После домашки Рэн рассказывает мне, как добраться до склада спортинвентаря. В итоге я нахожу его только потому, что это единственное здание в округе, в котором горит свет. Мэри была права, назвав его сараем, – тонкие полоски света, просачиваясь в щелки между рассохшимися досками, ложатся на присыпанный снегом гравий. Крыша затянута колтунами зеленых ползучих растений, плети которых свисают по бокам от запотевших окон и цепляются за щеколды. Внутри как в морозилке: температура там едва ли не ниже, чем снаружи. К стенам приставлен разнообразный зимний спортинвентарь: деревянные сани, лыжные палки всех мыслимых размеров, лыжи – сотни лыж. В центре несколько съежившихся от холода учеников сбились в кучку вокруг деревянной скамьи. Мадам Монелль наблюдает за тем, как они шлифуют скользящие поверхности лыж.

– Кара, – отрывисто говорит она. – Опаздываешь.

– Простите, – бормочу я. – Заблудилась…

– Найди себе место в конце. Гектор, покажи ей, что надо делать.

Я иду к Гектору, он поднимает на меня взгляд. На его лице мелькает удивление, но выражение быстро сменяется на суровое. Он молча кладет лыжу нужной стороной вверх на скамью передо мной, но вскоре его одолевает любопытство.

– В чем ты провинилась? – Несмотря на его унылый и бесцветный тон, я рада, что он снова со мной разговаривает.

Я деловито подтягиваю лыжу к себе.

– Выругалась при Мэри.

Гектор почти улыбается:

– Достаточный повод.

Я придвигаю к нему сверток.

– Она для тебя сэндвич сделала.

– Эта женщина – просто чудо, – говорит он, но звучит это все равно безэмоционально. Он отдает мне свою щетку и уходит за другой. Некоторое время я наблюдаю за ним в тишине, притворяясь, что пытаюсь запомнить, как надо действовать. На самом же деле я разглядываю его ладони в перчатках, его длинные руки, вспоминаю, где на них татуировка, и пытаюсь сформулировать то, что хочу ему сказать.

Он меня опережает.

– Значит, ты опять со мной разговариваешь. Ты поэтому здесь?

– Я сказала тебе, почему я здесь. Выруга…

– Кара, не вешай лапшу, – осаживает он меня. – Ты слишком законопослушна, чтобы взять и случайно попасть на дежурство.

Я делаю глубокий вдох.

– Фред предупреждал, что у тебя убийственный настрой.

Гектор злобно усмехается.

– Ах, ну разве не прелестно? Вы теперь все вместе сплетничаете обо мне?

Я смотрю на него, и с его лица сходят все краски. И несмотря на то что в помещении стоит галдеж, замерзшие ученики ноют, не желая заниматься делом, Гектора окружает кокон тишины. Я тянусь, чтобы коснуться его, но в последний момент передумываю. Что я делаю? Он прав. Мы почти не общались несколько недель. Я все еще злюсь на него, так ведь? Я пытаюсь нащупать гнев внутри себя, но, глядя на него, испытываю только стыд.

– Они переживают за тебя, – говорю я и дрогнувшим голосом добавляю: – Я переживаю…

– Я был с тобой честен, Кара, – произносит он, глядя мне прямо в глаза. – Дистанция. Вот чего я хочу.

Я заставляю себя выдержать его ледяной взгляд.

– Хочешь? Правда?

Гектор пристально смотрит на меня, оценивает то, что видит. И, пусть и настроившись на худшее, я вздрагиваю, когда он отвечает:

– Да.

У меня не выходит сдержаться, и глаза наполняются слезами.

– Не плачь, – просит Гектор, и, кажется, он расстроен. – Пожалуйста, не плачь.

– Эй, вы двое, давайте-ка шлифуйте! – прикрикивает на нас мадам Монелль. – Вы тут работать должны, а не время тянуть.

Я рада этой заминке. Сосредоточив все внимание на лыже перед собой, я пытаюсь обуздать эмоции.

– Прости, – говорю я. Слова эти звучат чуть громче выдоха.

Он прекращает шлифовать и куда более привычным голосом отзывается:

– Тебе не за что извиняться.

Я не даю ему продолжить.

– Прости за то, что втянула тебя в свои переживания. Прости, что тебе пришлось служить мне опорой. Прости за все обидные слова, которые я говорила о твоей маме, твоем брате. Гектор, прости меня – за все.

– Кара, мне…

– Можешь ничего не говорить, – обрываю я его. – Я просто хочу, чтобы ты знал: я понимаю, что это, возможно, ничего не значит, – но я рядом.

Он отступает на шаг, прислоняется к скамье, стоящей сзади.

– Значит, ты его видела?

Я разворачиваюсь и прислоняюсь к той же скамье рядом с ним, но на некотором расстоянии.

– Чего он хотел? Все ведь в порядке?

Гектор пытается держать лицо, но выходит не очень.

– Хотел отчет, – наконец говорит он. – Он был на какой-то конференции в Женеве, поэтому заехал сюда.

– Отчет о чем?

– Обо мне. Я… ну, после каникул оценки у меня испортились. Миссис Кинг позвонила ему.

Я откашливаюсь.

– То есть он приехал сюда узнать, как у тебя успехи?

Он грубо усмехается – что ему не идет.

– Скорее, чтобы сообщить, какими должны быть мои успехи.

– А-а.

Он замечает, что я потираю руки.

Теперь Гектор смотрит на меня – напряженно, но приподняв одну бровь. Я гадаю, что это значит: хочет ли он поговорить со мной – и хочет ли вообще, чтобы я была рядом.

И вдруг понимаю, что все эти недели вообще много думала о нем.

Я сознаю, что мы уже давно не стояли так близко друг к другу, и в то же время кажется, что с тех пор не минуло ни секунды. Зря я позволила ему тогда отдалиться от меня – а теперь уже слишком поздно. Он не позволил мне отдалиться, когда я того хотела. В эту игру мы всегда играли вдвоем, но я пожелала выйти из игры, когда решила, что с меня хватит.

Я прочищаю горло.

– По твоему лицу очень трудно понять, что у тебя на уме, знаешь ли…

– А вот у тебя на лице каждая твоя мельчайшая эмоция написана, – договаривает Гектор.

– Неправда, – насупившись, говорю я.

Он улыбается – коротко, но искренне.

– Правда-правда.

И на секунду между нами снова воцаряется прежняя легкость.

Его улыбка превращается в гримасу.

– Я не могу быть тебе другом, Кара. Я пытался. Это слишком тяжело.

Я стискиваю ладони, чтобы те не дрожали. Он стягивает свои перчатки и бросает их мне.

– Держи.

Я сминаю их в комок, кидаю на лыжу, что лежит передо мной, а затем заставляю себя сделать то, на что должна была решиться еще несколько недель назад. Гектор стоит, вцепившись руками в скамью, и я беру одну его ладонь и крепко сжимаю ее.

Он шумно выдыхает и, подняв лицо, смотрит мне в глаза. Одним взглядом я стараюсь рассказать ему тысячу разных вещей. Что я тоже не могу быть его другом. Что с дружбы, возможно, все началось, но закончится явно не ею. Что закончить все будет для меня почти невыносимо, но я приму это. Ради него. Потому что невозможно передать словами, сколько всего он для меня сделал. И если он просто хотел доставить меня к нынешней точке – что ж, этого достаточно. В конце концов, он привел меня на взлетную полосу, с которой я могу стартовать сама, – и одного этого мне уже хватит, чтобы простить все остальное.

То есть самое главное, что я пытаюсь сообщить Гектору, – что я прощаю его, как он простил меня.

Проходит минута. Потом еще одна. И еще.

Его глаза сканируют мое лицо, и я гадаю, понимает ли он, пытается ли тоже что-то безмолвно мне сказать. Он отводит взгляд, нервно сглатывает, не произносит ни слова.

А потом – всего на мгновение – сжимает мою руку в ответ.