В ванной комнате я опускаю лицо в наполненную ледяной водой раковину, надеясь окончательно прогнать желание снова лечь в кровать. Не хотелось бы вернуться в тот же сон, особенно в такой непривычный. Я выныриваю – щеки румяные, их пощипывает, и, кажется, я почти готова расплакаться – такого ощущения я не испытывала уже несколько месяцев. Помимо прочего я не понимаю, почему так расстроена этим новым сном. Разве не этого я хотела изначально? Разве не я все время твердила, что должна была оказаться на ее месте? Почему этот вариант реальности привел меня в такой ужас?

Та, кого я вижу в отражении зеркала над раковиной, вызывает у меня отвращение: ей страшно. Страшно обнаружить себя на месте Джи. Испытать участь, которую она заслужила той ночью. Не могу больше на нее смотреть.

Уже далеко за полночь, но, несмотря на это, Гектор в общей комнате, на нем верхняя одежда. Он стоит на цыпочках у пожарной двери рядом с эркерным окном и с чем-то там возится. Услышав меня, он опускается на пятки.

– А, это ты, – говорит он и, заметно расслабившись, возвращается к своему занятию. Тихо скрежещет металл, и Гектор продолжает: – Я, конечно, всегда рад тебя видеть, но позволь спросить, что ты здесь делаешь в столь поздний час?

– Не спится, – отвечаю я – вялая попытка казаться равнодушной.

Он замирает – руки подняты к верхней планке дверного косяка. Но в конце концов произносит:

– Добро пожаловать в клуб.

Рукава его куртки сползают до локтей, открывая вид на черную линию, выбитую у него на предплечье. Пару секунд я разглядываю его, обдумывая, не вернуться ли в спальню. Любопытство берет надо мной верх.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь отключить пожарную сигнализацию, – отвечает он, и тут раздается громкий щелчок. – Готово, – добавляет он и в качестве подтверждения своих слов открывает дверь.

В комнату врывается шквал морозного воздуха. Гектор жестом приглашает меня на небольшой металлический балкон, который виднеется за дверью.

– Хочешь со мной? На твоем месте я бы захватил пальто.

– Оно в спальне, – говорю я, глядя на свои леггинсы и толстовку, и ежусь от холода, который успел заполнить комнату.

– Просто накинь одно из тех, – говорит он, указывая на ряд крючков за дверью, на которых висят пальто с эмблемами школы. – Они общие.

Я выбираю самое пушистое и вслед за Гектором выхожу на балкон, который оказывается вовсе не балконом, а площадкой между двумя пролетами металлической лестницы, ведущей на крышу. Гектор подпирает дверь тонким учебником, чтобы та не захлопнулась, и мы, стараясь ступать беззвучно, крадемся наверх.

Огромные снежинки порхают вокруг нас, садятся мне на щеки. Кажется, что должно быть темнее, но позади нас тускло блестят золотые купола на крыше, отчего тьма выглядит не такой уж плотной.

– Тебе, видимо, жить надоело, – бормочу я, плотнее запахивая пальто, когда мы добираемся до верха.

Гектор задорно вздергивает бровь.

– Бодрит, правда?

Ступеньки выводят нас на маленькую террасу, прячущуюся на крыше между двух золотых куполов. Я едва не теряю равновесие, но Гектор вовремя подхватывает меня под руку. Я напрягаюсь при этом прикосновении, и он, словно предугадав мою реакцию, быстро отпускает меня – но это ощущение уходит не сразу.

– Туда не наступай – там ледяная корка, – говорит он тише обычного. – Во время первой вылазки сюда я убедился в этом на своей шкуре.

Я тупо киваю, щеки горят от мороза.

– Тогда куда мы пойдем?

Он показывает на невысокую стенку, отгораживающую террасу, садится на нее и свешивает ноги. Он отодвигается в сторону, чтобы места хватило и мне. Я копирую его позу – сажусь на стенку и для равновесия пристраиваю ноги на черепице, а терраса остается сзади. Стенка – самая высокая точка на черепичной крыше, которая от нее спускается к земле. Одно неверное движение – и мы рискуем рухнуть вниз, прямо во двор.

– Хочешь обсудить то, что лишило тебя сна? – спрашивает он.

– Не сейчас. – Вряд ли для этого когда-нибудь найдется подходящий момент, но я не хочу вести себя недружелюбно – особенно если учесть, сколько он для меня уже сделал. Больше, чем сам осознает. – А ты?

– Однозначно нет.

Где-то в глубине себя я нахожу силы на скромную улыбку, и он реагирует симметрично.

– А как же неприглядная правда и все такое?

– Всему свое время и место, Калифорния. Всему свое время и место. – В темноте он жмурится, смахивает снег с ресниц. – Мы с тобой все время сталкиваемся в неподходящие моменты. Как будто в резонанс какой-то вошли. Если только ты меня не преследуешь. Полагаю, мое ночное одеяние тебя решительно пленило?

Я бросаю взгляд на него – он в спортивном костюме и пальто, это явно наряд не для сна. Я закатываю глаза.

Пару секунд мы проводим в тишине.

– Ты никому не рассказал…

Гектор поднимает бровь.

– Не рассказал о чем?

– О том, что я вывалила на тебя в день юбилея школы, – глухо отвечаю я.

– Это не мое дело. А ты думала, что расскажу?

– Не знаю, – тихо говорю я. – Думаю, я… ну, кажется, мое первое впечатление о тебе было неверным.

– В каком смысле?

– Я решила, что ты такой же, как и сотня других знакомых мне парней.

– Дай угадаю, каким было твое мнение, – он снова включает свой ужасный американский акцент, – что я тупой задира.

Я невольно улыбаюсь.

– Подумала ведь, да? – Гектор негромко смеется. – Неужели тебя не учили не судить о книге по обложке, Калифорния? Даже когда обложка настолько хороша собой.

Я гримасничаю.

– Боже, Гектор, ты вот-вот все испортишь.

– Ну, этого нам допустить нельзя, – с серьезным видом произносит он, но улыбка его выдает.

Сделав над собой усилие, я перевожу взгляд на пепельно-серые горы, которые высятся вокруг.

– Как ты нашел это место?

– Я здесь уже четыре года, Калифорния, я же говорил. Ну и к тому же я из тех, кто не нуждается в долгом сне.

– Ты часто сюда приходишь?

– Время от времени. Ходят слухи, что скоро поставят новую сигнализацию, и это может осложнить вылазки в будущем, поэтому я выбираюсь сюда, пока могу.

– Почему именно сюда? – Я осматриваюсь: вокруг горы, на другой стороне ущелья – тусклые огни городка. Нас окружает тишина, и у меня возникает чувство, что никого здесь больше нет. Никого, кроме нас.

Он отводит взгляд.

– А тебе хотелось бы оказаться в другом месте?

Существует множество мест, где я предпочла бы оказаться, но ни одно из них почему-то не приходит на ум.

Я чуть-чуть подаюсь вперед, и правая нога соскальзывает с черепицы, засыпанной мокрым снегом. Я резко втягиваю воздух и тихо бормочу ругательство, потрясенная собственной неосторожностью.

– Приходить сюда в одиночку очень опасно – рискуешь свалиться.

– И все же, Кара, – говорит Гектор, – мы с тобой осторожны и бережем себя.

– Да? – Мой голос звучит бесцветно. – Потому что лично мне кажется, что мы просто сидим на краю крыши где-то на отшибе мира. И я ни от чего себя не берегу…

Он упирается в меня взглядом, и я не выдерживаю этого напряжения.

– Сейчас ты бережешь себя вообще от всего.

– Неправда, – возражаю я. Мне хочется сказать, что, сидя здесь, вдали от всего, что мне знакомо, я только в очередной раз вспоминаю, что терять мне больше нечего.

Гектор снова изучает меня своими проницательными зелеными глазами; я размышляю о том, что будет, если я откроюсь ему – откроюсь по-настоящему, – покажу ему, что я есть и что я наделала. Соблазн велик, отрицать не могу, но мне хорошо известно, что соблазны до добра не доводят.

Гектор кладет ладонь мне на колено, и опять я вздрагиваю от этого прикосновения. На сей раз он не убирает руку. И, понизив голос до предела, до самых низких децибел, он говорит – и эхо его слов окружает меня:

– Знаешь, это ощущение с тобой не навсегда – однажды оно пройдет.

Как же мне хочется поверить ему – господи, как же хочется. Но я не могу – чувства, которые я испытываю после смерти Джи, никогда меня не покинут. Оцепенение. Невозможность жить дальше. Невозможность сдвинуться с точки. Ничто никогда не изменится; ничто никогда не наладится.

– Все наладится, – твердо произносит Гектор, и я не могу понять, с чего он это взял.