Какое-то время помогала я матери в быту.

– Тоня, Тоня, меня сегодня Мария Викторовна о тебе расспрашивала! – с порога закричала Женя, прийдя однажды из школы.

– Какая Мария Викторовна?

– Пащенко! Её сын – директор школы. Нам нужна учительница немецкого языка!

– А что – учительница уезжает?

– Нет, уходит в отпуск.

– И что же спрашивали?

– Чем занимаешься? Учишься или работаешь?

Вскоре меня пригласили в школу. После официального знакомства директор начал сразу с дела:

– Школа на полгода, а, может, и год остаётся без учительницы немецкого языка – в декретный уходит. Не выручите?

– У меня нет опыта работы в старших классах.

– Отдел образования не располагает запасными учителями, а останавливать учебный процесс нельзя, посоветовали вас: язык знаете.

– Знаю на уровне диалекта, немецкий не мой профиль.

– Вы на каком факультете?

– Филологическом.

– Так родственные же факультеты! На первых курсах, по-моему, изучают немецкий, так что вам, как говорят, и карты в руки! Не будет получаться – поможем.

Так началась моя профессиональная практика в обычных семилетних школах. Я не владела методикой, но от серьёзных ошибок удерживало доброе расположение коллектива.

Больше всех помогала Мария Викторовна, мать директора, Заслуженная учительница РСФСР. Она приглашала на свои уроки – учиться, ходила на мои – подсказывать.

Это была рыхлая, полная женщина неопределённого возраста, необычайно подвижная и живая. Заметные русые усы и редкие волосики на подбородке безобразили и без того её некрасивое круглое лицо. В прямых, но пышных до затылка волосах торчал на макушке полукруглый гребень, которым она приглаживала седую причёску, когда ей что-нибудь не нравилось. Она не заботилась о внешности, носила небрежную и без притязаний на вкус одежду. Широкие блузы и юбки, в которые облачалась, делали её фигуру ещё более необъёмной. Но стоило ей заговорить – непривлекательная внешность исчезала, и ничего, кроме добрых глаз и нежного голоса-колокольчика, собеседник уже не видел и не слышал. После недолгой беседы слушатель навсегда влюблялся в неё. Чары добрых глаз и пленительного голоса-колокольчика запоминались обычно всеми.

Манеры Марии Викторовны были очень просты, а палитра её лексикона настолько разнообразна, что она свободно изображала великосветскую дворянку и простую безграмотную крестьянку – и так естественно у неё это получалось, что невозможно было понять, кто она по рождению. Говаривали, будто попова дочь, но за достоверность слухов никто бы не поручился. Как бы там ни было, в ней жил артист – возможно, поэтому она и была великолепной учительницей литературного чтения. Ученики обожали её.

Я мечтала научиться владеть классом так же, как и она, по-хорошему завидовала деловой атмосфере её уроков, на которых дети серьёзно работали и не думали о шалостях.

Идеальной тишины на моих уроках никогда не было, и я от этого страдала. Влюблённые взгляды великовозрастных учеников-армян, бывших всего на два-три года моложе, сбивали с толку – я терялась. Меня встречали вставанием, однако начатые на перемене разговоры не прекращались, и ждать хотя бы относительной тишины приходилось подолгу.

Но однажды седьмой класс решил устроить мне испытание тишиной, и не просто тишиной, а самой что ни на есть могильной. Проходя к рабочему столу, я лихорадочно соображала, что бы это могло значить. Остановилась у стола, оглядела класс – все стояли, вытянувшись в струнку, в проходах меж партами.

– Здравствуйте!

– Здрасьте! – прокричали они, будто были солдатами, а я их командиром.

Доска в образцовом порядке, учительский стол тоже, если не считать аккуратный маленький газетный свёрток на его углу.

– Садитесь.

Дружно сели. У всех – образцовая, как на картинке, поза: руки сложены на парте, нога к ноге – под партой, на столах ничего, кроме учебника. Всё, как в идеале, – о чём мечталось.

– Вы приятно сегодня меня удивляете. Случилось что?

– Нет, – поднялся хулиган класса, – ничего не случилось, просто поняли, что вели себя плохо. Искренне решили исправиться, – с благороднейшим и честнейшим видом отрапортовал он.

– Очень приятно. Вдвойне, если это искренне. Начинаем урок. К доске пойдёт… – ия назвала фамилию.

Мальчик вышел к доске – все, казалось, идеально слушали. Одна я не смотрела в книгу – наблюдала за классом и невольно переводила взгляд на свёрток.

Вдруг несколько сдержанных «хи-хи!», и – опять тишина, словно никаких «хи-хи» не было. Я понимала, что мне подложили свинью, и если не все, то часть детей ждала кульминации. И хотя тишина и безупречное внимание были наиграны, они давали возможность сосредоточиться для решения. Опять «хи-хи!» и – опять тишина. Позади уже двадцать минут урока… «Какой каверзы ждать? Откуда?» – думала я, глядя на класс.

Все, казалось, были поглощены текстом и смотрели в учебник. И тут я заметила, как на какую-то долю секунды зашевелился на столе свёрток. Это не заметили дети – это меня и спасло. Я поняла, что подвох – в свёртке. Но… как, не роняя достоинства, выйти из этой ситуации? Мысль пришла неожиданно.

– Достаточно. Хорошо прочёл. А кто сегодня дежурит?

Лица овопросились, с последней парты поднялся мальчик, который отличался примерным поведением и учёбой.

– Я-я-я, – недоумённо протянул он.

– Ты отлично приготовил класс: мел на месте, тряпка влажная, даже сидят тихо. Словом, всё идеально. Молодец! Но… – и, больше ничего не говоря, заиграла указательным пальцем.

– Зачем? – удивился он.

Класс, не понимая, глядел то на меня, то на дежурного.

– Подойди, – продолжала я манить.

Он подошёл, не зная, чего от него хотят.

– А теперь для полного порядка возьми свёрток и вынеси его из класса.

– А почему я? Я его сюда не клал!

– Разве я спрашиваю, кто его сюда клал? Ты дежурный – с тебя и спрос.

С чёртиками в глазах дети смотрели на свёрток. Хулиган попытался было защитить дежурного:

– Он же сказал, что не клал!

– Ты согласен его вынести?

– Нет. Я не дежурный.

– Вот именно. За порядком должен следить дежурный. Вынеси свёрток!

Подчиниться – лишить класс удовольствия, не подчиниться – напроситься на неприятности. Мальчишка колебался.

– Я жду…

Наконец, он медленно обеими руками взял свёрток и направился к двери.

– У-у-у! – разочарованно выдохнул класс.

– Продолжаем урок. А теперь переведи текст, который ты так хорошо прочитал.

Мальчик переводил, но атмосфера была уже совсем другой – привычное шушуканье, отсутствие внимания. Я не выдержала и прочла мораль:

– Меня не интересует, ни что было в свёртке, ни кто его сюда положил, не хочу знать, чьих это рук дело. Если тот, кто это сделал, сам не хочет в этом признаться, пусть молчит – признание требует мужества. Но впредь за шушукания буду наказывать!

Меня раздирало любопытство, но выпытывать у детей – значило принуждать их к насильственному признанию. Я молчала – дети это оценили и больше меня не провоцировали.

Прошли годы – эпизод забылся. У меня были уже взрослые дети. Однажды за застольем, когда начались байки о школе, Женя спросила:

– Слушай, а правда, что тебе однажды живого суслика на стол подложили?

– Да ты что?! Неужели это был суслик? – вскинулась я и рассказала обо всём, припомнив, что прежде дети поинтересовались, чего боюсь.

– Ничего… когда-то темноты боялась. Не знаю… Разве что… не могу взять в руки червя… Мышей боюсь.

И подумалось, что поднялось бы, если бы свёрток развернулся?

Добрый ко мне коллектив сделал попытку устроить мою личную жизнь и выдать замуж за главного агронома совхоза – высокого стройного брюнета, бывшего лет на десять старше меня.

С этой целью в школе был устроен субботник.

Субботник среди недели? Странно!.. Пришлось в свободный от уроков день выходить на работу.

Нечего было одеть, и мама вынула из сундука своё жёлтое батистовое платье прямого покроя с коротким рукавчиком-реглан и какими-то рюшечками у шеи. Подол и рукавчики украшала широкая разноцветная канва с преобладанием синего и коричневого цветов. Платье оказалось впору, но я отнекивалась, что оно старомодное. И всё же маме удалось убедить, что и цвет, и фасон мне к лицу. Я сдалась и отправилась в нём в школу. Боясь, что засмеют, робко открыла дверь учительской – случилось обратное.

– Какая вы нарядная сегодня!

– Как идёт вам это платье!

– Откуда оно у вас? Почему раньше не надевали?

Через несколько минут в непривычном платье я чувствовала себя уже комфортно. На вопрос: «А что сегодня будем мы делать?» завуч успокоила:

– Посидите пока, почитайте что-нибудь. Я подумаю, чем вас занять…

Дверь учительской открылась, и вошёл приятный стройный молодой мужчина в строгом чёрном костюме и белой рубашке с галстуком. Завуч несколько преувеличенно удивилась:

– О, Василий Матвеевич! Какими судьбами?

Ничего не знавшая о замысле, я собралась было выйти, чтобы не мешать.

– Куда вы? Останьтесь! – остановила меня завуч.

Я послушно села.

– Что вас, Василий Матвеевич, привело к нам?

– Да вот… решил заглянуть.

– Посидите, может, директора пригласить?

– Нет, не нужно… шёл мимо – решил зайти. Какие у вас новости?

– Вроде бы никаких. Учительница у нас новая – познакомьтесь…

Мы познакомились. Вскоре она вышла и оставила нас одних. Разговор не клеился: импозантность высокопоставленного и великовозрастного дяди, проявлявшего ко мне интерес, отпугивала. Я чувствовала себя, как школьница. Дверь несколько раз приоткрывали, но пытавшихся войти останавливали с той стороны, и мы довольно долго сидели вдвоём, ведя вымученный, как мне казалось, разговор. Наконец, вошла завуч, агроном поднялся и попрощался: «Пора, поле зовёт.»

– Как вам наш главный агроном? – спросила завуч, как только за ним захлопнулась дверь.

– Да ничего…

– Красивый?

– Да ничего…

– Неженат.

– А-а-а…

– Его многие домогаются…

Не понимая, к чему она клонит, я не отреагировала.

– А вы… вышли бы за него замуж?

– Я-я?..

– А что вы удивляетесь? У вас возраст – пора…

– Так он же мне не подходит!

– Это почему же?

– Главный да и… старый.

– Какой же он старый? Муж и должен быть старше. Он образован, интеллигентен, вы были бы хорошей парой!

– Не знаю… Мне учиться надо.

– И выучиться поможет…

– Я не думала ещё о замужестве.

Немного погодя заговорил папа Лео:

– Главный агроном о тебе всё спрашивает.

– Ну и что?

– Ты ему нравишься.

– А он мне нет.

– Почему? Он красивый, грамотный, у него положение.

Затем мама заговорила:

– Папа говорит, что «главный» очень добр к нему, – новый комбайн дали…

– Вот и хорошо, наконец-то издеваться перестали!

– Папа говорит – главный согласен на тебе жениться.

– Жениться?! Да я же, как человека, совсем его не знаю!

– Человек, как человек, – уважаемый в совхозе.

Дело не двигалось, только стала я замечать, что, когда уезжала автостопом в Родино, по пути домой появлялась вдруг высокая стройная фигура. Если он был на «Бобике,» я комфортно добиралась до дома. Часто с ним бывал муж нашего завуча – главный инженер. После таких поездок завуч обычно замечала:

– Василий Матвеевич – очень стеснительный, ему некогда дружить, как дружат в молодости, он жену ищет.

– Конечно, он человек занятой, – соглашалась я.

В очередную поездку я опять стояла у дороги на краю села. Подъехал «Бобик,» за рулём – главный инженер, а его друг, выпив для храбрости, – на заднем сиденье.

– Садитесь, – выбросил заднюю дверцу подвыпивший агроном, – вот сюда, рядом.

Мне ничего не оставалось, как сесть. Отъехали. Инженер интересовался, где была, что делала, а агроном, пристально вглядываясь, неожиданно признался:

– А ты красивая… Выходи за меня замуж!

Такое признание в любви меня не устраивало – инженера это веселило. Вдруг кавалер положил свою чёрную голову мне на колени.

– Вы что делаете? Остановите машину – пересяду!

– Пусть лежит – проспится. Ночь была бессонной – ЧП в поле, – посмеивался водитель-инженер.

Так всю дорогу агроном и проспал у меня на коленях.

Декретный отпуск учительницы заканчивался, а с ним и моё пребывание в этой школе.

Отдел образования держал меня теперь в резерве и, молодую, несемейную, перебрасывал в школы, где возникала острая нехватка в учителях. Противиться я не смела – ещё не имела законченного образования.

В совхозе бывала редко. Когда приезжала, родители напоминали:

– «Главный» всё о тебе спрашивает, где ты, вышла ли замуж.

– Был бы настроен на женитьбу – нашёл бы возможность поговорить.

– Он занят, в полях всё, – оправдывал его папа Лео.

Однажды я, как обычно, стояла на краю села, надеясь на автостоп. После школьных занятий не переоделась, и элегантный классический костюм салатного цвета с желтоватым шарфиком у шеи выглядел несколько вызывающе на сельской дороге.

Подъехал «Бобик». За рулём – агроном, рядом – представительный тучный мужчина. Агроном затормозил.

– Садитесь, – выглянул мужчина (как выяснилось потом, директор совхоза), и я села на заднее сиденье. – Вот видишь, сколько молодых и красивых, а ты всё с немкой спутаться хочешь. Есть ведь русские! Чем не невеста? Не теряйся! – покровительственно посмеивался он.

Агроном молчал, я – тоже. В пути разговор шёл обо всём – и ни о чём. Когда подъехали, предполагаемый жених вышел из машины.

– Что-то вас не видно… Давайте встречаться.

– Мы не пара… До свидания. Будьте счастливы.

Его, члена партии, убеждали, что человеку с положением нельзя связывать жизнь с девушкой, принадлежавшей к нации, которую считали виновником всех бед страны.

Прошло два или три года, и пронёсся слух, что какая-то медсестра женила его на себе, затем они разошлись, и агроном, как перчатки, начал менять женщин, пока не уехал из совхоза.