Повествование Сибиллы становится не просто мемуаром или семейной хроникой, а своеобразным актом письма, она начинает писать, чтобы выжить:

«Еще в поезде, увозившем меня на другой конец Европы, я начала вести дневник, потому что чувствовала, что для меня это было единственной возможностью не утонуть полностью, не потерять себя всю: писать, когда я не могла больше читать, фиксировать события дня, потому что я больше ничего не запоминала, схватывать слова, пока они не ускользнули от меня, искать отражение, подтверждение моего существования на обрывках бумаги, на исписанных без малейшей заботы об эстетике страницах»[19].

Хотя за последние полтора века женщины активно вошли в мир литературного творчества, мир письма – слова, мысли и образы, которые переносятся ими на бумагу, – порой по-прежнему ставят читателя в неловкое положение. То, как женщина видит мир, слышит и выражает себя, часто подвергается критике, воспринимается как избыточность или даже ошибка. В этом смысле сам Лакан указывал, «женщину как не-всю», то есть «в ней всегда есть нечто от дискурса ускользающее», что подчеркивает невозможность полностью зафиксировать женский опыт в рамках привычных структур и смыслов и указать, а местами даже уколоть, в неполноту дискурса.

С первых страниц Сибилла словно извиняется, что ее текст субъективен, что он написан «обрывками», что не претендует на статус (авто) – биографии, а в постскриптуме – переживает, чтобы издатель счел ее текст «достаточно хорошим, чтобы опубликовать его как есть». На ум приходит термин «молчаливое поколение» – поколение детей, рожденных с середины 20-х до середины 40-х годов, чья юность или детство, как в случае Сибиллы, попали на годы Второй мировой войны и оккупации. Эта неуверенность постепенно перерастает в схватку между немотой и речью: она пишет, что изучала «всего лишь языки», ее работа связана с переводами, ее «болезнь» – это «голова набита ватой», которая мешает ей читать.

Но молчание оказывается не только культурным кодом эпохи, но и личной внутрисемейной драмой, мотивы которой до конца останутся загадкой. Драмы, заметной в контексте сложных, переплетенных судеб: покинутой в разгар войны матери, отца – звезды парижской интеллектуальной сцены, его любовниц (одна из которых была ее психоаналитиком), более «успешных» сестер и брата. Здесь пересекаются линии психоанализа и исторической сцены – связь частного и политического.

Фраза «я познакомилась с отцом только после окончания войны» – звучит как фраза ребенка, чей отец уходил на фронт. Хотя Лакан был мобилизован в сентябре 1939 года врачом в военный госпиталь Валь-де-Грас (Париж), при этом оставаясь в некотором отдалении от активного сопротивления, театр военных действий для него разворачивался на другом фронте – любовном.