Я поднимаюсь к себе за учебниками, а потом отыскиваю пустой класс, чтобы провести в нем остаток дня. Никто меня не беспокоит, но это и понятно: в школе почти никого нет. Снаружи оставшиеся учителя заканчивают приготовления к вечерним празднествам. Они устанавливают на улице фонари и факелы, один из них, замотанный в гирлянду из лампочек, вскоре пропадает у меня из виду.

В отсутствие учащихся школу заполняет жутковатая тишина. Поначалу я нахожу в уединении определенный комфорт – как тогда, когда меня выписали из больницы, – но примерно через час в душе прорезается паника. Я не просто психанула в классе – я психанула на глазах у всей школы.

Я отвлекаю себя домашкой. Начинаю с эссе по английскому, потом перехожу к математике, потом к биологии и упражнениям по грамматике французского и немецкого. К тому моменту, когда подъезжают автобусы, у меня уже все сделано, и, услышав шум двигателей, я быстро выключаю свет в классе. Солнце уже давно село, но факелы, воткнутые в землю по периметру двора, освещают здание школы, и полосы света ложатся на стены комнаты. Я подхожу к окну, встаю так, чтобы меня не было видно с улицы, и наблюдаю за тем, как учащиеся выходят из автобусов.

От толпы отделяются три фигуры. Рэн, Гектор и Фред идут к главному входу. Кажется, что так и должно быть, – вот как им жилось здесь до моего прибытия, – и я невольно думаю, что с треском разрушила эту идиллию. Гектор и Рэн, наверное, тоже были свидетелями моего срыва и поняли, что Фред все это время был прав, – так и вижу, как они мирятся из-за того, что я психанула; как Фред прощает им эту ошибку.

Меня поражает, до чего моя нынешняя жизнь отличается от прошлой. Я не ценила, как легко мне тогда все давалось: учебный год только начинался, а меня окружали лучшие друзья. Подобное одиночество мне не грозило. Джи, Поппи, Леннон и я – везде мы были вместе: на вечеринках, за обедом… везде.

Тем летом мы даже придумали собственный шифр. Идея принадлежала Поппи и Джи, они назвали его «Карманным словарем Пи-Джи» [3]. Погрузившись в воспоминания, я понимаю, что было во всем этом нечто особенное: язык знали только мы четверо – и это нас более чем устраивало. У нас было правило: добавлять по одному новому слову в неделю. Помню, как в первые дни семестра Леннон добавила в наш лексикон слово «теннис». Мы были дома у Поппи, притворялись, что делаем за кухонным столом домашнюю работу, а ее мама в это время пекла для нас брауни. «Карманный словарь Пи-Джи», ничем не выделявшийся в горе учебников, в тот момент был раскрыт, и Леннон вписала в него:

Теннис – существительное

Играть в теннис: бесстыже флиртовать.

– Слушай, Поппи, – как ни в чем не бывало спросила Леннон. – Ты поиграла в теннис с Джеймсом после обеда – ты же вроде собиралась?

Мама той озадаченно обвела нас взглядом – поэтому мы и обожали наш словарь.

– Теннис? – удивилась она. – Разве в школе есть где играть в теннис?

– Ой, мам, конечно, есть где, – ответила Поппи. – И я, кстати, очень даже хорошо играю. Вот девочкам не помешает еще потренироваться, так что им повезло, что я рядом и могу подсказать, когда надо.

– Так мило с твоей стороны, – заметила Джи.

– Мне только в радость.

Джи подняла брови.

– Ну и как ты поиграла? Будешь еще играть?

– Вообще-то я не в теннис сегодня играла, – сказала Поппи. – А в гольф.

Она подтянула к себе словарь и вписала в него:

Гольф – существительное

Играть в гольф: целоваться с языком.

Учебник, который вроде как читала Джи, внезапно стал невероятно интересным. Леннон зажала рот, чтобы не захихикать, а я кое-как проглотила воду, которую набрала в рот. Все мы скривились, каждая изо всех сил старалась не прыснуть первой.

– Ох, Поппи, ну теперь ты уже просто хвастаешься, – сказала ее мама с заметным раздражением в голосе. – Ты ведь в жизни в гольф не играла.

– Играла, конечно! – возмущенно отозвалась Поппи. – Я все время играю в гольф!

Не помню, которая из нас не выдержала первой, но мы расхохотались – господи, как же мы тогда ржали. Ржали так, что у нас болели животы, и мы сгибались пополам, задыхаясь и рыдая от смеха. Ржали, пока мама Поппи не потеряла терпение и не потребовала объяснить, что же здесь такого смешного.

Какими мы были беззаботными. Юными, неудержимыми, привыкшими получать все желаемое – и без малейшего понятия о том, что ждало нас впереди.

Через час, когда все тело затекает от сидения на жестком деревянном полу, я принимаю одно решение. Все наверняка на ужине, и путь наверх, похоже, свободен – поднимусь и начну собирать вещи. Я останавливаюсь в главном холле – двойные двери на улицу распахнуты, и меня притягивают огни во дворе. Здесь жутко холодно – настолько, что не помешало бы пальто. Несмотря на это, я заставляю себя выйти на скользкую, присыпанную снегом брусчатку. Горы вокруг тусклые и серые, тишину расцвечивает только слабый свист ветра, и на долю секунды мне хочется остаться здесь навсегда.

– Вот ты где, – произносит знакомый тягучий голос. По ступенькам ко мне сбегает темный силуэт. – Калифорния, здесь же холод собачий. Пойдем внутрь, маньячка.

– Возвращайся на ужин, – отвечаю я. Мне не хотелось ни с кем видеться, особенно с Гектором. Придется объясняться, зря тратить силы. Поскольку я решила попросить маму забрать меня отсюда; не хочу углубляться в то, с чем сложно будет распрощаться.

– Ужин только что закончился, – говорит Гектор, быстро приближаясь ко мне. – Я за тобой, пойдем на конкурс талантов.

– Как ты меня нашел?

– У меня есть связи. Пойдем, тихонько проникнем в актовый зал. Никто и не обратит внимания.

– После того, что было днем, все обратят внимание.

– Окей, ладно, обратят. Но тебе рано или поздно все равно придется оказаться среди людей – и лучше будет пережить это в моей компании.

Я убираю волосы с лица и на секунду замираю. Когда Гектор так это описывает, кажется, что ничего страшного не произойдет; мне хочется сделать, как он просит. Я отвожу от него взгляд.

– Я не могу остаться здесь, Гектор. Даже если я схожу на концерт, лучше не станет.

– Послушай, Кара, то, что случилось сегодня днем…

– Сегодня днем вы вкусили правду о том, кто я на самом деле такая, – обрываю я его. – Я не девчонка, которая с готовностью запрыгивает в автобус, чтобы покататься на коньках, или вечером в среду идет в бар вместе с друзьями. Я вообще не заслуживаю друзей.

– Какие глупости ты говоришь.

– Слушай, Гектор, я благодарна, что ты стараешься помочь мне вернуть ощущение нормальности, но я не испытывала его уже довольно давно, и, что бы ты ни предпринимал, это не изменится.

– Зачем ты это делаешь?

– Делаю что?

– Сама усложняешь себе жизнь. Страдать вовсе не обязательно.

– Обязательно… после того, что я натворила…

– И что именно ты натворила?

Я замолкаю. Я не смогу ему рассказать.

– Насколько я могу судить, – продолжает Гектор, – тебе просто крупно не повезло, и ты попала в автокатастрофу.

– Да что ты об этом знаешь? – огрызаюсь я, и меня бросает в холодный пот. Мышцы каменеют – такое чувство, будто меня приковали кандалами к земле.

– Я все об этом знаю.

У меня включается инстинкт самосохранения.

– Кто тебе рассказал?

– Никто мне ничего не рассказывал.

– Не морочь мне голову, Гектор.

Он поднимает руки вверх, словно сдается.

– Я не вру, Кара. Никто мне ничего не рассказывал. Я сам прочел об этом в твоем личном деле.

– Ты не должен был его видеть – кто тебе его показал?

– Это важно?

– Конечно, важно, – говорю я, сама не зная почему. Если он в курсе аварии, значит, в курсе моих дурных сторон. И почему-то он все еще здесь.

– Короче, миссис Кинг сказала, что тебе не помешает дружеская поддержка, поэтому я тебя разыскал. Ну и, типа, прошел сюда через секретариат, чтобы узнать, с чем придется иметь дело.

Меня наполняет тупое ощущение страха.

– Не стоило тебе этого делать.

– Что ж, Кара, поздновато для сожалений. Я узнал об аварии. Смирись с этим.

Мне хочется наорать на него. Как он может такое говорить? Почему он с таким равнодушием относится к чему-то настолько ужасному? Я отворачиваюсь от него и смотрю в черноту.

– Сомневаюсь, что ты все понял, прочитав мое дело.

– Ну так объясни, – мягко говорит Гектор, и я невольно отшатываюсь от него. – Вы с лучшей подругой ехали с новогодней вечеринки, ты вела машину. Было за полночь, но ты была трезва. Грузовик пошел на съезд, и ты оказалась у него в слепой зоне. Ваша машина перевернулась.

– Она умерла, – говорю я, потому что больше всего на свете мне хочется, чтобы он прекратил. Слова слишком пусты, слишком просты, чтобы передать нечто настолько значимое. Когда я произношу это, меня раздирает от горя. Эта боль не имеет отношения к чувствам, она физически ощутима, и мне кажется – насколько это возможно для живого и здорового человека, – что я умираю.

Я наблюдаю за ним – он морщится.

– Но ты-то жива, Кара.

Во мне снова закипает гнев.

– Хочешь сказать, что она умерла за меня? Жизнь в обмен на жизнь? Что ж, ты ошибаешься. Когда она умерла, моя жизнь тоже оборвалась.

– Нет, это неправда, – произносит Гектор очень тихо. – Возможно, часть тебя хочет, чтобы так и было. После смерти Джорджины твоя жизнь просто стала иной – вот и все.

– Не произноси ее имя, – злобно говорю я. – Ты ее не знал.

– Но знаю тебя.

Я роняю лицо в ладони. Пытаюсь отгородиться от всего этого. Пытаюсь забыть.

– Я не та, кем ты меня считаешь, – наконец говорю я.

Гектор пытливо смотрит на меня.

– Я довольно неплохо понимаю, что ты собой представляешь.

Я жду, когда он передумает, отвернется от меня и уйдет, чтобы больше никогда не вернуться.

– Ты не знаешь всей правды.

– Так расскажи мне, – он кладет руку мне на плечи, разворачивая меня обратно ко входу. – Но расскажи внутри.

– Я не могу, – отвечаю я, выворачиваясь из-под его руки. Не уверена, смогу ли вообще вслух рассказать о том, что там произошло.

– А ты попробуй, – с серьезным видом предлагает он. – Что плохого может случиться? Если ты потом об этом пожалеешь, можем больше никогда не общаться. Можешь уехать отсюда, если хочешь, и все забудется. Мы вряд ли когда-нибудь еще встретимся.

Гектор манит меня внутрь, но я стою на месте, как истукан.

– Тебе не нужно это знать, – в конце концов говорю я. – Правда, Гектор, не нужно.

– Нужно, Кара. – Он смотрит на меня без тени жалости. – Ты сама это понимаешь.

Чувство неизбежности захлестывает меня. Единственное, в чем я уверена, – он единственный, кому я могу об этом рассказать.