Ярость – полезная штука. Ярость помогает мне сесть в машину. Я жду, когда мадам Джеймс отметит меня в своем списке, а затем ныряю прямиком в такси и без тени сомнения сажусь рядом с Гектором. Я пристегиваюсь и поворачиваюсь к Гектору, чтобы проверить, пристегнулся ли он.

– Подарочек для тебя, – он протягивает мне нечто из бежевой фланели. – Маска для сна. Надень.

– Обойдусь, – говорю я с наигранной уверенностью, но, когда машина приходит в движение, до меня доходит несколько вещей: когда я ехала сюда, было почти темно. Днем кристально ясно, и я увижу наш спуск с горы во всех деталях – меня охватывает чистый и едкий страх. Это первая. А вторая – машина будет ехать вниз под углом, что гораздо, гораздо хуже.

– Я стащил ее у Фреда специально ради тебя, Калифорния. Благодаря щедрости швейцарских авиалиний тебя ждет легкая поездка. Так что прекрати сопротивляться и надень чертову маску.

Я делаю, как он просит, и сразу же радуюсь, что послушалась. Я уже в машине, и терпеть придется до конца. Водитель вряд ли высадит меня на середине пути посреди горы, если я потеряю самообладание. О боже, мне придется сидеть здесь до последнего – конечно, я психану. Ладони у меня начинают дрожать, но тут правой рукой я чувствую холодное уверенное прикосновение – это Гектор, переплетая свои пальцы с моими, крепко сжимает ее. Когда он держит меня за руку, я чувствую, будто у меня появился якорь, как в ту ночь, когда я рассказала ему об аварии. Когда он держит меня за руку, мне не так одиноко.

В голове крутятся слова Фреда. Чувства все усложняют, а у вас обоих и без того уже достаточно сложностей в жизни…

Пространство между нами заполняют волны энергии; интересно, думаю я, чувствует ли он то же, или мне только кажется. Нам предстоит провести два часа плечом к плечу, и меня накрывает иное чувство. То, которое я совершенно точно не должна испытывать, – то, на котором большими буквами написано:

«СЛОЖНОСТИ»

Когда мы приезжаем в аэропорт, я ликую, несмотря на уловку с маской для сна. Возможно, делать то, что вселяет в меня ужас, и справляться с этим без потерь – лучшая терапия. Мы шагаем по аэропорту, и я вдруг осознаю, что меня окружает облако спокойствия.

Наши билеты были забронированы отдельно друг от друга, поэтому соседние места в полете нам не светят. И, судя по напряженной атмосфере в такси, это только к лучшему. Но когда мы встаем в длинную очередь на посадку, Гектор приходит в волнение.

– Я попрошу твоего соседа поменяться местами. Я уверен: если мы объясним, что ты боишься летать, он уступит, – говорит он. Его забота вызывает у меня улыбку. – Что? Почему ты не паникуешь?

– А я-то думала, ты будешь этому только рад.

– Я рад. Я просто не понимаю, почему ты так спокойна. Ты ведь провела последние два часа, не снимая маску для сна.

– Я не боюсь летать, Гектор.

Он хмурится.

– Не вижу логики.

Я перерываю рюкзак в поисках посадочного талона.

– В чем именно?

– Вообще. Ты не ездишь в лифтах – не думай, что я не заметил, как ты каждый день взбираешься по той огромной лестнице. У тебя чуть не случилась паническая атака, когда ты в первый раз вошла в кабинку фуникулера. Ты спокойно едешь в машине, если у тебя глаза закрыты маской, но при этом ты закатила истерику, когда нам надо было погрузиться в автобусы…

Меня накрывает волной стыда – я чувствую, как горит лицо, но не отвожу глаз.

– Спасибо, что напомнил.

– Нет, ну серьезно, Кара. Разве не должна клаустрофобия сильнее всего проявляться в самолетах?

– Я и не говорила, что у меня клаустрофобия.

Я вижу, как шестеренки у него в голове бешено вертятся, пытаясь найти ответ к этой задачке.

– То есть дело в контроле?

– Да, наверное, – отвечаю я, не совсем понимая, как ему это объяснить. И не буду ли я выглядеть еще глупее в его глазах, если попытаюсь уложить объяснение в слова.

– Но ведь в самолетах ты вообще ничего не можешь контролировать, разве нет?

– И именно по этой причине меня не пугают перелеты. Они вне зоны моей ответственности.

– Но ты ведь и за фуникулеры, и за лифты, и за пассажирские автобусы, и за машины тоже ответственности не несешь, – говорит Гектор. Он совершенно сбит с толку, и я понимаю, что придется все-таки пуститься в объяснения. Ну все, он решит, что я чокнутая.

Мы показываем посадочные талоны, и нас пропускают вперед, к следующей очереди. Бок о бок мы идем по белому туннелю ко входу в самолет.

– Окей, представь это так. Если какой-то вид транспорта следует по расписанию, например, поезд или самолет, то не моя вина, если он попадет в аварию, поскольку не важно, села я в него или нет, – тот самолет или поезд все равно отправился бы в запланированное время. Но когда я захожу в кабину лифта или фуникулера, и движение начинается, потому что я нажала кнопку или что там, в таком случае я виновата, если что-то пойдет не так. Я была той, кто привел ее в движение, – в противном случае она бы не поехала.

– В этом объяснении есть неувязки, – замечает Гектор.

– Какие это?

– Автобусы в юбилей школы. Сегодняшнее такси. И то, и другое было запланировано.

– Да, – говорю я, стараясь не углубляться в воспоминания о том дне, – ты прав. Но машины и автобусы – это другое. Ты уже вроде должен был понять, почему.

– Ну, насколько я понимаю, ты довольно успешно обходишь собственное правило. Сегодня ехала в машине. Не раз каталась на фуникулере. Опровергаешь собственную теорию. Все не так уж плохо.

– На твоем месте я бы не спешила с выводами, – тихо говорю я. – Те поездки совершались не ради того, чтобы убедиться в своей неправоте.

– Нет? Тогда ради чего?

– Потому что у меня не было другого выбора.

Гектор с серьезным видом хмурится.

– У тебя был выбор, Кара. Ты могла отказаться в любой момент и все равно принимала решение ехать.

Мы заходим в самолет. Ряд Гектора гораздо дальше, поэтому я ныряю в узкий проем своего.

– Погоди, Кара, – говорит он. – Ты уверена, что справишься?

– Абсолютно уверена, – отрезаю я. – На случай, если мы упадем, имей в виду: меня греет тот факт, что выживем мы с очень малой долей вероятности.

Несколько людей, уже сидящих на местах, в ужасе оборачиваются на меня; Гектор недовольно морщит нос.

– Ты сам просил: без недомолвок, – напоминаю я ему. – В моем исполнении это выглядит так.