Долгими зимними вечерами, когда мои девочки укладывались спать, я заполняла антраги. К весне отослала их в Берлин, где вот уже несколько лет жила мамина сестра Лида – она выступала доверенным лицом. Не надеясь на положительный ответ, мы ничего не продавали.

В гости, бывало, наведывались отцы моих девочек – Валентин и Сергей. Однако вместе жить и быть в гостях – понятия несоразмерные. Иногда приезжала дочь Валентина от второго брака – Юля, худенькая 18-летняя девочка. Аля с нею сдружилась, и сентября 2001 года сидела я у телевизора и, как фильм ужасов, смотрела террористический акт в Америке. Раздался звонок в дверь. Я на секунду оторвалась, чтобы открыть, – вошла Юля.

– Смотри, Юля, что делают.

– Кто? – спросила она, глядя на горящий небоскрёб.

– Террористы, – ив это время в высотку врезался второй самолёт, из которого неслись крики живых ещё в нём людей.

– И зачем в этих «ужастиках» такое придумывают?

– Это не «ужастики»! Это последние известия!

– Да вы что! Зачем они так?

– Не говори… Чтобы отстоять честолюбивые амбиции, жертвуют безвинными людьми. Креста на этих террористах нет!

От ужина она отказалась, посидела со мной немного и со словами: «Не дай Бог, ещё приснится такое», – ушла к Але с Катей, которые уже спали.

Катя всё больше отвыкала от родителей, а, отвыкая, становилась неуправляемой. В электричке ей не сиделось; в саду, не спрашивая разрешения, убегала к соседям; бегала по саду, срывая, что хотелось, и тут же бросала, если не нравилось. Натура доверчивая, она прилипала ко всем, кто хоть немного оказывал ей знаки внимания – видимо, сказывался дефицит родительской ласки и любви.

Однажды в саду мы вымылись с нею в баньке и легли спать. Поперёк, впритык к изголовью её дивана, стояла моя кровать, так что, хотя и лежали мы на разных постелях, дышали рядом. Найдя в темноте мою руку, она прижала её к своей щёчке и удивила:

– Никто меня, бабушка, не любит.

– Да ты что, Катенька! – в полумраке вздрогнула я. – Придумываешь тоже! Все тебя любят! И – очень-очень!

– Нет, я знаю.

– Не сочиняй! Я люблю, мама, папа, бабушка Тома, дедушка Сеня и дедушка Валя, тётя Иза. А бабушка Элла так вообще души в тебе не чает. Разве тебя, такую хорошенькую, можно не любить?

– Нет, ты – не то! – недовольно отозвалась она. – Меня папа не любит. Любил бы – жил бы со мною. Да и мама тоже. Сегодня суббота, а она не приехала…

– Может, случилось что. Завтра утром приедет. Спи, моя хорошая, – и я перелезла к ней на диван.

Она повернулась ко мне спиной, и я крепко вжала её в себя. Что-то во мне заныло, сжалось, сдавило. Прийти к такому выводу, и всего-то в пять лет! Обида за ребёнка и жалость всколыхнулись разом. Жгучие слёзы упали на подушку, я боялась обнаружить своё состояние. Прислушалась – Катя ровно и спокойно дышала. «Если с первой электричкой Аля не приедет, уедем», – решила я, понимая, что моё общество не устраивало Катю.

Ранним утром, в семь утра, Аля тихо постучала в дверь – и чуткое ухо Кати сразу же уловило стук.

– Ма-ама приехала! – свежо, будто и не спала, вскрикнула она и сама побежала открывать.

– Как у вас хорошо! – зашла Аля в спаленку, разделась и прижалась к Кате. – Давай ещё поспим!

– Давай, – счастливо обняла она мать. Они проспали до одиннадцати. Днём отправилась я в лес за душицей, и Катя увязалась за мною «ягодки пособирать». Я прокладывала путь – Катя шла за мной. Чем дальше мы углублялись, тем страшнее становилось, и она начала проситься домой. Ни стрёкот соревновавшихся кузнечиков, ни пение птиц, ни краски и запахи разнотравья, ни красота резного папоротника – ничто её не интересовало. Как ни успокаивала, как ни отвлекала, она ныла:

– Бабушка, мне страшно!

Я оглянулась: в высокой девственной траве ножки её заплетались. Боясь отстать, она спешила, постоянно падала и остановилась от усталости с выражением ужаса и тихой мольбы. Я взяла её за руку и вывела из дебрей.

С внучками Катей и Олей (справа налево). 2001

Когда она училась в третьем классе, учительница дала детям задание нарисовать лес.

С вековыми деревьями, лес Кати получился дремучим и мрачным. Среди высокой травы и разбросанных на ней цветочках стояла затерянная одинокая девочка с кошёлкой в руке. Так отложился в её подсознании тот день – рисунок впечатлял.

Судьба Юриной Оленьки, что была двумя годами моложе, беспокоила меня меньше – девочка росла в полной семье, окружённая любовью и родительской заботой, вниманием дедушки с бабушкой, родителей Ларисы; она не знала психологических надрывов.

Заботливым и любящим обществом Кати была практически одна только я. Характер – качество, получаемое от мамы с папой, но над ним можно ещё и работать, и мне хотелось через спорт развить у девочки волевые качества. Частые простудные заболевания и живость характера привели меня к мысли, что фигурное катание – то, что нужно. Поговорила с Алей.

– Если будешь водить на занятия, – согласилась она.

После тихого часа я забирала малышку из детского сада и, невзирая на бураны и морозы, отправлялась с нею во дворец спорта – благо, недалеко! По восторженно-красноречивому взгляду Кати было видно, что ей нравится большой и разноцветный коллектив. Новичок, она быстро догнала опытных и скоро заскользила не хуже других. Но, кроме катаний, что, безусловно, нравилось её живой и деятельной натуре, нужно было выполнять ещё и физические упражнения. Они казались ей скучными, и она отлынивала от них с детской смекалкой и сообразительностью: то ступня в изгибе начинала болеть, то животик, то головка.

На первых соревнованиях она заняла пятое место, но тренерша не скрывала своего недовольства, и Катя была убеждена: «Тамара Ивановна злая».

– С другими она не так. А ко мне подходит – и глаза её сразу вот такими становятся, – хмурилась она.

Я наблюдала со взрослыми в секторе и с болью чувствовала то же, что и Катя. Одни родители предлагали тренерше какие-то услуги, другие протягивали пакеты, свёртки, конверты. Мы оплачивали лишь обучение (деньги для нашего бюджета немалые!), но этого, видимо, было недостаточно.

После летних каникул Катю от занятий отстранили. Тренерша твердила: «Детей слишком много, ваша внучка – бесперспективная». Я видела другое: Катя за полгода научилась тому, чему не научились за два года многие из остававшегося большинства, но тренерша была на весь край одна – идти было больше не к кому.

Какое-то время Катя занималась на вокальной студии во Дворце Пионеров, а с осени пошла в школу. Она хорошо училась, лучше всех рассказывала стихи, но отличалась неусидчивостью. Схватывая всё на лету, девочка нуждалась в наставнике, который развивал бы её (меня она не воспринимала), но для гувернантки бюджет наш не дотягивал.

Рядом находился центр детского и юношеского творчества, в нём – вокальная студия. Руководительница за небольшую плату согласилась заниматься с Катей, и на новогоднем концерте она отличилась.

Я сидела на первом ряду в актовом зале с одной из родительниц. Когда на сцену с песенкой о пингвине вышла Катя, женщина рядом прошептала: «Надо же – артисткой родилась!» Я разбухала от гордости, жалела, что родители не видят свою дочь. Номер Кати занял призовое место, и его показывали по второй программе телевидения. «Наша артистка», – называли теперь её в школе.

После первого класса мы отдали её в музыкальную школу по классу фортепиано. Катя хорошо училась, но характера ей не хватало.

Любое новшество зажигало её и захватывало. Мама одного из её одноклассников выискивала шахматистов, и Катя попросилась в шахматную студию. Через полгода она уже решала сложные задачи и занимала вторые и третьи места.

Третий класс с оценками 4 и 5 позади. Дальше, минуя четвёртый, дети попадали сразу в пятый да ещё и к различным учителям.

Процесс адаптации проходил болезненно, а тут ещё Катя с девочкой подралась. Бабушка той девочки требовала исключить «драчунью». Аля в защиту своего ребёнка сказать ничего не смогла и, когда предложили перевести её на надомное обучение, согласилась.

Я ругала Алю, убеждала разрешить уладить дело, но она просила не вмешиваться. И девочка, предпочитавшая компании, была обречена на общество бабушки – с Катей стали заниматься на дому.

Теперь ахиллесовой моей пятой[26] была не дочь, а внучка. Что бы ни делала, мысли постоянно вертелись вокруг неё – боль и тревога за её будущее не покидали… Я разучилась смеяться и твёрдо решила уехать, если придёт разрешение на выезд. Верила, что в Германии её судьба сложится по-другому и что Аля начнёт болеть за неё так же, как когда-то болела за них я.