Жизнь в Куете, как в дикой тундре. За продуктами: мясными изделиями, фруктами, овощами – надо отправляться в город. Это изматывает. Днём Валентина постоянно нет. В выходные чувство одиночества усиливается. У Виктории Игнатьевны, с которой мы почти всегда одни, ощущение такое же.

Однажды она куда-то исчезла. Я не вытерпела и постучала к ним в дверь. Никто не отозвался. Вошла – тихо и неубрано. С порога робко позвала – из дальней комнаты раздался слабый голос. Почерневшая и неузнаваемая, она одиноко лежала в постели.

– Что случилось? – подошла я осторожно.

– Третий день подняться не могу: ноги отнялись, – вытирала она пододеяльником глаза.

– Ноги? Отчего?

– Кто его знает. Понервничала, наверное.

– Из-за чего?

– Да из-за Ивана всё!

– Может, в медпункт сбегать или скорую вызвать?

– Уже сообщили – жду, когда приедут.

– И что же Иван Петрович опять натворил?

– На целую неделю пропал из общества «Знание», куда устроился после увольнения, а я думала: он в командировке. Если его уволят, как нам, пятерым, жить на мою маленькую зарплату? И когда только благоустроенную квартиру дадут? Где он? Что с ним? – плакала она.

– Успокойтесь, для вас сейчас главное – выздороветь. Присмотрю я за девчонками.

– Они уже большие – и супчик сами сварят, и картошку. У тебя своих забот полно – Степаныч тоже всё где-то пропадает…

– Да, в рабочие дни – в колонии, в выходные – в городе; говорит, к сессии готовится.

– Пусть набирает книги и дома готовится.

– Не слушается. К парням, говорит, ездит.

– К парням так не рвутся.

Викторию Игнатьевну увезли – Иван Петрович не появлялся. Через месяц, посвежевшая и похорошевшая, она вернулась из больницы.

– Подремонтировали, слава Богу, – радовалась она. – В четырёх стенах, думала, с ума сойду. Только в больнице и ожила! Зря расстраивалась: Ивана в компании какой-то женщины видели…

– Женщины? Может, работают вместе?

– Пусть! Я уже твёрдо решила, что возвращать его больше не буду.

– А что? Уходил уже?

– И не раз. В том то и дело, что две беды сразу: и пьёт, и гуляет.

– А такое приятное впечатление производит!

– Проживу с девчонками – не пропаду.

– А его дочь?

– Ей семнадцать уже, пусть с ним и уходит.

В тёплый весенний воскресный день Юрик спал во дворе в коляске, а я с грустью её покачивала. Виктория Игнатьевна вышла в садик – копала, поливала, рыхлила яблоньки, смородину, малину, радовалась:

– Слава Богу, цунами позади – в себя пришла! Впору теперь тебя в чувство приводить! Знаешь, не надо на мужчинах зацикливаться!

– Человек создаёт семью, чтобы не быть одиноким, чтобы чувствовать себя надёжно и защищённо, только всё наоборот выходит, – вздохнула я.

– Мужчины, надёжный тыл семьи, – как вымершие динозавры! – засмеялась она.

– После больницы Вы стали такой уверенной!

– Ко мне коллеги, знакомые, бывшие больные приходили; муж – ни разу. Чужие люди в беде успокаивали и поддерживали. Вот я и подумала: зачем раскисать? Это разъедает. Моё здоровье мне и детям нужно. Расходиться буду. Не пропадём!

– А мне мама говорит, что разводиться – грех, что разведённых Бог наказывает.

– Грех – детей растить голодными и холодными; а расстаться с мужем, который последние деньги на любовницу тратит или пропивает, – благо. У меня именно такая ситуация – последние три месяца живём только на одну мою скромную зарплату. Если эту зарплату разделить на троих, а не пятерых, как сейчас, жить только лучше будем.

– Надо, чтобы дети с обоими родителями жили, чтобы у них и отец был, – держалась я своего.

– В принципе – да, но… чем с таким, лучше с никаким! Весь месяц, что в больнице находилась, меня только в этом и убеждали. Я созрела для такого решения, раньше оно казалось невозможным. Обидно, конечно. Дочь ему вырастила, столько перетерпела, а в итоге – при разбитом корыте…

– Я тоже плохо себя чувствую. Тело ноет, как побитое…

– У тебя и, правда, больной вид. Зайдём, градусник поставлю, – бросила она лопату, – отдохну, да и обед девчонкам сготовлю.

У меня оказалась температура. Чтобы не заразить Юру, она взяла его с собой. Едва успела я лечь, постучали. Вошёл друг Валентина с женой – Толик с Мотей. Несмотря на свинец в голове, я спустила ноги с дивана и извинилась:

– Валентин в городе. Может, в общежитии, у парней?

Они переглянулись:

– Мы только что из общежития, его там нет.

Под ложечкой засосало, но, чтобы скрыть тревогу, слабо предположила: «Может, в «читалке»?» С Юрой на руках вошла Виктория Игнатьевна, передала его Моте и осмотрела меня.

– Ангина, – озвучила она диагноз, – ребёнка срочно надо изолировать. Пойду лекарство поищу.

– Я понянчусь, – озабоченно согласилась Мотя, – странно… не понимаю я Валентина. Пригласил в гости, а жене ничего не сказал!

В полудрёме доносилось, как они вдвоём с Толиком забавлялись с Юрой. В восемь вечера в коридоре раздались шаги.

– О! Гости, – смутился от неожиданности Валентин.

– Ты же приглашал! Или я что-то не так понял? – удивился Толик.

– Всё правильно понял, только забыл я, – растерялся он.

– Мотя, котлеты и суп на кухне. Разогрей, пожалуйста. Валентин, сходи к Виктории Игнатьевне, может, у неё бутылочка найдётся? – распоряжалась я лёжа.

Когда вошёл Валентин, у Моти всё уже было готово. В полубредовом состоянии доносилось щебетание Юры. Он насытился, затих, и я попросила уложить его. Перестала себя контролировать и тоже отключилась.

Неделя прошла в полудрёме-полузабытье. Валентин никуда не исчезал, и мне это приятно. Не беда, что тело ныло, – отдыхала душа, не разъедало мучительно-назойливое: «Где он, где он может быть?»

Но беда не отпускала.

У li-месячного Юры началась вдруг рвота, и меня с ним увезли в больницу. «Колиэнтерит», – услыхала я незнакомое слово.

Светлым пятнышком в этой ситуации был сам Юра. В тёплый весенний день вынесла его в скверик, поставила на расстоянии вытянутой руки и поманила:

«Сыночка, иди ко мне!» Он заулыбался, но с места не сдвинулся. «Не бойся, мама подхватит!» Он зашатался, но шагнуть не осмелился. «Ну же! Сделай шажок!» Глазки округлились, личико сделалось серьёзным, ножки отклеились от земли, и, заразительно засмеявшись, он упал в мои объятия. Мы были счастливы. «А теперь два шажка! К дню рождения надо всех удивить! Смелей!» – и каждый раз чуть увеличивала расстояние. С того времени он пошёл, подходил к одуванчикам, втягивал их аромат и улыбался: «Кусно!»

На ночь укладывалась с ним на маленькую кроватку (взрослой не было), и начинались мучительные раздумья. Занимаясь «самоедством», пыталась понять. «Можно не приходить ко мне, но к сыну!.. Не приносить ему дополнительного питания!..» Поведение объяснению не поддавалось – в измену верить не хотелось. Нашу выписку Валентин встретил сдержанно, но в мою душу вселился покой: мы были вместе.

В конце апреля Юрику исполнялся год. Активный и красивый, с кудряшками цвета солнца, он был сущим ангелом. Стричь его не хотелось – Валентин настаивал. Поддержала его Ирина Александровна:

– Что он в красоте той понимает? Нечего жалеть, волосы только гуще будут. В годик острижёшь, а потом чубчик оставлять будешь.

И я сдалась – сфотографировали его «на память» и отправились в парикмахерскую. Он дико кричал, но, когда увидел себя в зеркале, захлопал ручонками по стриженой голове и расхохотался.

На летних каникулах меня ждали два госэкзамена, но я снова была не готова – попросила отсрочку, и мы уехали к родителям Валентина в Томскую область. Дорога в этот раз была менее утомительной: на смену старым пароходикам, отплывавшим не каждый день, пришли комфортабельные быстроходные «ракеты».

Юре год. 25.04.66

Родители радовались внуку, у которого уже тёмно-русо заершилась головка. «Какой худенький!» – приговаривала бабушка и заставляла пить цельное молоко. Уберечь его от комариных укусов не удалось, и белое нежное тельце, вымазанное зелёнкой, напоминало маленького зелёного кузнечика. Бабушка смеялась:

– Бедненький! Одни глазки остались!

После возвращения нас ждала неприятность. Мы теряли няню: Римма надумала учиться, а детского садика в Куете не было. Я отчаянно раздумывала, куда девать ребёнка. Виктория Игнатьевна советовала увезти Юру к маме.

– Ей тяжело будет, – сомневалась я. – Может, работу бросить?

– Стаж терять рискованно – ты не знаешь, как жизнь сложится. Как бы я с детьми сейчас жила, если б у меня не было работы?

Учебный год был на носу. Я худела на глазах. Выхода из ситуации не находилось, и я решилась на трудное расставание. Валентин увёз Юру в деревню.

Когда он вернулся, я уже не вставала. Утром, обильно напудрившись, чтоб не была заметна желтизна, отправилась в поликлинику – пешком два-три километра. Главврач ничего не нашёл, и я слабо осмелилась:

– Дайте освобождение хотя бы на три дня.

– И какой диагноз прикажете поставить? – издевательски спросил он.

Я молча взбугрила плечи. С диагнозом «Катар верхних дыхательных путей» я плелась домой, еле переставляя ноги. Радовало, что можно отлежаться. Ком в области желудка и отвращение к еде не проходили. На третий день нужно было показаться врачу. К нему было далеко, на работу близко, и я отправилась на работу. Первую смену отработала – во вторую начало тошнить и лихорадить. Послали дневального за градусником. Оказалось, температура 38,8°. На следующее утро в дальнюю дорогу отправилась я уже вместе с Валентином.

– Почему вчера не пришли? – недовольно спросил врач.

– Далеко.

– Что болит?

– Ничего не болит, только слабость мучает да температура вечером подскочила.

– Ложитесь на кушетку. Какой загар ровный! – позавидовал он.

– Это не загар, это природное.

– Да, лицо, действительно, белое, – согласился он.

– Я его на три раза припудрила, потому и белое.

– Зачем? В больницу пошли…

– Вида своего стыдно – уже вся, как мертвец, жёлтая…

Он изумлённо присел на кушетку и начал внимательно приглядываться.

– Откуда такие мысли – у вас вид цветущей женщины.

– И есть не могу – пища отвращение вызывает.

– Странно… Что же всё-таки беспокоит?

– Ничего не беспокоит, только вот здесь ком какой-то не проходит, – показала я на область желудка.

– А склеры у вас всегда такие?

– Нет, они пожелтели, и кожа – тоже, потому и кажется загорелой.

Он оставляет меня и выходит. Через несколько минут возвращается с женой-терапевтом. Она выстукивает и тихо ему выговаривает: «Как ты мог не заметить? Вот граница, а она видишь, какая?»

– Одевайтесь, выходите в коридор и никуда не уходите. Сейчас приедет «скорая» – вас госпитализируют.

– Что-нибудь серьёзное? – пугаюсь я.

– Да, болезнь Боткина, – слышу знакомый, но непривычный диагноз.

Присев в коридоре рядом с Валентином, слабо возмущаюсь, что сам главврач не мог с первого раза разглядеть припудренное лицо больной.

И вот я уже в инфекционном отделении городской больницы. Высокий – одиннадцать – билирубин в крови… Полнейшее отвращение к еде… Капельницы и уколы… Уговоры врача, что надо заставлять себя есть… Рвота после каждой попытки насильственного приёма пищи… Всё это с ужасом вспоминается даже сегодня.

Больным приносят фрукты и соки, каждый день навещают – Валентин появляется с пустыми руками лишь раз в неделю, ни разу не поинтересовавшись, что для выздоровления нужно. Затем еженедельные визиты свелись до двух раз в месяц. Позади уже три месяца, а моё состояние – и физическое, и психическое – стабильно плохое. Безразличие Валентина тревожит и мучает. Беспокоит, что будет с Юрой, если… Пряча ото всех тревогу и обиду, глубоко страдаю и, потеряв сон, терзаюсь от всевозможных мыслей: «Три свободных дня, и не найти времени! Прав был «симпатяга» – он лишь хочет казаться хорошим. Надёжность и порядочность? Нафантазировала я её! Не допускала мысли, что мог в это время и ещё с кем-то встречаться».

Больных выписывают и привозят – я всё лежу. Шестимесячное пребывание в больнице заканчивается тем, что к моей кровати прикрепляют табличку «Строгий постельный режим». Недовольный врач приглашает для консультаций профессоров из института, но это не помогает – результаты анализов не улучшаются.

Приглашают опытного психотерапевта. Он долго расспрашивает о родителях, интересуется, как росла, училась.

– Расслабьтесь – вы переживаете! – советует он. – Дело не столько в ребёнке, сколько в муже – больше о нём думаете! Не о нём – о себе думать надо! Вы страдаете, поэтому и выздоровление не наступает. Гуляет муж – ну, и что с того? И пусть гуляет! Перестанете о нём думать – наступит улучшение, быстрее и к нему, и к сыну вернётесь. Выбросьте дурные мысли, себя полюбите! Разойтись – не трагедия! Трагедия остаться израненной. Рана не должна долго кровоточить – смертельной оказаться может.

Слова звучат убедительно, но мысли о разводе пугают. От них стынет душа, и я начинаю плакать от жалости к себе, к Юре, который, как и я, вынужден будет расти без отца…

– Не плачьте, выбросьте из головы печальные мысли, пейте побольше соков и увидите, как начнёте поправляться!

– Откуда им взяться, сокам, – он ни разу ничего не принёс!

– А вы ему говорили?

– Нет.

– Почему?

– Просить стыдно.

– Он ведь может и не знать, что вам нужно!

– Не маленький – с врачом мог бы поговорить!

– Не у всех такая тонкая организация – проще надо быть.

Под окна с соками прибегает иногда Иза. Глядя на меня, безучастную, она возмущается:

– Да сколько можно? Возьми себя в руки – пора! Мама переживает… боится за Юру… Не думай о Валентине! Не будешь расстраиваться – быстрее выздоровеешь!

Однажды врач радостно сообщила, что последний анализ крови показал «тенденцию к улучшению». И, действительно, возвращался утраченный вкус к еде. Табличку «строгий постельный режим» сняли и разрешили медленные прогулки по коридору. Я оживала. В очередной приход Валентина я сама подошла к окну.

– Тебе что принести? – неожиданно поинтересовался он.

– Соки.

– Какие?

– Любые, хорошо бы облепиховый.

– Поеду к тёте Дусе, у неё, наверное, найдётся. У меня хорошая новость – квартиру дают!

– Где? – вскинулась я.

– На Новосиликатном. Кирпичный дом, второй этаж, двухкомнатная. Поправляйся скорей!

Как мало человеку надо! Наутро я ополовинила перловую кашу, в обед выхлебала почти весь бульон и съела третью часть маленькой котлетки. Я медленно оживала. Однажды меня вызвали в ординаторскую, где ждала Виктория Игнатьевна.

– Прости, разводом и квартирными делами была занята – не до того было. Валентин не говорил, что мы теперь в городе живём?

– Он редко и ненадолго приходит. Значит, всё-таки получили? Слава Богу! – постаралась я выразить хотя бы наигранную радость.

– Трёхкомнатную – барыней живу! Горячая вода в любое время суток, тёплый туалет, магазины рядом!

– А Иван Петрович?

– Не думаю о нём. Жалею, что полжизни ушло на борьбу с его пьянкой и гулянкой. Хорошо, что выжила! Школа рядом – девчонкам хорошо, и я довольна.

– Мы ведь тоже квартиру получаем!

– Слышала. Только, матушка моя, негоже по целому году в больницах разлёживаться, – качает она головой, – брось о нём думать, ты молодая, красивая, что убиваешься? Гуляет? Ну и пусть себе катится!..

– Что вы! И думать не хочу – позор это!

– Позор жить, как я жила, – муж-пьяница да ещё и гулящий. Не повторяй моей ошибки. Спохватишься – поздно будет.

– Он редко приходит.

– Одно это должно бы, матушка, насторожить! Да, мало счастливых семей. Почти у каждой свои проблемы. Поправляйся. Казнюсь, что не заметила, как ты пожелтела. У меня и в мыслях не было, что мог быть гепатит. Нет бы – на склеры посмотреть! От нервов всё это! – заключила она.

– Да чего уж теперь!

Вечером того же дня под окнами появился нетрезвый Валентин с двухлитровой банкой.

– Облепиху принёс! Пусть окно кто-нибудь откроет и примет.

Большинство пить облепиху отказалось. Согласилась лишь девушка, знавшая её целебную силу. Выпив с нею по полстакана, мы поняли, что сок отдавал спиртом. Через час нам стало плохо. Наутро анализ крови обеих показал плохие результаты. Врач был в ярости. Срочно сделали ревизию всех тумбочек, выбросили всё подозрительное, приказав без ведома врачей ничего не принимать.

– Ты не сок – настойку принёс! – обрушилась я в другой раз на Валентина. – Специально?

– Да ты что? – искренне удивился он.

– Куда деньги деваешь? – и жёстко потребовала. – Из магазина соки приноси!

– Ладно, – послушно согласился он. – Я уже в новую квартиру переехал. Большая! Приедешь – увидишь. Понравится.

«Может, так и следует? – сама себе удивлялась я. – Не щадить самолюбия? Были же цветы! Значит, может приятное делать – не хочет!»

Когда билирубин достиг цифры «три», врач решил:

– Выпишу, – может, в семье быстрее выздоровеете? Не поднимайте ничего тяжёлого, не ешьте жирного. Посмотрим, к чему эксперимент приведёт. Через десять дней надо будет домашнему врачу показаться. Будет плохая кровь – он больничный продлит. Нельзя по одиннадцать месяцев разлёживаться в больницах.

В разгар ласкового летнего дня мы ехали в автобусе к нашему новому дому. «Хрущёвка» в 35 квадратных метров – полная противоположность комнате-гробу с отгороженной под кухню частью коридора.

– Теперь мебель покупать надо, – озадачил Валентин.

– Надо. Только вначале Юру привези – соскучилась.

– Ты ещё не совсем здорова.

– Выздоровею, если опять все вместе будем.

– Пусть у матери ещё побудет.

– Неужели ты не соскучился?

– Соскучился, только он же лезть будет, а поднимать тяжести тебе нельзя!

– Помогать будешь.

– Ну, смотри, как бы не стало хуже.

Он привёз Юру, и от того, что семья была в сборе, я ощущала полноту жизни. Но ощущение это было недолгим. К вечеру Валентин вдруг навострился в город.

– Ты куда – поздно уже!

– Я предупреждал… Ты захотела – я привёз.

– Мы будем ждать – не задерживайся, – напутствовала я.

Юра просился на руки – не понимал, что мама больна. До 23 часов он не спал, и мы, стоя у окна, встречали из города каждый автобус – Валентина не было. Юра уснул – я не сомкнула глаз.

Это была страшная ночь!.. Ночь, разрушившая иллюзии, отнявшая теплившееся доверие. Было очевидно, что Валентин уезжал не по делам. Приехал он лишь в обед следующего дня. Я понимала, что ругаться бесполезно, но обида рвалась наружу:

– Неужели даже элементарного понятия совести не осталось? Или для тебя это пустые звуки? Ты был год в разлуке с семьёй и, вместо того чтобы подарить вечер, уезжаешь в своё удовольствие! А если бы я уехала, оставив тебя в таком положении?

– Я бы выгнал тебя! – быстро нашёлся он.

– Так уходи! Я выгоняю тебя.

– А квартира? Не забывай – её на троих дали!

– Ты сделал свой выбор. Оставь нас – не пропадём.

И он ушёл. Хорошо, что в доме два магазина – кулинария и мясной. Недалеко… но для человека, которому полагался постельный режим, – нагрузка большая, и у меня вновь поднялась температура, открылась рвота и исчез аппетит. Рядом ни Изы, ни Виктории Игнатьевны, ни телефона. Боясь заразить Юру, старалась держаться от него подальше. С трудом готовила незамысловатую еду и ложилась.

Через несколько дней, виновато улыбаясь, заявился Валентин.

– Я был неправ, – поднял он Юру. – Не хочу терять семью, прости.

– Надо мною сейчас, конечно, и поиздеваться можно – беспомощна. Но… бросить больную, с ребёнком! Ты же всё разрушаешь, убиваешь! Разве я могу теперь хорошо к тебе относиться?

– Прости, больше этого не повторится.

– Мне в больницу надо. Что с Юрой делать?

– Можно оформить в круглосуточную группу

– Я не в состоянии – займись, определи, но ребёнка сохрани.

Через несколько дней он отвёл Юрика в круглосуточную группу, меня увезли в то же отделение горбольницы.

На душе пустота и безразличие. От обиды ничего, как бывало раньше, уже не надрывается. Непробиваемость… Очерствление… Это свойство души и помогает, думается, выжить в трудную минуту.

В этот раз пролежала я всего месяц. Казённо улыбаясь, ото всех прятала израненную душу… Как только меня выписали, взяла Юру из круглосуточной группы. Теперь он ночевал дома.

На мне висело два госэкзамена – два «хвоста». Надо было набраться мужества и сдать их. Днём, пока Юра был в садике, ездила на консультации и лекции. И вот – наконец-то! – всё позади. На руках то, к чему так долго и трудно шла, – диплом!.. Я свободно вздохнула.

У Валентина тоже сессия, но меня уже не волновало, где он пропадал, – в институте или у какой-то «зазнобы». Хотя мы и жили под одной крышей, наступало безразличие, что приносило покой.

Так было с Викторией Игнатьевной, так было и со мной – во всяком случае, в этот раз. После опустошительного «цунами» тела и души жилось, как и полагается, по инерции – в Надежде…