Пожилая за столом женщина разглядывала меня с нескрываемым любопытством. Насмотрелась и – начала негромкую беседу:

– Рабочее место есть, но устроит ли? Дому Инвалидов требуется библиотекарь.

– Он далеко от районного центра?

– Далеко.

– Село большое?

– Села нет – это Дом инвалидов!

После двух дней раздумий я решила, что библиотека – отличное место для повышения духовного и культурного уровня, а для заочной учёбы – предел мечтаний.

И вот уже провожатые на лошадке везут меня опять по грунтовым дорогам района. Что вижу, мало чем отличается от Калиновки. Местечко находится на берегу Солёного озера и называется Тизек. Через перешеек ручеёк с пресной водой – по слухам, родниковой. Странная форма у местечка – форма ворот. С одной стороны – три инвалидных корпуса, с другой – клуб и административное здание, перекладиной являются деревянные домики, в которых живёт обслуживающий персонал.

Зрелище безрадостное, но делать нечего – осваиваюсь. Библиотека находится в здании клуба, её фонд смягчает разочарование – полное собрание русской и зарубежной классики.

Человеческие руки давно не касались стен: везде грязь, пыль, паутины; успокаивали круглые железные печи – гаранты тепла.

Два дня с помощником бухгалтера и инвалидом на костылях переписываем книги – делаем учёт. Составляем акт приёма, и моя трудовая биография начинает обогащаться новыми впечатлениями.

Добрая энергетика директора противостоит главбуху, мрачному типу с огромными желваками. Он не говорит, а рычаще извлекает слова. «Делить мне с ним нечего,» – не расстраиваюсь я.

Поселили меня в половинку дома к высокой фельдшерице, курящей махорку, – Раисе Семёновне. Её голос, прокуренный и пропитый, был мне неприятен, и потому из клуба возвращалась я к десяти вечера – на ночлег. Под себя и на себя одеяла не хватало, я мучилась от холода – не знала, где бы наполнить соломой матерчатый матрас. Раиса Семёновна принесла немного ваты, это однако не спасало.

– Сходи к главбуху, пусть ватный матрас выпишет, – посоветовала она.

– Лучше у директора попрошу.

– Зря, директор здесь ничего не решает.

– Зачем же его держат?

– Он родной брат секретаря райкома партии.

– А главбух?

– Он не терпит тех, кто его не признаёт. Директор – слабовольный человек и ему не перечит.

– Почему же главбух не станет директором, если он такой всемогущий?

– А зачем? Он фактически руководит, но случись что – ответственность на директоре. Дай… люди НКВД не с директором шепчутся.

После косметического ремонта библиотеки, а заодно и клуба, мы купили с директором тюлевые занавески, настольную лампу, магнитофон, из мужского барака принесли аккордеон.

– Нам бы ещё завклубом! – загорается директор. – Так ведь трудно затащить сюда кого-нибудь. Давайте вы не только библиотекарем будете, но ещё и заведующей клубом – ключи от помещения у вас есть.

– Михаил Иванович, зачем мне лишняя головная боль – взваливать на себя неоплачиваемую работу?

– Работа особого труда не требует – провести несколько вечеров не так уж сложно! Вы молодая, энергичная, дикция у вас хорошая, опыт приобретёте – соглашайтесь!

– Но ответственность я с себя снимаю!

– Договорились.

До одиннадцати утра за литературой приходят инвалиды, что передвигаются самостоятельно. После одиннадцати я с газетами, журналами и книгами отправляюсь в женский барак к неходячим – в барак к мужчинам не разрешается.

В первой, проходной палате, лежат тяжелобольные, – двадцать пять женщин. Здесь шумно, полумрак, воздух тяжёлый, спёртый – этих больных ничего не интересует.

Прохожу в дальнюю палату, что поменьше, и останавливаюсь в дверном проходе.

– Я новая библиотекарь, А. А. Хотела бы знать, что бы почитать вам в следующий мой приход – художественную литературу или газеты? – вопрошала я красивую чернобровую женщину, что сидела на постели у стены напротив двери и расчёсывала длинные тёмные волосы.

– Мне все равно – я неграмотная, – улыбается она. – У нас в палате одна светлая голова – Наталья Леопольдовна. Она за всех решает и всегда правильно.

– И кто же из вас Наталья Леопольдовна?

Она указывает на кровать в центре палаты. На ней лежат головой к двери – лицом к больным, поэтому лица не видно. Прохожу вглубь и вижу седую женщину с короткой стрижкой и удивительно ясными глазами.

– Что-то новое!.. Восемь лет лежу – не припомню, однако, чтобы библиотекари хаживали. Уборщицы, медсёстры, фельдшерица – эти да, а библиотекари?.. Не-ет, не жаловали. Неужели происходят изменения к лучшему? – слышу я старческий, с хрипотцой голос.

– А я наслышана, что и библиотекари хаживали.

– Антонина Адольфовна? – переспрашивает она, с первого раза запомнив отчество, – имя, проклятое русскими. – Молоденькая… Очень приятно, очень! Надеюсь, сдружимся.

– С чего бы мне начать? Вы лучше знаете женщин.

– Начать? – улыбается она. – Начните с рассказа о себе.

– Да мне нечего рассказывать.

– И всё же…

– Школу недавно окончила, в институт только что поступила.

– В институт? Разве уже разрешают? – понимает, что я немка.

– На заочное отделение.

– Заочное? Тогда да… Что ж, не так уж и плохо. Хотя бы так! – думая о своём, решает она. – А родители… есть?

– Мама и отчим.

– А отец?

– Погиб.

– В трудармии?

– Да.

– Вы одна у матери?

– Нет, я и сестра, и ещё от отчима пятеро.

– Пятеро? Много… Они давно вместе?

– С 1946 года.

Больные заговорили, зашумели… Все, кроме Натальи Леопольдовны, в платочках. Две – с Украины, остальные – из разных уголков Алтайского края. У большинства – никого, лишь у одной – где-то сын, которого она разыскивает. О себе Наталья Леопольдовна говорит кратко:

– Родные есть, но о себе я потом как-нибудь.

В первой, проходной палате просят крутить пластинки о любви: «События в мире, книги – ни к чему нам это!» Палата Натальи Леопольдовны тоже не блещет образованностью, однако аура здесь совсем другая: могильная тишина устанавливается, когда читаю Пушкина, Лермонтова, Чехова, Блока.

В обсуждениях Наталья Леопольдовна не участвует, во время чтения вся уходит в слух – впечатление такое, будто слышит всё впервые.

– Тонечка, – можно, я буду вас так называть? – неожиданно просит она после прочтения «Мцыри», – почитайте, пожалуйста, Куприна или Бунина. Давно не слышала.

– Вам они знакомы?

– Ну, а как же! Я окончила институт благородных девиц.

– Вы-ы – и благородных девиц?

– Не верится? Глядя на меня… лежачую?

– Так вам Пушкин и Лермонтов должны быть знакомы!

– Конечно, знакомы, – улыбается она.

– Почему же молчали?

– Вы ведь не мне читаете – всем, – разводит она руками, – да и просто интересно послушать, вспомнить, – и, помолчав. – Вы хорошо читаете, верно людей чувствуете. В вас прячется артист… Только не надо комментировать.

– Почему?

– Всё это наносное. Толковать можно по-разному. Вы так понимаете, я – по-другому, а вот она – по-своему. Спорить нельзя, опасно – доносчиков много.

– Наталья Леопольдовна, кому и что доносить? Это же художественные произведения! Что в них предосудительного? Не о чём доносить!

– Не скажите… О том, какое уделяете нам внимание, знают уже в центре.

– И что в этом плохого?

– Плохого ничего – только не всем это нравится. Кому-то хочется видеть во всём непременно лишь дурное…

– Я делаю свою работу.

– До вас тоже работали, но в палаты никто не приходил.

– Не понимаю…

– Не обижайтесь – предупредить хочу. Вы ведь меня не знаете. Может, я и есть главный доносчик.

Предостережения Бордо оказались не напрасными. Как-то, прочитав статью о мужестве и самоотверженности целинников, я обратилась к слушателям:

– Кто желает высказаться, поделиться мыслями? Это время на вашей памяти!

– А каки тут могут быть мненья? – заговаривает одна. – Усё правильно. Партия и правительство знаат, чо делаат.

– Конечно, знают, но… Возможно, кто-то желает поделиться? На местах бывает гладко не всегда: между властью и целинниками возникают иногда конфликты.

– А вы чо – радуетесь?

– Нет, конечно, только целинникам помогать надо, а то…

– Тонечка, расскажите лучше о своём женихе. Какой он у вас? – прерывает Наталья Леопольдовна, желая снять опасную наэлектризованность.

– У меня нет жениха, – пожимаю я плечами.

– Да вы что!.. Пора… Вам сколько лет?

– Уже девятнадцать, но… никому не нравлюсь.

– Не может быть! Наверное, вам никто не нравится?

– И мне тоже…

– Какой замечательный возраст!

В это время женщина, выразившая недовольство, соскальзывает с кровати в коляску и выкатывает вон. Она скрывается, и Наталья Леопольдовна советует:

– Вы молодая – не губите свою жизнь! Выходите замуж и уезжайте! И при ней, – показывает она рукой на дверь, – только читайте! Не приведи вас Бог комментировать, особенно на политические темы!

– А-а-а?.. – показываю я глазами на других.

– У нас хорошая палата. Мы помогаем друг другу по мере сил, советуемся, заботимся, кроме… – и она опять указывает на дверь. – Мне уже нечего бояться, а вот вам!.. Будьте осторожны! Принесите в следующий раз «Гранатовый браслет» Куприна – как раз то, что нужно.

Начинают разносить обеды, и я прощаюсь.

Вечером, когда пришла домой, Раиса Семёновна не спала – ждала.

– Почему всегда так поздно приходишь?

– Читаю, подбираю книги для больных и подыскиваю материал для институтских контрольных…

– Что за беседы ты проводишь в палатах?

– А что?

– Больные жалуются…

– Жалуются? Странно… Они обычно благодарят и просят приходить ещё.

– Сигналы поступают другие.

– Сигналы?.. Другие?.. И какие?

– Отрицательные. Плохо на них влияешь. После твоих посещений у больных начинаются головные боли, у некоторых поднимается температура.

– Не может быть! Они всегда благодарят. Разве что сегодня?..

– А что сегодня?

– Дав палате Бордо колясочница возмутилась. Чем – я не поняла.

– А говоришь – довольны. Сигналы и раньше поступали.

– Тебе жаловались?

– Нет.

– А кому?

– Какое тебе дело!

– Дело меня касается – мне и знать, кто жаловался и кому?

– Главбуху сигналы поступали.

– Какое отношение к моей работе имеет главбух?

– Он ко всему имеет отношение! Скоро из-за недовольств проверка начнётся.

– И кого проверять будут? Меня?

– Всех… из-за тебя! Накликала беду.

– Я ничего дурного не делаю. Пусть приезжают, проверяют – не страшно.

– Смотри, я предупредила.

Небольшой мой опыт работы подсказывал, что безопаснее всего подбирать для чтений что-нибудь о любви, – это всех устраивало. Могильная тишина устанавливалась даже в первой, проходной палате, когда я в дверях второй палаты усаживалась на стул и начинала читать для всех одновременно.

Весть о чтениях быстро разлетелась, и к моему приходу палаты теперь всегда убирались. К постоянным слушателям присоединились местные уборщицы, сторожа, кочегары. Но, когда однажды в переполненных

палатах заметила директора Михаила Ивановича и фельдшерицу Раису Семёновну, не на шутку встревожилась. Директор однако рассеял мои страхи: «Просто интересно – наслышаны».

– А почему и ты начала приходить? – спросила я вечером у Раисы Семёновны.

– До одиннадцати успеваю с назначениями, полтора часа – моё свободное время, к тому же в медпункте знают, где меня искать. Подумать только – к твоему приходу даже радио выключают!

– Это плохо?

– Да нет. И, правда, интересно… Как в театр собираются, но смотри… как бы чтения на психику больных не повлияли. А… политинформации тоже проводишь?

– Реже – не так интересно.

В следующий день я читала во второй палате газеты.

– Вопросы есть? – закруглялась я, и услыхала ехидный голос колясочницы.

– А своё мненье чо не скажете? Сами-то чо думаете?

– Мне ваше знать важно.

– Сами-то согласны с тем, чо пишут?

– Знаете, Тонечка, давайте договоримся: вы оставляете газеты – я их вместо вас потом читаю. В вашем исполнении гораздо интереснее слушать художественное чтение. Это желание больных, – отводит от меня беду Наталья Леопольдовна.

– Да, дочитайте «Поединок». А о чём пишут в газетах, расскажет Наталья Леопольдовна, – поддерживает одна из больных.

– Вы комсомолка? – не отпускает меня колясочница.

– Да-а, – удивляюсь я.

– И вас приняли?

– А почему бы нет?

– Мало ли!.. Вы же… немка!

– Да, немка. И что?

– Как это – чо? Немцы на нашу страну напали, захватить хотели.

– А при чём тут я? – во мне всё кипит.

– Вы же тоже немка!

Скрыв раздражение, я отреагировала как можно спокойнее:

– Родилась я в той же стране, что и вы. Значит, нападение было совершено и на меня. Мне было три года, когда началась война. Если бы не она, был бы жив мой отец. В чём вы хотите меня обвинить? В том, что я немка, вины моей нет. Как и в том, что вы русская.

– Зануда! – зло цедит чернобровая красавица. – И что ты к ней прикапываешься? Не слушайте её!

– А Бог есть? – не обращая на неё внимание, продолжает колясочница.

– Не знаю. Думаю, для тех, кто верит, он есть; кто не верит – нет.

– А лично вы… верите?

– Это вас не касается. До свидания, – и быстро выхожу.

«Что ей нужно? Почему она провоцирует?» – слышу я стук собственного сердца. Идти в палаты не хочется. Боясь, что в следующий раз сорвусь, нахожу директора и под предлогом, что плохо себя чувствую, предупреждаю, что к больным не пойду.

– Ничего страшного, – не удивляется он моему заявлению, – приготовите к Седьмому ноября концерт.

– С кем?

– С инвалидами. Пою-ют!.. Лучше, чем в театре. Аккордеон есть.

– А аккордеонист?

– На костылях… учёт делал… помните? Пре-о-отлично играет!

Меня устраивает, что, занятая подготовкой к концерту, избавляюсь от свиданий с колясочницей. К клубу тянутся артисты»: безрукий 22-летний худенький Николай, 30-летний «Квазимодо», 25-летний шизофреник, маленький толстый урод на коротких кривых ножках с головой в форме большой круглой тыквы, высокий худощавый парень с дыркой вместо носа. Хочется стать незрячей. Что делать? Выставлять уродство напоказ?!

Посоветовавшись с директором, решаю оставить тех, кто будет необходим. Михаил Иванович приглашает инвалидов с голосами. Бегло прослушиваем их и намечаем план концерта.

После репетиции Михаил Иванович выговаривает мне:

– Больные жалуются, что вы их забросили, – нехорошо.

– Некогда, до праздника надо успеть с концертом, времени осталось мало, – оправдываюсь я.

– И всё же хотя бы раз в неделю находите время и для палат.

Встречают меня шумно и весело. Бордо Наталья Леопольдовна лежит теперь лицом к двери. Увидела с порога и весело начала:

– Кто пришёл-ёл! А мы соскучились! Здравствуйте, Тонечка! С вашим появлением происходит столько хорошего – вы удачу приносите! У меня такая радость, такая радость!

– Спасибо за добрые слова. И что же произошло? – стараюсь я не замечать колясочницы.

– Восемь лет лежу. За всё время лишь одно письмо из дому было – в самом начале, а вот на прошлой неделе – сразу два!

Колясочница выкатывает из палаты.

– Слава Богу! – словно сбросив груз, вздыхает Наталья Леопольдовна. – Теперь можно говорить свободно. Мы ей такую взбучку устроили!

– Да что же случилось? Рассказывайте скорее!

– Расскажу, всё расскажу. Мне хочется, чтоб вы знали. Вдруг больше не придёте? Мы уже знаем, что вы заняты приготовлениями к празднику – концерт готовите.

– Да, неплохо должно получиться.

– Жаль, посмотреть не сможем. Из всей палаты вот только она одна и пойдёт, – указывает она на кровать колясочницы.

– Наталья Леопольдовна, не томите душу, расскажите о своей радости!

– Это и радость, и печаль. Мою историю… в палате не знают. Я расскажу её – для вас. Вы что-нибудь про Каплан слышали?

– Каплан? Которая в Ленина стреляла?

– Её самую… Меня арестовали, как подругу и сообщницу Каплан.

– Вы-ы?.. Подруга и сообщница Капла-ан? – разочарованно тяну я.

– Ну, что вы! Нет, конечно. О её существовании я ничего и не знала, никогда и не видела даже.

– И это правда?

– Тонечка, вы меня обижаете! Конечно, правда! Так вот, мой арест и чудовищное обвинение, к которому я была абсолютно непричастна, последовал вскоре после покушения на Ленина, и началась у меня жизнь каторжанки. Лагеря… Один сменялся другим… Я не признавала обвинения, писала в Центральный Комитет, самому Сталину – ничто не помогло! Муж и дочь потеряли меня.

– И сколько лет было дочери?

– Пятнадцать. Более двадцати лет находилась в Гулаге, близкие долго искали следы. Тяжёлые условия, всевозможные переживания сделали своё дело – меня парализовало. Физически была я здоровой и крепкой женщиной, а теперь, – вытирает она пододеяльником глаза, – калека. Уже десять лет, как отнялись ноги.

– Как же вы на Алтай попали?

– Лет восемь тому назад муж каким-то образом отыскал мой след. Как – до сих пор не знаю. Дочь выросла, вышла замуж, у неё теперь уже двадцатилетний сын, без меня вырос. Когда узнали, что нахожусь в лагерной больнице, дочь прорвалась в Кремль – к Калинину Михаилу Ивановичу. И было принято решение отправить меня в Дом Инвалидов – самый захудалый, конечно, но здесь все равно лучше, чем в лагере. Какой-никакой, а уход. Милиции над душой нет… Обидно только – жизнь сломали. Знать бы, за что. В эту дыру привезли. То ли боятся, что сбегу? То ли, что выкрадут? Так некому. Муж болен и беспомощен, у дочери – семья. У неё и без того проблемы – не до того ей. Да и средств у неё таких нет. В первом, и единственном, письме, что я получила, они радовались, что нашли меня. Писали, как тяжело им дался мой перевод в Дом Инвалидов. Так что, Тонечка, каторжанка я, «враг народа», опасный человек. Вот кто лежит перед вами! – иронизирует она.

– Да перестаньте, Наталья Леопольдовна, о чём вы говорите?

– Боже ж мой, скоко ж жизней загубленных! И моя жизня… кулацкой дочери… загублена, – плачет бледнолицая худощавая в белом платочке.

В палате установилась тревожная тишина.

– О чём же пишут? – нарушила я её.

– Ничего радостного. Сам факт получения письма радостен – значит, не забыли, помнят… Дочь сообщает, что потеряла счёт письмам, в которых советовалась со мной, изливала душу – на этом выросла и состарилась. Пишет, что отец тяжело болен, что учительницей работает, что совсем недавно из коммуналки в трёхкомнатную квартиру переехали.

– А говорите – ничего радостного! Где они живут?

– В Москве, Тонечка, в столице нашей Родины.

– О-о-о! По-хорошему завидую.

– Чему? Что в столице?

– Конечно. Мне об этом остаётся только мечтать. И что преподаёт ваша дочь?

– Французский.

– Французский? Откуда же она его так хорошо знает?

– Мои предки были французами. И я, и муж – мы оба хорошо знали его, на нём говорили в семье.

– Всё очень интересно. Как же так? В Москве… И не смогли добиться правды?

– У кого было её добиваться?

– Не знаю. У Сталина, наверное. В ЦК.

– Молоды вы, наивны – многого не знаете. Сталин… ЦК… Гниль всё это! – заключает она.

Я испуганно оглядываюсь.

– Не бойтесь, здесь все свои. Доносчицы нет. Даже если бы и была!.. Ведь не вы – я говорю. Вам нечего бояться.

– Родные вас к себе возьмут?

– Дочь пишет, что будет хлопотать, но быть обузой я не хочу. Пусть хлопочет о переводе в столичный Дом Инвалидов – поближе к ним. А пока что предстоят другие хлопоты – о реабилитации.

– Наталья Леопольдовна, а почему вы коляску не попросите? Ведь руки у вас работают!

– Что вы! Коляску только таким дают, – указывает она на пустующую кровать. – Её отрабатывать надо… неблаговидным способом – доносительством! Это не в моём характере. Я никогда доносчицей не была и теперь уже, к счастью, не буду. Коляски многим нужны, но… никто из находящихся здесь, в палате, вступать в партию из-за неё не будет.

– Разве это позор – быть в партии?

– Для нас – да. Нужно – дайте, но не толкайте на сделку с совестью. Не спекулируйте на нас, беспомощных! – словно споря с кем-то, говорит она. – Так все думают.

– Это правда, – подтверждает чернобровая.

Ухожу я, ошеломлённая. Вера в Сталина, в светлые идеалы Коммунистической партии настолько сильны, что история Бордо Натальи Леопольдовны, которую глубоко уважаю и которой верю без остатка, кажется невероятной. Во мне всё негодует: «Как?.. На каком основании могли предъявить такое чудовищное обвинение? Не пощадили девочку!»

И вспомнился арест дедушки Сандра. Тоже никого не пощадили… Но, так как о предъявленном обвинении дедушке мы ничего не знали, это просто казалось недоразумением. Жестоким и печальным, но недоразумением. Здесь же – всё налицо: обвинение, жалобы, ходатайства. Можно было провести расследование. Мысли бурлят, мучают, сверлят… Хорошо – репетиции отвлекают.

Молодёжь из обслуживающего персонала: медсёстры, прачки, уборщицы, электрики, сторожа, истопники – тоже хотят участвовать в концерте. Программа получалась разнообразной и большой.

Безрукий Коля с хорошей дикцией, приятным голосом и правильной речью радуется предложению выучить «Русский характер» А.Толстого и напрашивается быть конферансье. С лёгкостью зажимает меж короткими худыми култышками, что свисают с плеч, карандаш и профессионально составляет программу вечера, чередуя инсценировки, песни, художественное чтение и танец – зажигательную лезгинку чеченца-истопника.

Вид Коли мурашит меня… Он прибегает, сбрасывает неизменную фуфайку и остаётся в светленькой рубашонке, из которой торчат худые до локтей култышки – смотреть без содрогания на них я не могу.

В день концерта в библиотеку, куда собираются «артисты», входит изящный, элегантный, красивый и стройный юноша. Я застываю: принц да и только!

– Коля – ты?! – влюблено вскрикиваю я, поражаясь перевоплощению.

– А вы боялись… – стесняется он.

– Откуда ты знаешь? Я ничего не говорила!

– И так было видно…

Оказывается, у него были протезы, и в исключительных случаях он ими пользовался, а чёрный костюм давно приобрёл в передвижном магазинчике, изредка приезжавшем в это заброшенное и уединённое местечко.

– Коленька, ты меня очаровал, а я-то… – влюблённо улыбаюсь я.

– Да не волнуйтесь, всё будет хорошо!

Вечером шестого ноября зал горячо аплодировал стоявшему на сцене Коле-конферансье. Улыбаясь зрителям, он ждал тишины.

– Начинаем концерт, посвящённый годовщине Великой Октябрьской социалистической революции! Открывает программу сводный хор Дома инвалидов. Прослушайте в его исполнении песни «Варшавянка» и «Варяг».

Открывается занавес. Дирижёр, я зала не вижу. После исполнения повернулась лицом к залу – в первом ряду Михаил Иванович и люди в шинелях.

– Коля, кто эти люди?

– Не знаю. Слышал – из центра вроде бы… Может, они?

– И раньше так бывало?

– Нет, не припомню.

– А концерты проводились?

– Читались доклады, после показывали фильм или хор исполнял несколько песен.

– И всё?

– Да, всё.

Коля – отличный конферансье. Он умело добавляет от себя смешные ремарки, на которые зал активно реагирует.

– Ты где учился мастерству конферансье?

– Нигде, просто… в детстве на концерты ходил да и в кино кое-что видел.

– Извини за нескромный вопрос. Руки… ты где потерял?

– Когда детский дом эвакуировали, нас бомбили. Меня ранило. Заражение пошло – вот и ампутировали.

– Неужто нельзя было без ампутации?

– Наверное, нельзя, – говорит он бесцветно, – я уже привык. И рисовать научился.

– Ты-ы? Рису-у-ешь?

– Немножко.

Оказывается, его пейзажи пользовались спросом и он ими немножко зарабатывал. А сейчас в его исполнении мы слушали проникновенное чтение «Русского характера». Чуть приоткрыв занавес, слежу за реакцией зала. Многие, крадучись, вытирают глаза… Каждый номер провожают продолжительными аплодисментами.

После концерта молодёжь просила танцы.

– Если аккордеонист согласится, пожалуйста. Час-полтора можете повеселиться, – разрешил Михаил Иванович и пригласил руководителей в просторную библиотеку.

С гостями из райцентра входит и Раиса Семёновна. Гости вальяжно рассаживаются на кожаную софу, Раиса Семёновна мостится меж ними. Главбух выбирает кресло, директор и молоденький офицер усаживаются на свободные стулья, я занимаю рабочее за столом место.

– Прошу, уважаемые товарищи, высказать свои соображения… впечатление от концерта, – начинает директор.

– Михаил Иванович, может, для начала представите гостей, а то как-то неудобно, – замечаю я.

– Александра Васильевича, главного бухгалтера, представлять, думаю, не нужно – его и так все знают. Это секретарь райкома партии и офицеры из КГБ, – и называет всех по имени-отчеству.

Тон задаёт главбух.

– Мне стыдно за нашего культработника. Перед гостями… Концерт посвящён главному празднику страны – Великой Октябрьской социалистической революции, но об этом ни слова не было сказано. И если бы не Коля, никто ничего не понял бы.

– Во-первых, я не культработник, а библиотекарь. Во-вторых, чем конкретно вам не понравился концерт?

– «Учитесь властвовать собой!» – известной цитатой ставит меня на место Раиса Семёновна. – Наберитесь терпения.

– Такие праздники без доклада не проводятся, – выразил солидарность главбуху представитель райкома партии.

Его поддерживает один из офицеров.

– Антонина Адольфовна, – рубит он, – не малое дитя. В том, что не было доклада, я вижу злой умысел, если хотите, – пренебрежение к советской власти!

– Ничего себе! – взрываюсь я. – Отблагодарили…

– Отсутствие доклада говорит о неуважении к стране, её традициях и, если хотите, руководителям! – выносит приговор главбух.

– Оставить без последствий это нельзя. Предлагаю на заседании районного комитета комсомола поставить вопрос о её низком идейно-политическом уровне и соответствии занимаемой должности, – не отстаёт от главбуха райкомовец. – За такое наказывают вплоть до исключения из комсомола и, возможно, ещё строже.

– Правильно! – поддерживает главбух районного коммуниста.

– Зачем же так строго? – включается в дискуссию офицер помоложе. – Концерт был отличный, и мы получили огромное удовольствие. Все номера соответствовали теме праздника. А что без доклада – так она имеет дело с больными людьми.

– Вот именно! – поддерживает его Михаил Иванович. – Почему мы принялись судить, не дав человеку высказаться?

– Налицо факт неуважения к истории страны, её традициям, и оставлять это без последствий – преступление! – настаивает на своём главбух.

– Антонина Адольфовна, – обращается ко мне офицер помоложе, – Вы изначально задумывали так?

– Да, доклад не планировался. Во-первых, никто не сказал, что он нужен; во-вторых, я не заведующая, готовить концерты – не моя обязанность! В-третьих, что вы из меня «врага народа» делаете? Тоже мне… суд устроили… О концерте слово замолвите – «артистам» спасибо скажите! Ведь они старались!

– Завтра объявлю всем благодарность, – соглашается Михаил Иванович, – а Антонина Адольфовна замечания учтёт.

– Позор! Я это так не оставлю! – поднимается главбух и, хлопнув дверью, выходит.

Наступает гнетущая тишина.

– Считаю, что неопытность надо простить, а за работу поблагодарить, – сумела за короткий срок подготовить прекрасный концерт, – принял директор удар на себя.

– Вы сами номера подбирали? – интересуется мой защитник, второй офицер.

– Спасибо за поддержку. Фонд библиотеки богат, подобрать программу было нетрудно.

После вечера я превратилась в неофициального культработника.

– Начинайте готовиться к Новому году и к районному смотру! – приказывает Михаил Иванович:

– Но…

– Никаких «но», оправдайте моё доверие.

Домой я вернулась поздно, Раиса Семёновна лежала в постели, а рядом сидел молоденький солдатик в шинели демобилизованного. Оба курили. От неожиданности я скованно поздоровалась, сбросила пальто и молча села на кровать.

– Вы молодец, концерт всем понравился, – хвалит меня гость.

– Очень приятно, а вот Раиса Семёновна другого мнения. Почему-то…

– Мне он тоже понравился.

– Почему не сказала об этом при гостях, когда меня распинали? Почему сделала замечание, когда я попробовала защититься?

– Какое «замечание»? «Распинали»… Кого? За что? – не понимает гость.

– Доклада, видите ли, не было! Ты знала, что доклада не будет, почему не предупредила, что он обязателен?

– Ты в рубашке родилась, тебе просто повезло, что всё так закончилось. Могло быть и хуже.

– Как хуже? Могли сразу – в «Чёрный ворон» и под конвой? Это ты хотела сказать?

– Могли…

– Всё! Я спать хочу. Извините, мне раздеться надо. Вам уходить пора.

– Вань, слышь, тебя гонят…

Он поднимается и в дверях спрашивает, как школьник:

– Ав гости приходить можно?

– Конечно, приходи! Не обращай на неё внимание.

– До свидания.

Я выключила свет, разделась и легла. Не спалось. Возбуждённо анализировала, сопоставляла, негодовала.

«Вот, оказывается, как делают „врагов“! Ошибок не только ждут – способствуют их рождению!.. Радуются оплошности! Нет бы – подсказать, посоветовать!.. Господи, каждый шаг, каждое слово надо держать под контролем. Свихнуться можно!» Наутро проснулась с головной болью и чувством пустоты. Разыскала Михаила Ивановича и дорогой в клуб упрекала.

– Думал, что знаете, – обезоружил он меня.

– И что теперь? Ждать постановления из района?

– Постановления?.. Какого?..

– Не знаю. Может быть, ареста?

– Антони-и-на Адольфовна! Вас это слишком задело. Не переживайте – ничего не будет. Не то время. Дай… не согласен я с ними.

– Как вы… с главбухом? Ладите?

– Не очень, но и… не ругаюсь – опасно.

– Михаил Иванович, не могу я с Раисой Семёновной!

– Не пола-адили… Не удивительно, но пока что свободных квартир нет.

– С кем угодно, только не с нею!

– Поживите пока.

Разговор с Михаилом Ивановичем снял тревогу, дал импульс к работе – я вооружилась книгами и отправилась в палаты. Встретили меня аплодисментами и скандированием: «Поз-драв-ля-ем! Поз-драв-ля-ем!»

– Наслышаны, наслышаны, – жмёт руку Наталья Леопольдовна, – фурор произвели. Жаль, сама присутствовать не могла. Не смогла увидеть… оценить.

– Какой фурор? «Фурор!..» Я поплакаться пришла. Надо мною меч завис. С работы могут снять, а, может, и арестовать.

– За что-о?

– Не было доклада. Главбух сказал, что не оставит дело без последствий.

– Доклада? Не было доклада? И вас заранее никто не предупредил?

– Никто. Я и не планировала. Думала, длинный сухой доклад утомит больных.

– Да-а… Это они могут – пришить антисоветчину. Будем надеяться на лучшее. Я поговорю с Раисой Семёновной.

– Не надо! – поспешила я отказаться.

– Почему? С нею здесь считаются! – не понимает она.

Солдатик Ваня из соседнего посёлка приходит теперь каждый вечер, Раиса Семёновна ему рада. Когда возвращаюсь из клуба, они обычно сидят у стола за бутылкой. Минут двадцать-тридцать он продолжает ещё сидеть, затем прощается и уходит в холодную тёмную ночь – пять километров по чуть наезженной снежной дороге.

После ноябрьского концерта за мною увязывается «головастик» – урод на коротеньких кривых ножках с головой-тыквой. Улыбаясь ещё издали, он удивительно быстро подкатывается на своих ножках-колёсиках, и голова-шар влюблённо-неотрывно взирает на меня, пока я не исчезаю куда-нибудь: в палаты, прачечную, хозяйственный двор, конюшню или сени бухгалтерии… Теперь, выходя из дома, прежде прикладываюсь к дверной щели, нет ли его поблизости, и затем убегаю в находящийся неподалеку клуб, прохожу через большой зал в библиотеку и только потом успокаиваюсь.

Однажды, выйдя после рабочего дня из библиотеки, обнаружила на одной из скамеек в фойе огромную улыбающуюся тыкву. Выходим. Картинно улыбаясь, он касается меня своими маленькими пухлыми пальчиками. Я вздрагиваю и кричу – его лицо изображает страдание… Пока в спешке вешаю на двери амбарный замок, он, счастливый, стоит рядом, затем, радостно улыбаясь, катится за мною до палаты – проводить.

Кошмар этот длится почти две недели – у меня исчезает аппетит… худею… В палате Бордо плачу и рассказываю о его преследованиях.

– Объясните Раисе Семёновне, она даёт указание, кому разрешается свободное хождение по территории, кому – не разрешается.

Не ожидая ничего хорошего от разговора, обращаюсь всё же в ней – прошу оградить. Она долго смеётся и, наконец, сообщает:

– Он счастлив и всем рассказывает о своей невесте. Я не могу лишить его приятных эмоций!

– А мои эмоции? О них ты подумала? Я не могу нормально работать! Жить – в конце концов!

– Это твои проблемы.

Я в отчаянии. Наконец, собираюсь с духом и обо всём рассказываю Михаилу Ивановичу.

– Что ж вы так долго молчали? Давно надо было рассказать. Дам указание запретить ему свободное хождение по территории.

Теперь я принципиально стараюсь не замечать Раису Семёновну, но после очередного ухода Ивана она заговорила однажды сама:

– На Новый год из Барнаула приедет на каникулы сын главбуха. Красивый и умный парень, интеллектуал… Что молчишь? Чуть постарше тебя. Давай их в гости пригласим.

– Кого «их»? – не выдерживаю я.

– Ивана и Андрея, сына главбуха. На праздник.

– Решай сама, мне все равно: я ни того, ни другого не знаю. Может, сразу после праздника к родителям уеду.

– Мне оба… не нужны.

– Ты… для меня стараешься? Не надо – сама о себе позабочусь!

– Андрей понравится тебе.

– Моих вкусов ты не знаешь. Тебе Иван нравится?

– Да, нравится. А тебе?

– Нет, он не в моём вкусе. Да и… не знаю, что он за человек. Конечно, видный – стройный, высокий, но… никогда бы не подумала, что ты им заинтересуешься.

– Почему?

– Разница в возрасте.

– Ну и что?

– Не знаю… Для меня это было бы важно.

– Подумаешь – пятнадцать лет!

– И этого мало?

– Ищет грамотную жену, а где он её в посёлке найдёт? И потом… он на все руки мастер. Не пьёт… Красивый…

– Не пьёт?.. Вы же каждый вечер пьёте!

– Это баловство.

– Дело твоё… Давай спать!

– Так собираемся на Новый год или нет?

– Уединитесь в медпункте. Там и переночевать можно.

– В медпункте нельзя, узнают – с работы снимут.

– Я же не побегу докладывать! Можно и в библиотеке посидеть.

– Иван у нас хочет, это его идея.

– А мне куда?

– Чего ты кочевряжишься? Ведь очень хорошая идея! Я – с Иваном, ты – с Андреем.

– А если я не хочу? Распланировала!.. Не нравится мне это!

– Андрея я беру на себя.

– Ты и с ним знакома?

– Знакома… Он вырос на моих глазах: уже десять лет, как в посёлке работаю! Не беспокойся – я не нравлюсь ему.

– Я и не беспокоюсь, но какая может быть компания… с незнакомыми людьми!? Разговор поддерживать надо…

– Можно подумать, не найдёшь, о чём говорить! Будто ни с кем не дружила!

Сказать, что ещё ни с кем не дружила, не поверит – молчу.

– Так что? Собираемся?

– Я, наверное, уеду. Если, конечно, погода не испортится.

– Уедешь – Иван не придёт.

– Иван же не ко мне – к тебе ходит!

– Он согласился, если будет компания.

– Скажу, чтобы на меня не рассчитывал.

– Я тебя прошу: не надо разговаривать, останься только! Тебе на складчину десять рублей жалко?

Я поднялась, достала из сумки десять рублей и положила их на стол.

– Вот. Только это не гарантия, что буду.

– Я сама всё закуплю и всё сготовлю.

– Делай, как знаешь.

Единственным выходом избежать застолья с Раисой Семёновной было уехать к родителям. Михаил Иванович дал отгул, и на конюшне я попросила, чтобы сани и лошадку подготовили к десяти утра.

Тридцатого декабря в клубе маскированный вечер, и в маске кота вкатилась даже колясочница. Я вела вечер – элегантный Коля с руками-протезами помогал.

Иван галантно пригласил меня на танец, и Раиса Семёновна не выдержала:

– В другой раз откажись – придумай причину.

«Ревнует», – догадываюсь я и под всевозможными предлогами теперь ему отказываю.

Утром запряжённые сани ждали меня на конюшне. Конюх наложил сена и овса, помог удобно усесться, поправил тёплый тулуп.

Хороша всё-таки сибирская зима! Сани легко скользят по бескрайнему белому простору. На сердце спокойно, легко и свободно: душа отдыхает от постоянного самоконтроля и внутреннего напряжения. У двух случайных встречных уточняю дорогу, и уже вечером, в темноте, стучусь в родное кухонное оконце. Папа Лео открывает щеколду сенной двери, и мы оба с морозным паром входим в кухоньку.

Что тут поднялось!.. Громкая, восторженная и искренняя радость!.. Она отодвинула напряжённую жизнь в Доме инвалидов. До встречи Нового года оставалось несколько часов.

Окружённая малышнёй, я два дня отдыхала душой.

Жене уже девять, она хорошо учится и помогает маме. Заметно подросли Эльвира и Володя, 3-летний рыжик Витя тянется на руки. К встрече Нового года родители приготовилась: мама настряпала плюшек и ку-хе, сварила холодец и впервые за послевоенное время собственноручно приготовила с папой Лео деликатес – ливерную колбасу, такую вкусня-ятинку!

На все расспросы о себе отвечаю односложно: «Хорошо» – не хочется расстраивать. Папа Лео управляется по хозяйству – чистит и кормит скотину, к которой прибавляется и забота о моей лошадке. Мама и я занимаемся нехитрыми домашними делами. Зимой у отца нет работы, но осенью его сезонный труд оплатили деньгами, зерном и мукой, и, когда вручила я маме деньги, она запротестовала:

– Оставь – мы не голодные и не раздеты, тебе самой одеваться надо!

– Ещё заработаю.

– Тогда я их отложу, и летом, когда приедешь, пойдём в магазин и выберем что-нибудь красивое.

Утром второго января папа Лео вывозит меня на центральную дорогу, и вечером я уже на месте.

– Заявилась, беглянка? – встречает меня, вместо приветствия, Раиса Семёновна.

– Почему «беглянка»? Меня отпустили.

– Кто?

– Кто же, как не Михаил Иванович?

– А зарплату… он начисляет?

– А причём тут это?!

– Притом. Бухгалтерия начисляет!

– И что?..

– А то, что у главбуха отпрашиваться надо было.

– Главбух директору подчиняться должен, а не наоборот.

– Не умничай. У тебя два прогула, и за них с тебя спросят.

– Да что ты говоришь? – ехидничаю я.

– Могут объявить выговор или из зарплаты вычесть, а могут и уволить.

– Примите к сведению, Раиса Семёновна: Михаил Иванович, то бишь директор, отпустил меня до второго января вклю-чи-тель-но, то бишь до сегодняшнего дня.

– По директору тоже наказание плачет – нечего покрывательством заниматься!..

– Покрывательством? Кого?

– Тебя! Тут кража произошла. Материальные ценности пропали. Осталась бы, – может, ничего и не случилось.

– Какая кража? Чего? – ёкнуло в груди.

– Проигрыватель и аккордеон украли. Окно в клубе разбили и в библиотеку залезли. Может, ты всё устроила?

– Или ты? Чтобы подставить?

– Я – в одиночестве спала.

– Может, потому и спала в одиночестве – без свидетелей?

– Не заговаривайся.

– Ты собирала компанию?

– Не получилось. Иван с утра пришёл, увидел, что тебя нет, и сказал, что вечером прийти не сможет. Ты всё испортила! Андрей зашёл, поздравил, посидел минут тридцать и ушёл.

– И ты осталась одна? Тут же рядом – нельзя было не услышать!

– Я спала.

– А Михаил Иванович где?

– В центр вызвали, уехал.

Наутро я впервые переступила порог бухгалтерии.

– Здравствуйте, мне бы в библиотеку – сделать опись того, что осталось.

– Эт-то кто такая? – зарычал и сверкнул глазами главбух.

– Библиотекарша наша, – ответили вместо меня.

– Биб-ли-оте-екарша? – прокричал он. – У которой два прогула?

– Прогулы? Какие прогулы? Я отпрашивалась!

– Что-о? – ошарашен он, и цедит сквозь зубы. – Голос повышать? Как ты… смеешь?! Во-он!

– Теперь я, действительно, вынуждена сделать прогул, но, учтите, по вашей вине. Надо будет – найдёте! – и вышла, хлопнув дверью.

Пришла, бросилась на постель и на стук в дверь не отозвалась.

– Смотрю – замка нет, зашёл посмотреть, – доносится голос Ивана. – Ты когда приехала?

– Вечером, – повернулась я лицом к нему, – Раиса Семёновна в медпункте.

– Я не к ней – к тебе… Почему плачешь? Что случилось?

– Раиса Семёновна всё тебе объяснит.

– Да не нужна мне Раиса Семёновна, и хожу я в такую даль совсем не из-за неё – из-за тебя! Неужели не видишь?

Медленно поднимаю голову, смотрю на обветренное, красное от мороза лицо и качаю головой.

– Неправда! Ты… не можешь не чувствовать, что… нравишься!

– Тебя Раиса Семёновна любит.

– Да не люблю я её!

– Она будет хорошей женой. Оставь меня, пожалуйста.

– Скажи, что случилось?

– У меня голова раскалывается.

Он постоял, подумал, вышел и часа через два заявился с Раисой Семёновной.

– Тебя главбух приглашает, – говорит она и, видя моё состояние, поворачивается к Ивану. – Пойдём, скажем, что не может.

Их долго нет. Я засыпаю. Просыпаюсь от голосов и запахов, вкусных и аппетитных.

– Проснулась? – Раиса Семёновна непривычно ласкова. – Вот и хорошо, у нас гости! Познакомься, это Андрей, – указывает она на коренастого кудрявого кареглазого парня.

«Хамелеон», – молчаливо ругаюсь я.

– Умывайся, Тоня, приведи себя в порядок, – обращается она впервые ко мне по имени.

– Дай таблетку – голова не проходит.

– Чем помочь, девочки? – оживляется Иван.

– Я не хочу есть, да и с библиотекой надо что-то делать.

– Успокойся, я поговорила с главбухом, он стекло выписал, Ваня окно застеклил, печь затопил. Клуб к утру прогреется – в библиотеку заходить не стали.

– За чей счёт – стекло?

– Да не за твой – не волнуйся!

– Надо опись сделать.

– Завтра приедет директор – выделят людей и сделаешь опись.

– Могу, если хочешь, помочь! – вновь предлагает услуги Иван.

Я умылась, причесалась и поднесла к столу тарелки.

– У вас красивые волосы, – раздаётся комплимент Андрея.

– Она вообще красивая, – подключается Иван.

– Спасибо, – равнодушно реагирую я, – лучше обратите внимание на кулинарные способности Раисы Семёновны.

– Какая я тебе Раиса Семёновна? Просто Ра-ая!

Иван откупоривает бутылку.

– Давайте выпьем за новый год, чтобы он одарил нас удачей и счастьем! – Раиса Семёновна любовно глядит на Ивана.

– Тонечка, а ты какой тост предложишь? – глаза на обветренном и красном лице любовно глядят на меня.

– Тост? Чтоб люди не делали подлостей.

– Давайте за любовь выпьем!.. – поднимает рюмку Раиса Семёновна.

– За любовь!

Захмелевший Андрей лезет целоваться, Иван его одёргивает и всячески меня опекает.

– Эх, проигрывателя нет, а то бы потанцевали, – жалеет Раиса Семёновна.

– Ума не приложу, как без музыки проводить теперь вечера? – смотрю я подозрительно на неё.

– Что-нибудь купят, – обнадёживает Андрей.

– С чьей, интересно, зарплаты спишут?

– С твоей, наверное, – недобро улыбается Раиса Семёновна.

– А при чём тут она? Её и близко не было! – вступается Иван.

– А где находятся запасные ключи от клуба? – вскидываюсь я.

– В бухгалтерии, – равнодушно отзывается Раиса Семёновна.

– Иван, что ж вы тридцать первого не пришли?

– Я приходил, но утром.

– Нечего следствие наводить! Давайте веселиться!

– Не волнуйся, Тонечка, может, всё найдётся, – пытается успокоить меня Иван.

– Ваня, что ты всё вокруг неё да неё?

– Если вычтут из зарплаты, я помогу с деньгами, – не реагирует он. – И кто только такую подлянку подстроил? Узнаю – прибью!

– Андрей, поухаживай за Тоней, предложи ей рыбки! – Раиса Семёновна запевает, подвыпивший Иван поддерживает её, и раскосый дуэт озвучивает случайную нашу компанию.

– Андрей перепил – уведите его, – не выдерживаю я.

Они уходят. Я включаю настольную лампу, разбираю постель и ложусь. Стук сенной двери прерывает мою дрёму. Иван загораживает свет газетой, Раиса Семёновна убирает со стола. Просыпаюсь я от горячего шёпота: «Останься – прошу тебя!»

Иван в шинели стоит у порога – Раиса Семёновна его обнимает.

– Ну, и куда я… лягу?

– Со мной.

– А она?

– Спит же!

– Ладно. На дворе, действительно, темно и холодно.

Гость снимает шинель, она раздевается и ложится у стены. Одетый, он мостится с краю, приставив стулья. Мне бы выйти – обнаружить себя боюсь.

– Рая, не лезь, а то уйду, – шепчет он.

– Ты не любишь меня…

– Спи.

– Ты её… любишь, – закуривает она.

– Спи, сказал! И не трогай её, а то… вообще больше не приду.

Я засыпаю и просыпаюсь, а они всё шепчутся. Последнее, что слышу:

– Она ни разу ничего плохого о тебе не сказала, а ты…

– И что же хорошего она сказала?

– Что хорошей женой будешь.

– Она?

– Она… Ты точно ничего о краже не знаешь?

– Ты и в самом деле за неё заплатишь?

– Заплачу.

– А деньги где возьмёшь?

– Займу.

– Просто ты – её любишь, – плачет она.

– Я устал. Тебе на работу скоро! Спи!

Утром я тихонько накинула пальто и вышла. Иван спал в солдатской форме, голая рука Раисы Семёновны его обнимала. Когда вошла, они уже поднялись.

– Давайте чаю попьём! – Раиса Семёновна в добром расположении духа.

– Надо опись сделать. Схожу в бухгалтерию, человека попрошу.

– Не ходи – на неприятности нарвёшься. Мы сначала… почву подготовим.

После чаепития они уходят – через час возвращаются довольные.

– Ваню электриком приняли! – радостно выдаёт она. – Помощница бухгалтера придёт сейчас в библиотеку опись делать. Ваня два дня будет вашим помощником.

Всё складывалось хорошо. Оставалось освободить квартиру – подальше от добровольного защитника. Когда ревизорша убежала на обед, Иван приблизился на опасное расстояние.

– Тоня, выходи за меня замуж.

– И не стыдно предлагать мне это после ночи с Раисой Семёновной!?

– У нас ничего не было! Мне ты нужна! Как ты не понимаешь? Из-за тебя и остался! Лёг… Ведь больше некуда было!

– Иван, я не готова к замужеству. Да и… разные мы, не знаем друг друга, – притушила я мысль.

– Скажу Рае, чтоб не надеялась. Давай после работы посидим в библиотеке, поговорим…

– Ты не понял… Я другую квартиру искать буду.

– А меня ко второму электрику определили, там свободное место нашлось.

Дверь открылась, и вошёл расстроенный директор.

– Михаил Иванович, мне бы поговорить с вами насчёт квартиры. Не могу я больше с Раисой Семёновной!

– Почему?

– Не могу – и всё!

– Есть тут одна пенсионерка, не знаю только, согласится ли, – глянул он на часы. – Сейчас обед, давайте сходим.

Я закрыла библиотеку, Иван остался в клубе.

– Как живёшь, Марковна? – спросил директор приятную женщину лет шестидесяти, хозяйку просторной чистой комнаты с большой русской печью, двумя железными кроватями, несколькими табуретами и большим круглым столом.

– Не жалуюсь, Иваныч, тепло и сытно.

– Как здоровье?

– Когда как. Всяко быват.

– Вот и славно – на своих ногах. Не скучно?

– Внучка из городу иногда приезжат – наведыватся, не забыват.

– Не примешь постоялицу?

– Это её? – взглянула она оценивающе. – Кажись, книжки больным читат?

– Читает.

– Пустить-то можно, токо шоб спокойна была.

– Это уж вы сами договаривайтесь.

– Вы мне нравитесь, – обняла её. – Давайте после работы поговорим, а то обеденный перерыв заканчивается.

Марковна оказалась душевной женщиной, и мы легко сошлись. Питаться договорились вместе за двадцать рублей в месяц, и я ушла за вещами. Раиса Семёновна кормила Ивана.

– Я помогу… – засуетился он.

– Мы поможем, – подключилась и она.

Опека веселила, но от иронии я воздержалась. Вещей оказалось немного, и мы перенесли их за один раз.

– Как уютно и хорошо! – позавидовала Раиса Семёновна. – А тепло-то как! Тебе, Тоня, хорошо будет.

– Надеюсь.

Наутро по совету Марковны отправилась я на конюшню и матерчатый матрас заполнила соломой. Конюх доставил его домой, и моя кровать сделалась высокой и пышной, а я превратилась в принцессу на соломе – спалось тепло и мягко.

С Марковной жили мы душа в душу, относилась она ко мне, как к дочери – я отходила от интриг и постоянного самоконтроля. Ощущение душевного комфорта казалось гораздо важней вычетов из зарплаты – о них думалось теперь, как о чём-то мелочном, несущественном.

У маленького окошечка кассы собирался обслуживающий персонал.

– Посмотри, сколько с тебя высчитали, – подошёл ко мне Иван.

– По ведомости не видно, а в бухгалтерию не пойду.

Открылась входная дверь, и в ней показалась красная от мороза Раиса Семёновна, она сразу же двинулась к нам.

– Не знаешь, с кого высчитали стоимость украденного? – встретил её Иван.

– Ни с кого – списали. Я на партийном бюро настояла – возражать никто не стал.

– Правда? Ну, Рая, ты молодец – за справедливость стоишь!

Утром в библиотеку вошёл грустный Михаил Иванович и поделился бедой: его жена «второй уже день, как слегла».

– А что – простыла?

– Да нет, нервное это.

– Что-то и детей ваших не видно…

– В Родино они. Уродства на психику действуют, вот и живут у стариков. Старший учится в десятом, младший – в восьмом.

– Может, по ним скучает?

– Да нет, мы в выходные постоянно их навещаем. Главбух под меня копает. Давно уже. Сдаётся, что они и кражу инсценировали.

– Кто – они?

– Почему вы с Раисой Семёновной не ужились? Вот и я о том же! Они здесь давно – спелись… Нападают, что защищаю вас. У вас в семье были «враги народа»?

– Откуда мне знать, Михаил Иванович? Этот термин я впервые услыхала, когда училась в восьмом. Родители ничего не говорили. Но одно то, что я немка, – уже, как ярлык, как зараза, как врождённая вина!

– Да чушь всё это! Высасывают из пальца. Защищаю, мол, и покрываю… вместо того чтоб наказывать! Не понимаю, как это Раиса Семёновна на заседании партъячейки предложила не взыскивать с вас стоимость пропажи? До этого с пеной у рта доказывала, чтоб «месяца два» не выдавали вам зарплату, а лучше бы – «с работы уволить». Устал я с ними – увольняться буду.

– А как же я? С главбухом мне не работать. Вы уволитесь – я тоже.

– Вам в более престижное место надо. У вас хорошо получается. Работы не боитесь. У меня всё сложнее. Строгий выговор по партийной линии объявили. Жена и слегла – от переживаний.

– Выговор? За что?

– Защищаю тех, кто ведёт себя антисоветски.

– Ив чём они, такие, смысл жизни видят? В клевете? Наговорах? Неужели нет ничего более достойного?

– Кражу, безусловно, подстроили, – таковым было и мнение Бордо Натальи Леопольдовны.

– Зачем?

– Вам насолить. Кому-то вы, Тонечка, дорогу перешли, но Бог был за вас – какая разница теперь, кто был против вас?

– Не знаю…

– Обидно – людей не ценят. Вы хорошо работаете – кто-то завидует.

Три месяца душевного комфорта с Марковной отразились на внешности – я посвежела.

В конце марта зашла как-то к Михаилу Ивановичу – наткнулась на замок. От Ивана узнала ошеломившую меня новость: директор уже неделю, как уволился, скоро должен приехать за вещами. Новый приедет, как только освободят квартиру.

Вскоре на большой машине приехал Михаил Иванович. Провожать его сбежался весь обслуживающий персонал. Помогали выносить вещи, горевали:

– Жалко – человек был хороший, совестливый.

Через день после приезда нового директора отнесла заявление и я. Канитель тянулась около месяца. Когда приказ был подписан, забежала в палату попрощаться с женщинами.

– Во что бы то ни стало заканчивайте, Тонечка, институт – ваше будущее, ваше богатство, не сдавайтесь перед трудностями, – напутствовала Наталья Леопольдовна Бордо. – В остальном – храни вас Бог! Будьте счастливы!

…Иван женился на Раисе Семёновне, она родила ему дочь, но через два года они разошлись – запился будто бы. Выросшая дочь закончила институт культуры. Дом инвалидов расформировали, и дальнейшая судьба Н. Л. Бордо мне неизвестна.

Я побывала в тех краях – о былом напоминали лишь холмы от разрушенных строений… Возможно, и холмов теперь уж нет – сровняли…