери. – Мне бы помыться.

– Ванна в огороде, воду я нагрела, пойдём – помогу, – вышла она с отцом.

Мы с Валентином скованно молчали. Он мягко сжал со спины мои плечи, и в это время вошли родители.

– Ты, Валя, тоже, наверное, с дороги устал? – заговорил отец. – Я работал сегодня, как каторжный. Приехал запчасти просить – комбайн на честном слове держится. Одна поломка за другой. Завтра полдня в конторе проторчу, и ещё неизвестно, каким глазом посмотрит на меня начальство, получу эти запчасти или нет. А ведь каждый день дорог! Пойдут дожди – пропадёт урожай.

– У тебя с комбайном нервотрёпки каждое лето, перешёл бы на другую работу, – вклинилась я.

– Какую?! – вскинулся он. – Нет здесь для нас других работ! Давно матери говорю: в город перебираться надо. Так боится – где жить? Борис, говорю, общежитие выхлопочет. На завод устроюсь… Все равно сомневается. А чего сомневаться? Женя замужем – Эльвира в городе, Борис общежития и для неё добился. Володю в армию возьмут, Витю на учёбу отправим, один Артур останется, в городе выучиться будет легче.

– Смело ты, конечно, пап, рассуждаешь…

– Борис и идею подбросил, и сказал, что с работой не будет проблем. Он инженер крупного завода… многих знает, поможет устроиться.

– А если не дадут общежития?

– У Бориса с Изой поживём. Витя в индустриально-педагогический техникум рвётся… Там общежитие дают. Володя из армии вернётся – в институт поступит. Может, нам к тому времени квартиру дадут. Артур школу закончит – тоже что-нибудь выберет. А здесь, в деревне, что им выбирать? Ни работы, ни профессии – пропадут, как и я пропадаю. Посмотрю на молодых – сердце кровью обливается: пьют все. Боюсь, и наши сопьются, если останемся. Надо к вам перебираться, в город.

– А хорошо бы!.. Правда, Валентин? – провокационно повернулась я к нему.

– Не знаю, сами решайте, – стоя в дверях, отмахнулся он: на энтузиазм идея с переездом его не сподвигла.

– Всерьёз я эту идею не воспринимаю, а он всё жужжит и жужжит! – сказала мама. – Значит, ты думаешь, Тоня, это хорошая мысль?

– Идея хорошая – здесь, и правда, никакой перспективы.

– Вот видишь, а я что говорю?! – вдохновлённый поддержкой, загорячился отец. – Чувствую: хуже не будет, а работы я не боюсь!

– И на какую ты, пап, работу рассчитываешь?

– Я школу механизации в Мариентале закончил – мне любые машины по силам. И слесарем могу, токарем тоже, электриком. Грузчиком, в конце концов!

– Думаю, мама, надо соглашаться.

– Боюсь…

– Нечего бояться! – вспылил отец. – В городе не пропадём. Здесь, в деревне, запросто. Все знают: чёрта отремонтировать могу, но с такой техникой, какую дают мне, немцу, много не наработаешь. Как хочешь, последний сезон работаю. Не поедешь – один уеду, – пригрозил он.

Валентин спросил маму, где можно помыться, и они вышли, а отец ещё долго доказывал преимущество переезда.

«С мамой в другой раз договорим», – засыпая, решила я. Когда проснулась, отец уже ушёл. Валентин полол на огороде, мама возилась на кухне, Артур носился по двору с тележкой, в которой хохотал Юра. Босые Володя и Витя работали с кизяком. С закатанными выше колен штанинами накладывали его в прямоугольные формы и, притаптывая ногами, делали «кирпич» – топливо для зимы.

Глядя, как легко работал Валентин, я засомневалась: «Может, проще надо ко всему относиться? Простила же мама!» Но строптивая душа не соглашалась: «А на кого, как не на мужа, надеяться? Оставить больную да ещё с ребёнком!.. Такое трудно простить».

– Проснулась? – улыбнулась мама. – Валентин сказал, чтоб выспаться дали, не будили.

– Да-а? – забота трогала.

– Садись, у меня для тебя диетическое блюдо – жидкая манная каша. Мы редко разговариваем, – сказала она, – то времени нет, то далеко вы, то считала, что не созрели ещё, чтобы понять.

– Да, мама, начатому вчера разговору помешали. Расскажи, как вы раньше в Мариентале жили? Какие нравы, обычаи были?

За какой-то час, пока мы сидели одни, перед глазами вырисовывались сцены свадеб, похорон, игр. Я узнавала, как тяжело жилось нашим предкам, как с веками ухудшались нравы, как в церквах молодые, передразнивая священников, начинали богохульствовать. «А с приходом большевиков и вовсе плохо стало: в Мариенталь проникли воровство, насилие, разврат».

– А свадьбы наши почему немецкими не сделали? Может, веселее было бы?

– Нажить издевательства? Чтобы соблюдать обычаи, надо среди своих жить. А так… с волками жить – по-волчьи выть.

– Жаль – мы не знаем теперь ни немецких обычаев, ни русских.

– В том нет нашей вины. Жалко, конечно, но такова жизнь. Умрут старики – унесут с собой и немецкие обычаи. И вы, молодые, только русским следовать будете. А уж дети ваши и знать ничего не будут, как у нас, у немцев, было.

– Было бы хорошо, если бы они знали и нашу культуру, и русскую.

– Ты же видишь, как всё ещё к немцам относятся – ни школ, ни клубов… Уроки немецкого дети и за предмет не считают! Русский и математику ещё учат, а немецкий – так себе!

– Не надо было нашим предкам из Германии выезжать.

– Кто знает, что было тогда лучше? – собирая на фартуке мелкие складочки и мягко поглаживая их, задумчиво произнесла она. – На немецких землях середины XVIII столетия шли без конца войны, людей притесняли, земли не хватало. Екатерина II обещала волю, землю в пожизненное владение, в первое время освобождение от налогов. Человек всегда ищет, где лучше. Если бы не эта война, нам бы на Волге хорошо было, у большого Карамана!

– А я своей родиной Степной Кучук считаю.

– Потому что детство в нём прошло.

– Странно, немцы, а Родина – Россия.

– Ну, а как же? Уже два столетия в ней живём. Даже больше, наверное.

– А Германия?

– Мы для неё теперь чужие, – задумалась она.

– Мы и здесь чужие, и там. Может, хотя бы наши дети будут чувствовать себя полноправными русскими?

– Дай Бог, чтоб счастливыми были.

– Мы с Изой и то уже почти язык забыли, а дети наши и знать его не будут.

После недолгого молчания она удивила меня:

– Знаешь, я вот часто думаю: не выехали б тогда наши предки, может, говорили бы сейчас на французском?

– На французском? Почему?

– Мы на границе с Францией жили. Сейчас, по-моему, это земля её, а не Германии, так что пусть дети хорошо владеют языком людей, среди которых живут.

Прибежал Юра.

– Дай пить! – потребовал он и, напившись, тут же убежал.

– Знаешь, мам, мне Валентин изменяет, – безо всякого перехода сообщила я.

Она грустно устремила на меня взгляд больших своих чёрных глаз и, не отводя, медленно проговорила:

– Только тот, кто пережил такое, знает, как это тяжело. Может, ошибаешься?

– Правда это, иначе дома ночевал бы.

– Простить надо. Мужики часто ошибаются. Да и… устроены они не так, как женщины.

– Ненависть рождается – трудно с нею справиться.

– Редко какой муж не изменяет, но – умная жена всегда постарается сохранить семью. Не забивай голову – лучше о здоровье своём думай.

– Откуда ж ему взяться, здоровью, если семейная жизнь вся на нервах? Ты как пережила измену?

– Физически много работала, это излечивает. И потом… второй брак никогда не бывает лучше первого. Первый – от Бога. Лично мне Валентин уже, как родной сын. Вы с Изой без отца выросли – ты такой судьбы и Юре хочешь?

– Нет, конечно. Хотя папа Лео и не обижал нас, но… сколько себя помню, всегда родного отца хотелось.

– Валентин приехал не для того, чтобы разводиться. Ни о чём плохом никогда не напоминай – ведь вы всего два года живёте!

И я последовала совету матери.