Стоял невыносимо жаркий и сухой июль. Воздух потрескивал, гудел и позванивал. Юрик заметно вырос и загорел – весь световой день находился во дворе. Из Славгородского педучилища приехала на каникулы Женя, красивая рослая семнадцатилетняя кудряво-темно-русая девушка. Весёлая и жизнерадостная, она в этот раз была непривычно грустной и молчаливой.

– Ты не влюбилась, Женя? – полюбопытничала я, когда мы остались одни.

– А что – разве заметно? – вопросом на вопрос отозвалась она.

– Какая-то ты другая…

– Ну и… что?

– Да ничего, просто не похоже на тебя, – и перевела тему разговора. – Как Витя с Володей повзрослели!

– Да, «колхоз» этот мама едва успевает кормить, – нехотя поддержала она разговор.

– И как только выдерживает – целыми днями, как угорелая, по двору носится!

– Привыкла, – отреагировала она равнодушно.

Оброк военных и первых послевоенных лет, когда государству сдавались молоко, картофель и яйца – то, поддерживало на селе жизнь, уже отменили. Огороды и живность были синонимом сытости, и родители, как и большинство сельчан, занимались ими. Мать вставала на заре, доила корову, выпускала её в табун, сепарировала молоко, кормила живность: поросёнка, кур и уток – полола и поливала огород, готовила обед. Кормила семью, после чего иногда позволяла себе «тихий час» на десять-пятнадцать минут. Потом опять кормила живность, готовила ужин, встречала табун и сепарировала вечернее молоко. И так каждый день от зари до полуночи. К этому однообразному быту прибавлялась ещё стряпня и стирка не реже двух раз в неделю.

– Слава Богу, все сыты-обуты, только вот едят помногу, растут, – смеялась она, – едва готовить успеваю!

Состряпала как-то полное корыто плюшек – к вечеру ничего не осталось.

– Бегают целыми днями и жуют! – негодовала она. – Кладовую придётся на замок закрывать и по одной к чаю выдавать. Не могу я каждый день стряпать.

Но плюшки и под замком исчезали.

– Странно – полтергейст[12] какой-то! – недоумевала она.

Рослый и крепкий одиннадцатилетний Витя, знавший смысл этого слова, добродушно согласился: «Наверное…»

– А, может, ключ подделали? – и взгляд недоверчиво скользнул по озорнику.

– Ты чо, мам? Не-ет!

– Что тогда за невидимка там образовался?

– А ты пересчитывай их, – нашёлся он.

Вечером, раздавая плюшки, мать под всеобщий смех объявила:

– Двух плюшек не досчиталась! Сомнений нет – в кладовой прячется «домовой»!

– Ошиблась в счёте, – улыбнулся подсевший к столу папа Лео. – Записывай – не собьёшься!

– Выведу поганца на чистую воду! Что ж, записывать – так записывать! – и положила ключ в карман фартука.

Плюшки все равно исчезали – по две-три каждый день.

– Смени замок, – велела она отцу, – они, наверное, ключ подделали.

Отец повесил новый замок – плюшки исчезали.

– Поймаю – прибью! – пригрозила она. – Вы от голода не страдаете, как страдали в войну. Если сильно захочется есть, можете огурчик съеть, морковочку вырвать. Зачем плюшки воровать? Дело не в том, что сахару много уходит. Не могу я каждый день стряпать – некогда! Лакомство должно быть в меру и для всех одинаковым!

После такой убедительной «морали» плюшки два дня не исчезали. На третий день, прежде чем отправиться на свой «тихий час», мать попросила детей вести себя потише.

– Мамулечка! Милая ты наша, любимая! – и Витя, как обычно, принялся обнимать её и целовать. – Мы не потревожим, шуметь не будем – отдыхай.

Нежность трогала и радовала – мать млела и, улыбаясь, отправлялась на коротенький отдых. Вечером, когда все сидели за столом (в тёплые тихие вечера ужин устраивался обычно во дворе), она грозно заявила, звеня ключами:

– Теперь уж я не сомневаюсь, что «домовой» сидит здесь, среди вас.

– Неужели опять пропали? – засмеялась я.

– И не одна – целых пять!

– Ты же никому ключи не даёшь! – закричал Витя. – Как бы мы туда попали?

– Эту загадку мы сейчас разгадаем, иначе – будете ночевать за столом!

– Я тут ни при чём, – заявила Женя.

– Речь не о вас, а только об этой шпане! – указала мать на мальчишек.

И 7-летнего Артура взяла на испуг. Он исподлобья посматривал на братьев – тринадцатилетнего Володю и одиннадцатилетнего Витю, что сидели рядышком с непроницаемым видом.

– Ну-ка говори, ел плюшку? – грозно спросила она.

Тот заплакал и сразу же раскололся:

– Мне Витька дал.

– Теперь уж не отопрёшься! – угрожающе двинулась она к Виктору и до боли сжала мочку его уха.

Надеясь по обыкновению на жалость, тот захныкал.

– Рассказывай!

– Я ключ… из кармана вынимал, – проплакал несчастный, пытаясь разжать пальцы матери.

– Из какого кармана? – оторопела она, отпустив ухо.

– Фартука…

– Так фартук же всегда на мне!

– Перед тем, как ты отправлялась на свой «тихий час», я обнимал тебя и незаметно вытаскивал ключ.

Мы взорвались от хохота.

– А сегодня? – еле сдерживалась она.

– Ты уснула – я, как всегда, открыл кладовку. Тут вошли они – пришлось и их отоварить!

– А ключ?

– Незаметно в фартук опять положил, – поднялся он, чтобы выскочить из-за стола.

– Ах ты, варнак! – замахнулась она полотенцем и кинулась вдогонку. – Вот я тебя, фокусник!

Через неделю, когда мы укладывались спать, в комнату вошёл Валентин.

– Валя? – испугалась мать. – Голодный, наверное? Сейчас блинчики заведу.

– Не надо – я уже вычистил в «летней» сковороду, в ней что-то вкусное оставалось.

– Вкусное?.. Картофельные галушки – вкусное? У вас, у русских, тоже такое готовят?

– Не готовят, но мне понравилось.

Своей непривередливостью к еде Валентин навсегда снискал расположение тёщи.

– Какой молодец! – восхищалась она. – Ест даже то, что никогда не ел! – и, признав своим, готовила блюда крестьянской немецкой кухни.

– Ты ничего за Женей не замечаешь? – спросила как-то мама, когда мы остались одни. – Приглядись к ней.

Я пригляделась: «Нет, мама, ничего».

– Кажется мне, что она беременная…

– Что-о?

– Что слышала – беременная!

– Как ты к такому выводу пришла?

– Поведение странное – ходит полусонная.

– Почему не спросишь?

– Мне не признается. Спроси ты.

Вечером, когда Валентин укладывал Юру, я закрылась с нею на летней.

– Женя, что с тобой? Ты не такая, как всегда…

– Тебе кажется.

– Я же вижу – тебя что-то мучает…

– Ничего меня не мучает.

– Не бойся, я постараюсь помочь.

– Не надо мне помогать.

– Будешь себя так вести – разговора не получится.

Она заплакала:

– Вы с Изой счастливые – замуж вышли, а я?

– Ты что – завидуешь? Тебе ещё рано. Успеется – выйдешь!

– Рано? Осенью уже восемнадцать стукнет!

– О замужестве в 18 я и не думала!

– Сейчас другое время.

– Понятие совершеннолетия остаётся и сейчас.

– Я уже не ребёнок…

Открылась дверь, и вошла мать. Мы замолчали, ожидая, когда она выйдет.

– Что затихли? Продолжайте.

– Оставь нас, мама, – попросила я.

– Ты что – не видишь, что она беременная? – враждебно, без всякого перехода ляпнула она. – Ещё и не признаётся! Как будто это скрыть можно?

– Это правда? – уставилась я на поникшую Женю.

– Правда, – горько заплакала она.

– Так бы сразу и сказала, – тут же смягчилась мать, – а то отнекивается.

– Женечка, милая, тебе же учиться надо! – присела я перед нею на корточках.

– Надо…

– Он славгородский?

– Нет, в Славгороде только учится.

– Вместе с тобою?

– Нет, в агрономическом техникуме.

– Сверстник?

– На восемь лет старше.

– Не надо, мама, ругаться. Надо подумать, что предпринять. Ты рожать намерена?

– Мне же учиться надо! – так горько завыла она, что стало не по себе.

– Пойми – скоро будет не скрыть! – убеждала я.

– Мне на улицу выйти стыдно…

– Он согласен жениться?

– Сказал, что женится.

– А ты согласна замуж?

– Не знаю.

– Женечка, он же, наверное, нравится тебе? Если бы не нравился, этого не случилось бы!

– Да, нравится, – неуверенно произнесла она, – только я… не хочу замуж.

– Тогда аборт надо делать.

– А где?

– Можно в Барнауле.

– В Барнауле я согласна: никто ничего не узнает, – и мы отправились спать.

Наутро Женя сама возобновила щекотливую тему. Мы с матерью возились на летней кухне, когда она тихо вошла и виновато примостилась на скамейку.

– Я боюсь…

– Тогда, Женечка, надо с женихом знакомиться – другого варианта нет.

– Я согласна на свадьбу.

Мать после долгого молчания загоревала:

– Опять русский. Да неужели на всём белом свете ни одного немца не осталось? Зря детей нарожала – нация выводится. Дедушка Сандр, думаю, не одобрил бы внуков своих.

– Так он же немец! – усмехнулась Женя.

– Не-е-мец?! – радостно загорелась мать. – А фамилия?

– Гартман, Виктором зовут.

– Нет, Гартманов у нас в селе не было. Не католик, значит, – лютеранин. Но ничего. Хорошо хоть, что немец. А как познакомиться? Он где живёт?

Женя назвала село, находившееся недалеко от нашего. Неделя ушла на переговоры, как и где устроить свадьбу, – жених и его родители были согласны. 17-летняя статная невеста рядом с 25-летним худощавым и невысоким женихом смотрелась царственно, гости любовались ею и восхищались. Так Женя, рано вышедши замуж, закончила педучилище с маленьким сыном на руках. Как и меня, её наставляли поговоркой прадеда Ивана:

– Жизнь – что простокваша, в ней больше кислого. В жизни вообще больше кислого и горького, но опускать руки нельзя. Чем пассивнее человек, тем больше будет кислого и наоборот.

Неожиданно к родителям приехала моя школьная подруга Аза, что закончила топографический техникум, – в селе жил её дядя. Она одобрила мой выбор, («воспитанный и интеллигентный – не то, что наши деревенские») и поинтересовалась:

– Слышала новость про Эрику Георгиевну?

– Я давно в Родино не была, никого не видела, так что ничего не знаю.

– Умерла она.

– Эрика Георгиевна!? Умерла? – остолбенела я. – Она же совсем ещё молодая! Сколько ей – тридцать четыре?

– Смерть никого не щадит.

– А причина?

– Рак щитовидной железы.

И вспомнилась нежная, хрупкая и деликатная учительница. Не умела кричать…

– И долго болела?

– Год к постели была прикована, в последнее время с матерью жила – не работала.

– Так и не вышла замуж? – удивилась я.

– За кого ей в Родино выходить было? Говорят, незнакомца любила…

– Незнакомца? – растерялась я и вспомнила, как однажды в один из жарких майских дней в толпе смеющихся учителей подходила она в лёгком крепдешиновом платье к школе, где со мной на крылечке стоял учитель из Степного Кучука. Будто узнав хорошего давнего знакомого, она вздрогнула, засветилась и, не отводя удивлённого взгляда, замедлила шаг. Он напружинился и устремился к ней. Немая сцена тянулась… Спохватилась, устыдилась, взглянула на меня, решительно ускорила шаг и, загадочно улыбаясь, поднялась вместе с другими на крыльцо. Поравнялась с нами, улыбнулась, ещё раз смело взглянула ему в лицо и прошла в здание.

– Кто такая? – спросил изумлённый учитель.

– Моя «классная», математику преподаёт.

– Давно работает?

– Второй год после вуза.

– Какая красивая!

– Показалось, вы знакомы.

– Нет, не знакомы. Почему я её на совещаниях ни разу не видел? – и двинулся за толпой.

«Познакомятся», – подумала я, спускаясь со ступенек.

Отошла от воспоминаний и пожалела:

– Как жизнь несправедлива! Красивая была, молодая, добрая…

– Девчонки два или три раза ездили к ней, навещали. Она всё тобою интересовалась, о тебе расспрашивала… Они даже обиделись: «Всё о ней да о ней, а она ни одного письма не написала!»

– А о чём спрашивала?

– Где ты? Как устроилась? Убеждала, что ты хорошая.

От горечи за свою чёрствость я заплакала – не нашла возможности встретиться, а обо мне помнили…

– То работа, то учёба – никого не видела, – сквозь слёзы оправдывалась я. – Теперь вот ребёнок, муж. Опять некогда.

Валентин помогал родителям – поливал, полол, туалет новый поставил. Мама восхищалась:

– Чувствует себя полноправным членом нашей большой семьи! Люблю его уже, как родного сына!