Женщина ведет меня по коридору на первом этаже, по которому я еще не ходила. Пол затянут изумрудным ковровым покрытием, которое мягко пружинит под моими ногами. Мы доходим до самого конца коридора, и каждый шаг напоминает мне, что расстояние между нами и двором только увеличивается. Время уходит напрасно. Автобусы уедут еще до того, как мы доберемся туда, куда идем.

– Подождите, мадам…

– Миссис Кинг, – поправляет она меня. И останавливается у деревянной филенчатой двери. – Заходи, выпьем чаю.

Я мотаю головой.

– Миссис Кинг, на это нет времени. Кажется, вы не понимаете. Автобусы. Ученики. Они в опасности.

Почему я единственная, кто это понимает?

– Я правда понимаю, Кара. Клянусь тебе. Просто зайди и присядь на минуточку, – говорит она тоном, не допускающим возражений.

Я послушно захожу в комнату, сажусь на краешек кресла с высокой спинкой, которое стоит перед аккуратным камином. Я нетерпеливо ерзаю, отчаянно надеясь, что она что-нибудь предпримет.

– Вы отмените поездку?

– Не отменю, – невозмутимо отвечает миссис Кинг. – Эти водители привыкли работать в таких условиях, Кара. Передвигаться в транспорте здесь не опаснее, чем где-либо еще.

– То есть совсем не безопасно, – злобно говорю я и встаю. – Особенно здесь. Я чуть не попала в аварию, пока ехала сюда. Здесь водят, как дикари. Вы должны остановить…

– Кара, – перебивает она меня, берет очки в тонкой зеленой оправе и медленно надевает их. Слишком медленно. – Поздно. Автобусы уже уехали.

– Потому что вы их не остановили.

Миссис Кинг подходит к двери в смежную комнату и, выглянув в нее, что-то бормочет кому-то, кого я не вижу. Затем оборачивается ко мне.

– Да, Кара, я их не остановила. Я не могла этого сделать. На планирование юбилея школы ушло несколько недель. Все очень ждали этого момента. Мы каждый год так отмечаем праздник.

В этой комнате с камином, в котором ритмично потрескивает пламя, своими языками лижущее дымоход, мои аргументы начинают таять.

– Сядь, пожалуйста. – Миссис Кинг смотрит на меня с добротой, а я неуверенно мнусь возле кресла. Она кивает и жестом приглашает меня сесть. Когда я наконец повинуюсь, она занимает место в кресле напротив.

– Наверное, мне стоило бы уже представиться. Прости, что не познакомилась с тобой раньше, но ты так хорошо здесь осваивалась, что мне не хотелось тебя беспокоить. Мой муж – здешний директор. Мы вместе управляем школой. Я знакома с твоими родителями – не знаю, в курсе ли ты, но твой отчим вообще-то продал нам с мужем дом неподалеку от вашего. Он американец, как и ты.

– Я родилась в Лондоне, – говорю я. Понятно, она старается отыскать у нас что-то общее – к такой тактике прибегали все психотерапевты, к которым я ходила в прошлом году. Но сейчас я не на сеансе терапии, и у меня нет желания ей подыгрывать.

– Как и я, – улыбается миссис Кинг. Очередная попытка найти со мной общий язык – на которую я не отвечаю. – Послушай, Кара, я не хочу, чтобы у нас были друг от друга секреты. Твоя мама рассказала мне об аварии, когда мы обсуждали твой приезд сюда, поэтому я понимаю, почему ты сегодня так разволновалась из-за автобусов.

Я отворачиваюсь от нее всем телом и сижу, уставившись на огонь. Я молчу, поэтому она продолжает:

– Мы рады, что ты приехала к нам в Хоуп, и, несмотря на всякие мерзкие сплетни, не считаем себя последним прибежищем. Те, кто вступает в наши ряды, проходят строгий отбор; ты – умная девушка с большим потенциалом. Я уверена: как только ты почувствуешь, что окончательно освоилась, ты поймешь, что перед тобой здесь открываются отличные возможности.

Я скриплю зубами от раздражения.

– Я понимаю. Я знаю, что мне повезло…

Миссис Кинг жестом приказывает мне умолкнуть.

– Ты из обеспеченной семьи, Кара. Не путай везение с удачными обстоятельствами – это не одно и то же.

Я бросаю на нее взгляд, ожидая увидеть в ее глазах жалость, с которой на меня смотрят все взрослые, знающие о том, что случилось. Как я и думала, жалость присутствует, но к ней примешивается нечто иное, что-то вроде решимости.

– Я хочу, чтобы ты провела здесь время с максимальной пользой, – искренне говорит она. – И я хочу, чтобы тебе здесь было хорошо.

– Не знаю, может ли мне сейчас быть хорошо хоть где-то, – отвечаю я. Впрочем, это не совсем правда. За последние три недели случилось много и хорошего, и плохого, но совсем ужасным это время назвать нельзя.

Дверь открывается, и в комнату заходит женщина с подносом. Миссис Кинг наливает чай из блестящего серебряного чайника и передает мне одну из чашек. Я принимаю ее дрожащими руками – чай выплескивается через край и разливается по блюдцу.

– С моей точки зрения, – говорит она, – ответ на вопрос, будешь ли ты здесь счастлива, зависит от того, что для тебя важно. Хочешь ли ты завести здесь друзей? Хочешь ли ты учиться на отметки, с которыми сможешь попасть в университет? Или ты просто хочешь побыть вдали от дома? Чего хочешь ты?

– Не имеет значения, чего я хочу, – сердито заявляю я. Девять месяцев назад я лишила себя права хотеть чего-либо вообще.

Миссис Кинг откидывается на спинку кресла и пристально разглядывает меня поверх очков.

– Окей, давай попробуем взглянуть на это с другой стороны. Чего ты хотела до того, как случилась авария?

Я возвращаю чашку с недопитым чаем на поднос – жест выходит более резким, чем я планировала. Фарфор злобно звенит.

– Много всего бессмысленного. Похудеть, осветлить волосы, меньше комплексовать… этот список бесконечен. И ничто из этого теперь не имеет значения. – Я делаю паузу и чувствую, как злость вытекает из меня, сменяясь леденящим душу горем, от которого не отделаться. – Самое худшее, что жизнь тогда казалась мне тяжелой, просто ужасно несправедливой.

Я поднимаю на нее взгляд – она улыбается уголками губ.

– Что ж, порой жизнь действительно бывает ужасно несправедливой.

От ее улыбки во мне опять разгорается злость.

– Но тогда-то жизнь не была ко мне несправедлива. Все мои хотелки были глупыми и мелкими.

– На твоем месте я бы не стала увлекаться самокритикой. То, чего тебе хотелось тогда, вполне отвечало твоему жизненному этапу в то время.

– И посмотрите, как я преуспела, – говорю я. Руки дрожат, когда я хватаю себя за пряди волос, теперь пепельно-русых, а на отросших крашеных концах – золотистых и пересушенных. Я похудела куда сильнее, чем когда-то хотела, но радости мне это не приносит. Те дни, когда меня заботила собственная внешность, давно прошли; теперь у меня почти нет сил переживать об этом.

Миссис Кинг поправляет очки на носу и упирается в меня взглядом до того понимающим, что едва не пронзает им меня насквозь.

– Теперь для тебя все иначе, – кивает она. Ее глаза перебегают с меня на редкие заблудшие снежинки, которые беспечно порхают за окном. – Меня всегда поражало, до чего все мы слепы в отношении того, какую роль занимаем в нашей собственной жизни. Чего бы ты там ни хотела прежде – того, что теперь для тебя ничего не значит, – есть же что-то, чего сейчас тебе хочется больше всего на свете?

Слова сами собой срываются с моих губ:

– Хочу, чтобы мне не приходилось каждый день заставлять себя жить обычной жизнью.

Все мое тело сводит, когда я это произношу. Правильный ответ: я бы так хотела снова иметь возможность разговаривать с Джи.

Довольная моим ответом, миссис Кинг снова кивает.

– Однажды ты поймешь, что время лечит…

– Время помогает отдалиться – только и всего, – возражаю я. – Оно помогает забыть, но я никогда не забуду о том, что случилось, – так как же тогда оно меня вылечит?

– Разумеется, ты не сможешь забыть о случившемся – это часть твоей жизни. Часть тебя самой. Но уверяю в одном: станет легче. Этот кризис кажется непреодолимым только потому, что ты еще юна.

Я внезапно чувствую острую боль, будто кто-то пырнул ножом в живот и выбил из меня дух.

– Кризис? Убийство собственной подруги вы называете кризисом?

– Кара, подожди…

Дверь за мной захлопывается с грохотом.