На протяжении следующей недели я еще глубже ухожу в себя, наблюдая со стороны, как школа преображается, готовясь отпраздновать собственный юбилей. В пятницу погода стоит ясная, и, подойдя утром к лестнице, мы обнаруживаем, что перила ее украшены серебряными шариками в виде цифр два и пять, которые тянутся до самого низа.

– Сегодня важный день, – объявляет Гектор, когда мы подходим к своему привычному столу, накрытому к завтраку.

– Оно и видно, – говорит Рэн, глядя на его тарелку, на которой высится горка колбасок – их там не меньше шести штук. С тех пор как в понедельник в столовой развернулся британский флаг, Гектору каждый день удавалось приходить туда раньше нас.

– Последуйте моему примеру и хорошенько поешьте, пока есть такая возможность. Юбилей школы – это грандиозное мероприятие.

– Не очень понимаю, чем этот день отличается от любого другого, – говорю я, садясь за стол и вытаскивая тост из фарфоровой решетчатой хлебницы, стоящей в центре стола. Симпатичная штука: на торцах нарисованы лыжники, а на основании написано «Добро пожаловать в Швейцарию».

– Позже будет праздничный обед, – говорит Рэн, – а потом – конкурс талантов в честь юбилея.

– Чего?

– Младшие классы выступят с номерами в актовом зале, – объясняет она. – Песни, танцы, сценки, всякое такое. Они репетируют с начала семестра. Обычно это довольно забавно.

– А еще, – добавляет Гектор, – после обеда вместо унылой пробежки по спортзалу будет катание на потрясающем катке. Таких занятий спортом у нас еще не было.

Я качаю головой, не веря своим ушам.

– Катание на коньках – это не спорт.

– Вообще-то спорт, – пылко возражает он, откладывая нож с вилкой. – То есть несколько его разновидностей. Фигурное катание, хоккей… все это олимпийские виды спорта. В следующем семестре, кстати, можно выбрать бег на коньках вместо обычной физры.

– Какая дичь, – говорю я, оглядываясь в надежде найти поддержку, но Рэн рядом со мной не оказалось – она отошла к соседнему столу за масленкой.

Всюду стоит веселый галдеж; кухонный персонал в праздничных колпаках снует между столами, наполняя пустующие блюда едой.

Гектор откидывается на спинку стула.

– Полцарства за зерна твоих сомнений, Калифорния.

– Кажется, это выражение не так звучит.

Он закатывает глаза.

– Ладно, – упрямым тоном отвечаю я, разглядывая набор хлопушек, который лежит в середине нашего стола. – Бывают дни – как, например, сегодня, – когда это место кажется чем-то ненормальным. Такое ощущение, будто мы здесь никак не связаны с реальным миром.

Гектор неодобрительно цокает языком.

– То есть не связаны с привычным тебе миром – а вовсе не с реальным. Реальный мир состоит из самых разных вещей. Не списывай что-то со счетов только потому, что тебе подобное раньше не встречалось.

– Дело не в этом, – говорю я. Хотя, наверное, отчасти так и есть. Я никогда не каталась на коньках, и мысль о том, что делать это впервые придется на глазах у всей школы, вселяет в меня ужас. – Ты же не будешь отрицать, что мы здесь существуем в своего рода пузыре?

– Ничто в мире не помешает тебе стать его частью, если ты сама того захочешь.

Я качаю головой.

– Просто ты вырос с этим убеждением, тебе с детства внушали, что ничего невозможного нет.

Гектор раздраженно скрипит зубами.

– Ничего невозможного и правда нет, Кара.

– Наверное, да – для того, кто вырос в тех же условиях, что и ты, – воинственно отвечаю я.

– Кара, чем занимаются твои родители? – спрашивает Рэн, садясь рядом со мной. Ее явно мучает любопытство, хоть она и пытается это скрыть. До меня вдруг доходит, что прежде все ее вопросы касались только насущных дел: школы, домашки, всего того, чем мы занимались с тех пор, как я приехала. Ощущение безопасности, подпитываемое тем, что она не пыталась выведать что-нибудь о моем прошлом, оказалось ложным. У нее явно есть и другие вопросы ко мне; наверное, Рэн решила, что со временем я сама что-то начну о себе рассказывать. И, видимо, мне придется это сделать – чтобы ко мне не возникло новых вопросов.

– Когда мы жили в Лондоне, мама работала менеджером по персоналу, но, познакомившись с Майком, уволилась, и мы переехали в Штаты.

– А твой отец? – торопит меня Гектор.

– Мой отец – журналист, – резко отвечаю я. Эта резкость говорит о том, что он попал в больное место. – Я здесь благодаря отчиму.

– И чем же занимается Майк, раз у тебя есть возможность тусоваться с лучшими из лучших?

– Недвижимостью. – Я делаю паузу, сомневаясь, стоит ли вдаваться в подробности.

– И… – Гектор все не унимается.

– Видел, как в американских ситкомах изображают риелторов, которые с самодовольным видом красуются на плакатах и рекламных щитах по всему городу?

Он улыбается.

– Да…

– Вот это и есть Майк.

Его улыбка становится шире.

– Ты его недолюбливаешь?

– Майк норм, – не кривя душой говорю я. – В целом, о нем больше и рассказать нечего. Он продал дом директору школы – так они с мамой и узнали об этом месте.

Что-то в выражении его лица подсказывает мне, что он то ли уже в курсе, то ли счел эту информацию не особенно интересной.

– У тебя есть братья и сестры? – спрашивает Рэн.

– Братья, – отвечаю я, – Коннор и Кайл. Они близнецы, им только-только исполнилось три года.

Гектор бросает на меня пристальный взгляд, в его зеленых глазах мелькает какая-то мысль.

– А тебя, значит, отослали сюда, пока они там в солнечном штате играют в счастливую семейку, – заключает он внезапно изменившимся тоном. – Сочувствую.

Я нервно сглатываю.

– Не надо меня жалеть. Все намного сложнее.

Он разминает пальцы рук.

– Я тебя и не жалею. Я сам в схожем положении.

– Очень сомневаюсь, что наши положения схожи, – говорю я, думая об истинной причине, которая привела меня сюда. Даже ему вряд ли удалось бы отшутиться в таком случае. – Но спасибо за попытку сочувствия.

– Пожалуйста, – произносит Гектор с ноткой раздражения в голосе. Он встает, чтобы убрать за собой посуду, наклоняется – так близко, что я кожей чувствую его дыхание, – и тихо добавляет: – Добрый совет. Не задирай нос, Кара. Тебе это не идет.

Ошалев от того, как резко он сократил дистанцию, я провожаю его взглядом, пока он не исчезает в другом конце столовой.

Рэн, кашлянув, комментирует:

– Какое-то странное у него настроение сегодня…

– Угу, – изображая равнодушие, бормочу я в ответ и нахожу себе занятие: смазываю маслом еще один тост. Однако в глубине души мне стыдно. То, как я критиковала Гектора и атмосферу в его семье, говорит куда больше обо мне, чем о нем. Я не могу избавиться от ощущения, что после этого разговора упала в его глазах. И меня это тревожит.

Это неуютное чувство сопровождает меня все утро. И более того, я понимаю еще кое-что, правда, слишком поздно: с самого начала я знала, что мне следует держаться от него подальше, но ему все равно удалось залезть мне в душу.

Я дала Гектору возможность стать для меня проблемой.

После обеда мы собираемся у главного выхода. Небо пронзительно-синего цвета, и снежные шапки гор мерцают в ослепительном сиянии послеполуденного солнца, выплывшего из-за толщи плотных облаков. Издалека видны высокие остроконечные сосны, которые тянутся вдоль горных склонов, чернея на фоне белого снега.

– Автобусы прибудут через минуту! – вопит в мегафон мадам Монелль. – Постройтесь рядами, чтобы мы пересчитали тех, кто едет.

Я кошусь на Рэн и чувствую, что самообладание покидает меня.

– Мы поедем в автобусах?

– Каток находится на территории ближайшего курортного комплекса, – говорит она. – Пойдем, все наши вон там собираются.

Она уходит, а я остаюсь; она думает, что я иду следом, тогда как на самом деле я остолбенела. Во двор заезжает не меньше десятка автобусов. Я наблюдаю, как они останавливаются, выстраиваясь в одну длинную шеренгу, и колеса у пары из них буксуют на обледенелой брусчатке. Я верчу головой по сторонам – все вокруг ждут, когда можно будет погрузиться в автобусы, – и у меня возникает ощущение, будто я под водой. Все звучит глуше, плывет перед глазами.

У меня включается инстинкт самосохранения.

– Это слишком опасно, – громко говорю я. Кучка учащихся помладше оглядывается на меня и смеется. Мне плевать. На это нет времени – я обязана их предостеречь. Я должна убедиться, что они не сядут в эти автобусы. Должна принять решение, которое надо было принять девять месяцев назад.

Я пробираюсь сквозь толпу, протискиваясь мимо тех, кто стоит у меня на пути. Сердце яростно колотится в груди, бьется о ребра, отчего я натужно дышу. Меня уже не волнует, что все вокруг пялятся на меня, – если они останутся целы, все остальное не важно.

– Это слишком опасно, – повторяю я мадам Монелль, которая стоит у входа в самый первый автобус.

– Ты о чем? – спрашивает она, поднимая взгляд от планшета со списками, по которому нетерпеливо постукивает ручкой.

– Дорога слишком скользкая, – говорю я – мой голос дрожит от напряжения. – Автобусы заносило, когда они парковались. Вам нельзя сажать в них людей; путь с горы вниз будет еще хуже. Не стоит так рисковать.

– Ты же новенькая, да? – говорит она. – Кара, так?

Я киваю и стараюсь отвечать ей спокойным тоном, хотя мне хочется заорать.

– Послушайте, времени совсем мало. Люди уже заходят в автобусы; вы должны их остановить. Вы должны остановить их сейчас же.

Почему ей плевать на опасность? Как она не понимает?

– Нет, это ты послушай, Кара, – невозмутимо говорит она, – эти водители привыкли к подобным погодным условиям. Даю тебе слово, все абсолютно безопасно.

– Вы не можете так говорить. – Мой голос звучит все громче, но мне уже все равно. Мне нужно, чтобы до нее дошло. – Кто знает, что случится в пути? Вы не можете утверждать, что все будет в порядке. Не можете! – Я слышу отзвук чьего-то крика, и это придает мне сил. Видимо, еще кто-то понял, как это опасно.

– Кара, будь добра, успокойся, – говорит мадам Монелль. – У нас плотный график; нам нужно, чтобы все поскорее разместились в автобусах…

– Риск слишком велик! – перебиваю я ее – во мне закипает ярость. – Как вы этого не понимаете? Вдруг что-то случится? Неужели вы хотите, чтобы это было на вашей совести? Серьезно?

По притихшему двору разносится отзвук очередного крика. Я оборачиваюсь – на меня уставилось не меньше сотни лиц. И тут до меня доходит: источник тех криков – я.

Сквозь толпу пробирается невысокая стройная женщина.

– Что здесь происходит? – говорит она с четким британским акцентом.

Мадам Монелль раздраженно показывает на меня.

– Она переживает за безопасность учащихся. Думает, что дорога слишком скользкая для того, чтобы ехать автобусами. Не переживайте, все под контролем.

Женщина переводит взгляд на меня, и я мысленно приказываю ей прислушаться к моей просьбе. В конце концов она жестом подзывает меня к себе.

– Пойдем со мной и все обсудим, хорошо?

Я шумно выдыхаю и торопливо шагаю за ней в здание школы.