Я вышла из поезда и отправилась искать Изольду. После ФЗУ она работала штукатуром-фасадчиком на строительстве меланжевого комбината. Для худенькой и нерослой сестры тяжёлая физическая работа оказалась не по силам – у неё ухудшилось здоровье. Врач сделал полное обследование и порекомендовал сменить профессию.

На неделю освобождённая от работы, Иза наблюдала из окна общежития за деревянным зданием напротив, во дворе которого обычно было многолюдно. В конце недели она из любопытства отправилась внутрь – посмотреть…

В узком коридоре – агитационные и информационные плакаты, Уборщица обращает на неё внимание: уж слишком долго и внимательно всё читает.

– Табе к какому судье? – раздаётся за спиной.

– Можно посмотреть? Я просто…

– Конечно, можно.

– Не скажете – сюда на работу принимают?

– Смотря каку-у…

– Допустим, уборщицу?..

– Уборщиц хватат – больше не нужны.

– А вы кем работаете?

– Уборщицей и работаю.

– А можно помогать вам?

– Помогать?.. А живёшь где?

– Рядом, в общежитии ФЗУ, – сейчас по болезни освобождена от работы.

– Приходи у субботу, а щас уходи, судья ругаатся, када у коридоре лишни люди. У субботу и познакомимси.

В субботу заявилась Иза к тёте Маше (так звали уборщицу), что жила с сестрой, тоже уборщицей, в одной из комнат суда – две немолодые женщины были рады углу. В воскресные дни приезжала к тёте Маше дочь с трёхлетним сынишкой. Он радовался простору и оглашал криком длинные пустые коридоры и залы судебных заседаний. Вымыли залы, накрыли нехитрый стол, пригласили Изу. Любопытничали, интересовались, знакомились.

– Тут вечерня школа недалёко… Почему бы табе не поступить у неё? Получишь средне образование… Выучисся, – высказала тётя Маша один из вариантов для Изы.

После недолгих раздумий сестра сдала в школу необходимые документы. Теперь она днём работала на стройке, вечерами убегала на занятия в школу, а в субботу и воскресенье помогала тёте Маше и её сестре мыть полы. Они привязались к ней и разрешали в залах уединяться за книгами, – в шумном общежитии такой возможности не было.

Однажды тётя Маша удивила её:

– Судье Евдокии Тарасовне нужон человек без судимости – на должность делопроизводителя. Ты не справисся?

– Не знаю, тётя Маша. А что нужно делать?..

– Сказали, шо дела сшивать, у порядке их содержать. Я дочери предложила, работа – так сабе, особо горбатиться не надо, дак она отказалась: зарплата ма-аленька! Осталась на заводе: мальчишку одной поднимать – выбрала денюжку поболе…

– Возьмут – уволюсь, только чтоб жить разрешили. Если не буду работать на строительстве, меня из общежития выгонят…

Через неделю тётя Маша в качестве посредника огорчила Изу:

– Знашь, не подходишь ты для ентой работы…

– Почему?

– Тёмно про-ошло… Немка к тому ж!..

– У меня – «тёмное прошлое»?! Тётя Маша, мне семнадцать с половиной! Откуда ему взяться, «тёмному прошлому»?..

– Не обижайсси, може, не так шо сказала, но шо-то неладно было с твоими родственниками – из-за их… У табе у семье были «враги народа»?

– Не знаю… Не слыхала…

– А отец?

– Он в трудармии погиб…

Иза продолжала посещать тётю Машу с сестрой. Иногда они разрешали оставаться на ночь, и тогда большой стол в одном из залов судебных заседаний служил ей кроватью. Тётя Маша выносила старенькую постель: матрасик, одеяло и подушку, – и сестра, довольствуясь малым, засыпала в тишине и тепле. В одно из очередных посещений тётя Маша вновь её озадачила:

– Иза, ты мош притти как-нибудь днём, не у субботу?

– Зачем?

– Евдокия Тарасовна хотит с табой поговорить. Я ей все ухи прожужжала – она заинтересовалась.

– Но я же не подхожу: «тёмное прошлое», немка…

– Хто его знат?.. Сказала, шо ежли понрависси, будет у МВД защищать, попросит, шоб они добро дали…

– Ого!.. Ничего себе!.. МВД…

Отпросившись пораньше с работы, Иза отправилась в суд на свидание с некоей Евдокией Тарасовной, высокой, стройной, эффектной женщиной лет тридцати семи с высокой причёской пышных русых волос. Скрывать ей было нечего – Иза рассказала, как оказалась в Барнауле, работала домработницей, окончила ФЗУ, поведала об учёбе в девятом классе вечерней школы и о большой семье родителей в деревне. Через неделю она уже работала в суде.

Вскоре сестра тёти Маши переехала в деревню, и Иза, вместо стола, спала теперь на кровати, а через год работала уже секретарём судебного заседания…

Евдокия Тарасовна, судья по уголовному законодательству, жаловалась, что устаёт от неотступного пресса «сверху»: приговор требуют то смягчить, то, напротив, ужесточить. Чтобы помочь судье принять верное решение, Иза старалась быть внимательной в записях свидетельских показаний. Судья не раз благодарила тётю Машу «за подарок», а сестра, в свою очередь, поражалась жестокости, чёрствости и холодной расчётливости преступлений.

Когда я нашла здание суда, Иза протоколировала. Тёти Маши не было – пришлось с чемоданом зайти в секретариат.

– О, уже перерыв объявили? А кто протоколирует?.. Чей на этот раз чемодан конфисковали? – засыпала одна меня вопросами.

– Я сестра Шнайдер Изольды, только что с поезда, – улыбнувшись, представилась я. – Куда можно пройти и где оставить чемодан?

Смех, удивление, повышенный интерес – всё было уже не в новинку. В перерыве между заседаниями в комнату, куда меня увели, вместе с Изой вошла и Евдокия Тарасовна.

– Захотелось на сестру взглянуть. Да, на одно лицо… Поразительно! Феномен природы! Даже волосы одинаковы. А где ей спать? – обратилась она к тёте Маше.

– Наверно-о, с Изой, на её постели…

– Конечно, можем и вдвоём, – согласилась я.

– Ой, и голоса один в один!.. Думаю, места в суде хватит: залы заседаний ночью пусты, – и приказала тёте Маше, – но в кабинетах нельзя, закрывайте их на ночь!

Утром я отправилась искать пединститут. В приёмной комиссии много народу. Накрашенная особа долго и внимательно изучала мои бумаги, затем вернула, будто ушат холодной воды выплеснула:

– Ваши документы принять не могу.

– Отойдите, девушка, не мешайте… – напирали на меня сзади.

– А документы других?.. Принимаете?

– Не всех…

– В числе «не всех» и я?

– Да.

– Потому что немка? – озвучила я причину.

Она замялась и, пошептавшись с парнем за соседним столом, попросила документы следующего… Я от стола не отходила:

– Вы не сказали, почему. Что делать мне? Куда идти?

Она отсутствующе заметила:

– Можете на заочное оформиться…

– Хорошо, оформляйте.

Не глядя, особа недовольно приняла документы. Я ждала…

– Можете быть свободны.

– Что дальше? Куда идти?

Глядя, как на сумасшедшую, она процедила:

– Завтра вывесят расписание консультаций и вступительных экзаменов.

У большинства абитуриентов шпаргалки. Ими пользовались без комплексов – я же рассчитывала лишь на собственные силы. Виной тому была не столько близорукость, сколько комплекс: казалось, за мною следят особенно строго и, чтобы выгнать, ждут лишь, к чему придраться. Риск со шпаргалкой был для немки непозволительной роскошью. Из чувства самоуважения непременно хотелось сдать, сдать хотя бы на посредственно – только не завалить…

Ура, выдержала конкурс в двадцать пять человек на место! После тяжёлой вступительной сессии отдыхала – ходили с Изой в парки, театры, кино, танцы.

В поисках работы прошлась по нескольким школам. Всюду отказывали: «Приходите после института…» Дело, однако, было не в институте – ходила не по тем школам. Плохо зная город, обращалась в те, что находились в центре и считались элитными, а в элитных и учителя были элитными – родственниками и знакомыми известных и влиятельных людей. К таковым я не принадлежала, деньги заканчивались… Оставалось ехать в деревню, к родителям.

Мать от счастья плакала: факт поступления в институт был для неё праздником. Её не беспокоило, что у меня нет работы и что это всего лишь заочное обучение.

Просить после Калиновской школы работы в районном отделе образования не хотелось – я обратилась в отдел культуры.