Аля с Сергеем расстались. Я знала, как развод скажется на малышке, но пятилетняя Катя была пока ещё не в состоянии осмыслить трагедию…

Материально жилось сносно, но психологический пресс не ослабевал. Душевная неустроенность Али сказывалась на ребёнке. Она мало ею занималась, меня это угнетало, терзало, мучило. На мне лежали заботы о Кате, работа по дому, а летом – ещё и в саду, но тяжелее всего было видеть малышку, допоздна выглядывавшую родителей. Устававшая физически, я уговорила Алю переехать ко мне и сдать свою квартиру в аренду.

У меня начинался диабет – хотелось тишины и покоя, что бывало крайне редко. В один из вьюжных февральских дней, когда после субботнего купания мы втроём мирно чаёвничали, Аля задумалась.

– Мам, ответь – ну, почему ты не хочешь ехать в Германию?

– Думаешь, там манна небесная?

– Не манна, но всё-таки. Десять лет упрашиваю – ты всё отнекиваешься. Столько народу уехало уже!

– Мы, немцы, были второсортными среди русских, а среди немцев второсортными будете вы, русские. Не желаю вам своей судьбы. Здесь я добивалась места под солнцем – там придётся вам. Да и немецкий уже плохо знаю, – ответила я, помолчав. – Русским литературным овладела… В мешанине «хохляцкого», «кацапского» и немецкого это было, ой, как непросто. В институте и то – нет-нет, да иногда и подметят акцент. А ведь с четырёх лет говорить начала. Не-ет, вам здесь всё знакомо, язык знаете – только стремитесь, добивайтесь.

– Как добиваться, если, куда ни ткнись, везде нужны деньги? Национальность сейчас – не в счёт, конечно. Зато карман набитый нужен. Я не смогу дать Кате образование – оно платным становится. Мы существуем, потому что есть ты, твоя пенсия, твоя зарплата, иногда – ещё и репетиторство. А если тебя не будет? Подумай, что нас ожидает?

И мысли мои завихрились. В СССР немцы-депутаты и немцы-начальники? Не припоминала. Исполнителей знала – в начальниках память отказывала. Появлялись они лишь в последнее время. «Не по-е-ду: в Германии их ждёт то же, что было с родителями и мною, – и засомневалась, – а если у внучек по-другому пойдёт?.. Заполню антраги[25], а там видно будет. Пока дождусь ответа, пройдёт время… Если я не дам им шанса, никто его больше не даст. С мамой поговорить надо», – и поехала к старикам.

Было слышно, как к двери на звонок шаркал в тапочках папа Лео. Мама врастала в землю. Уточкой выплыла в коридор, увидела меня и улыбнулась:

– A-а, Тоня? Ты откуда?

– Из дому. Проведать захотелось.

– Сегодня мы счастливые. Иза недавно ушла, теперь вот ты. В последнее время дети к нам редко заходят. Раньше Женя с Володей часто заходили, теперь и они перестали. Некогда им – заняты все.

– Что поделаешь, мама? Не обижайся, – обнялись мы. – Жизнь стала такой тяжёлой, непонятной! Цены сумасшедшие, а зарплаты и пенсии меньше, чем были. Да ещё и задерживают. А у всех дети, у кого-то – внуки! Когда-то вы о нас заботились – теперь мы о них! Вы же вдвоём. Сами себя обслуживаете, в нас пока не нуждаетесь, – а у самой душа саднила: тоже была в возрасте, когда хотелось, чтобы дети хотя бы почаще звонили. С грустью думалось: «О матерях заботятся меньше – неужели это закон жизни»?..

– Мы не обижаемся, – протопала мама в зал. – Дай Бог жить вам, как мы живём. Папина пенсия, ветерана, кормит; моей не хватило бы, но, бывает, скучаем… Когда кто-нибудь из вас приходит, нам такая радость!

У неё прогрессировала тугоухость, и она внимательно следила за губами говорившего. Пожаловалась, что руки болят, – тесто на пельмени замесить не может. Мы отправились на кухню. Они сидели с боку стола, а я мяла тесто и интересовалась:

– А почему вы в Германию не уедете?

– В Германию? – удивился папа Лео. – А кто нас там ждёт?

– Ну, как же – знаете ж, что многие уезжают!

– Были б моложе – мечтали б о лучшем. А так – недолго осталось, скоро нас обоих в Могилёвск свезут.

На «Могилёвск» я не отреагировала.

– Дети с вами уехали бы. Может, им там лучше было бы.

– Володе и здесь неплохо. Витя и Артур тоже не горят желанием. Женя? Пусть едет, если хочет.

– Вы всё страдали, что немецкие традиции и обычаи потерялись. В Германии приобщились бы опять к ним – да и мы тоже. Историческая Родина всё-таки. Язык знаете.

– Никуда я уже не хочу! – заговорила мама. – Вон соседка наша, Эмма, уехала, так каждую неделю звонит и плачет. Скучает. Сто раз уже пожалела. Нет, Тоня, мы с папой между Германией и Россией зависли, а вы уже здесь прикипели, внуки ваши – и подавно. Теперь Родина ваша – Россия. Вот тебе и весь мой сказ.

Часть теста убрала я в морозильник, из другой – принялись лепить пельмени.

– Республику восстанавливать надо было, – опять заговорила мама, – вот и была бы у нас родина! Так отнять захотели. Жизнь среди русских мы прожили, значит, надо и оставаться с ними. Теперь на нас там начнут косйться! Здесь, слава Богу, перестают, вроде бы. А почему ты заговорила?

– Аля уговаривает уезжать.

– Отговори! Ты вон сколько всего перетерпела, пока квартиры сделала, и бросать? Не вздумай! Я своему углу рада – больше ничего не хочу. А что тяжёлые времена – пройдут они. И хуже бывало.

– Начну всё-таки документы собирать, а там – видно будет.

– Говорят, заполнение Антрагов сильно дорого стоит.

– Сама займусь. Что не пойму, словари помогут.

– Если честно, мне тоже хотелось бы уехать – свои всё-таки. Только боюсь… – заговорил папа Лео.

– И чего?

– Ну, как же! Я же Ветеран Войны! Против них воевал!

– И что? Тебя об этом и спрашивать никто не будет. И потом… война, она для всех война – ты подневольным был. Больше в трудармии «воевал», чем с немцами на передовой.

– Это ты так рассуждаешь – по справедливости, а у них рассуждения другие будут.

– Ну да – Изе отказали. Я поэтому и сомневаюсь. Может, и мне откажут?.. – в тон ему согласилась я.

– Тебе-то почему? Ей написали, что она, как прокурор, коммунистическую власть защищала. Ты же не прокурор! – поднялся папа, чтобы поставить для пельменей воду.

– Дураки они, эти германцы! – возмутилась мама. – Всю свою прокурорскую жизнь Иза нас, немцев, защищала… да простых людей… да честность и справедливость! Сама вон от бандита пострадала – портфель с деньгами и документами из рук вырвали. Даже, когда того поймали, честно сказала, что не запомнила лица. Его и отпустили. Так документы и деньги с концом и ушли. Мы с папой потом целый месяц семью их кормили.

Изу, которая никогда не была членом Коммунистической партии и чей фамильный род почти весь был выкошен системой, мотивация отказа на переезд в Германию – стояла на страже тоталитарной системы! – ошеломила. Потерявшая отца и деда, растерявшая родственников, несмышлёнышем высланная и под комендатурой стоявшая, с домработницы начавшая выбиваться в люди, она говорила, что так, как Германия, лично её! никто никогда не обижал.

Зная эту историю, сомневалась и я. Да и уезжать от родителей и родственников не хотелось. Дело, однако, было не во мне. Боясь, что дети попрекнут, что закрыла им дорогу на цивилизованный Запад, решила, что ответ из Германии – дело будущего.

«За это время Аля мужа может найти и оставить разговоры о выезде», – думала я о своём, а мама всё говорила и говорила…

– Не-ет, никуда я не уеду, и тебе, Тоня, не советую. Ты потом не раз слова мои вспомнишь, – донеслось до меня.

– Может быть…