Жарким июльским днем 1823 г. в уездный город Тотьму, после тридцати с лишним лет отсутствия вернулся коммерции советник, важный чин Российско-Американской компании, бывший управляющий Российской крепостью в Калифорнии Иван Александрович Кусков. Он прибыл вместе с законной супругой Екатериной Прохоровной, с которой незадолго до приезда после многих лет совместной жизни наконец-то обвенчался по законам Российской Империи, и девушкой-воспитанницей Надей Каменской.

Он появился на улицах города в мундире с большой золотой шейной медалью «За усердие». Это была почетная государственная награда, признание заслуг на Высочайшем уровне.

Кускову исполнилось пятьдесят девять лет. Годы, проведенные в Америке, сильно состарили Ивана Александровича. Он плохо видел, жаловался на боль в груди. Его жена Екатерина Прохоровна, наоборот, для своих шести десятков выглядела по меньшей мере моложаво. Ее черные волосы были едва тронуты сединой. Светлые волосинки, она тщательно удаляла перед зеркалом. Взгляд жены коммерции советника был полон достоинства. Темные, немного раскосые глаза, необычные для взора тотемских обывателей, придавали ей немного загадочный вид. Кто-то пустил слух, что Екатерина Кускова – дочь индейского вождя, отданная за Ивана Александровича, в знак вечного мира между русскими поселенцами и местными племенами. Кусковы эти слухи не обсуждали.

Воспитанница Надя Каменская несмотря на свое русское имя тоже, оказалось, мало похожа на жительницу центральной России. В ее внешности были все те же черты жителей далекой Америки, темные волосы и глаза, чуть скуластый овал лица.

Семейство вело уединенную жизнь, приемы не устраивало, в гости не приглашало и само выходило на променад крайне редко. Старых знакомых в Тотьме у Кускова не осталось, шутка ли, прошло более тридцати лет, новыми знакомствами он обзаводиться не спешил.

Тотьма встретила знаменитого земляка унылыми пыльными улицами, хмурыми обывателями, поглядывающими на приезжих с настороженностью и скрытым любопытством. Уездный город поражал какой-то общей неухоженностью и глубокой провинциальностью.

Не такой помнил Тотьму Иван Кусков! Он смотрел на город своей юности и не узнавал его. Нет, все было на месте: церкви, которые начали строить больше сорока лет назад, теперь подпирали высокими куполами тотемское небо и были настоящим украшением города. В центральной части было построено много новых домов, в том числе каменных.

В Спасо-Суморине монастыре, влачившем в годы юности Ивана Кускова жалкое существование, теперь тоже все было по-другому. В 1796 году при земляных работах у Вознесенского собора были найдены «нетленные мощи». Игумен, хитрющий старикашка Израиль, пустил слух, что это мощи самого Феодосия Суморина, Тотемского чудотворца, почитавшегося с начала XVII века. Идея понравилась градоначальнику купцу Кузнецову. Имея большие финансовые средства, они с братом начали настоящую войну с российской церковной бюрократией за признание мощей святыми. Это был нелегкий поединок. Две авторитетные церковные комиссии, осмотрев мощи, нашли их «сумлительными». Но что такое мнение двух архиереев перед возможностями тотемских финансовых воротил.

Кузнецовы поехали в Санкт-Петербург в Священный Синод, познакомились с кем надо, оставили нужным людям «барашка в бумажке»[56], и через два года долгожданная канонизация случилась. Тотьма приобрела общероссийского святого, вдобавок к трем местночтимым: Вассиану, Максиму и Андрею.

В монастырь потянулись паломники, потекли деньги от грешников, мечтавших о заступничестве Феодосия Суморина. На месте полуразвалившегося Вознесенского собора был выстроен новый в модном ампирном стиле. Для расчистки территории снесли не только старый собор, стены которого пошли трещинами, но и стоящую рядом небольшую церковь «под колоколы».

Зато новый храм получился на загляденье. Московский архитектор Казаков, сын знаменитого Матвея Казакова, того, что построил в Москве здание Сената и многие другие известные шедевры архитектуры, постарался на славу.

Новый Вознесенский собор был прекрасно виден как издали со стороны Вологды, так и с колокольни Входо-Иерусалимской церкви, построенной на деньги купцов Пановых.

Город в измененном трудами тотемских купцов архитектурном обличии выглядел великолепно. Но в отличие от периода сорокалетней давности, когда в Тотьме проживали более двух сотен жителей, записавшихся в купеческое сословие, теперь купцов в городе почти не осталось. Те два десятка, что значились в принадлежности к купеческим гильдиям, в большинстве своем в Тотьме давно не проживали, только числились по документам, предпочитая жить и вести дела в Сибири, главным образом в Иркутске. Родной брат Ивана Кускова по торговой надобности тоже давно жил в Сибири, хотя числился тотемским мещанином.

Без купцов город зачах. Не стало денег, от которых кормилась значительная часть мещанского сословия и крестьяне окологородних деревень, получавшие от купцов заказы на производство кирпича для каменного строительства и участвовавших в самом строительстве. Теперь оно почти остановилось.

Некоторые фамилии, прежде бывшие купеческими, перешли назад в мещанское и даже крестьянское сословие. Купцы платили больше податей, чем остальные жители уезда, и такой переход был понятен всем окружающим.

«Эх где вы теперь, фамилии, составившие славу Тотьмы в «золотой век Екатерины Великой»? Измельчал в Тотьме народец», – думал Иван Кусков. Родной город после долгой разлуки оказался ему совершенно чужим.

Иван Александрович с семьей поселились в одноэтажном доме недалеко от Входо-Иерусалимской церкви. После Америки, с ее полной опасности жизнью, Тотьма казалась тихим берегом, где совершенно ничего не происходит, привыкнуть к этой тишине Кусковым было нелегко.

– Матушка Екатерина Прохоровна, – обратилась вскоре по приезду Надюша Каменская к жене Кускова, – дозволь мне пойти в Зеленскую слободу, хочу в тамошней церкви помолиться и красоты сухонские поглядеть.

– Одну не пущу, мало ли что! – ответила Кускова.

– Так пойдемте вместе.

– Я в ту церковь не пойду, я свое уже намолила, Господь мою молитву услышал и все решил, как надо.

– Так тем более благодарить его надобно!

– Не стоит ему докучать по пустякам, но если ты хочешь, то давай сходим на Зеленскую слободу, там церковь особенная.

– Что в ней такого?

– А вот пойдем и узнаешь.

На другой день Кускова с воспитанницей, надев лучшие платья, отправились к Троицкой церкви. Их путь лежал в центр города на торговую площадь. Потом Кускова увела Каменскую по какой-то тропинке к мосту через небольшую речку.

– Скажи, матушка, отчего тут люди на склонах огороды ставят, неудобно же, тесно и наклонно. Земли вокруг города полно, нечто нельзя там овощи сажать?

– Это у них исстари заведено, чтобы поближе к дому, вот и изрыли огородами все берега.

Они перешли по мосту на другой берег. Заливной луг был поделен на паи и недавно выкошен подчистую. Идти по короткой траве было приятно. Река между тем сделала изгиб и снова оказалась рядом с тропинкой.

– Смотри, – Кускова показала рукой куда-то вперед, – вот там Троицкая церковь.

– Ой, не вижу ничего против солнца, – засмеялась Надюша Каменская, – надобно с другой стороны зайти.

Они миновали пойму, прошли по краю угора[57], между огородами, и оказались в пригородной рыбацкой слободе что «на Зелене». Еще сто с небольшим шагов, и они рядом с красивой пятиглавой церковью, белоснежные стены которой были украшены красивыми каменными узорами.

– Восхитительно, а как это называется? – спросила Надюша.

– Клейма, – ответил ей Кускова, – с этими завитушками связана одна старая история, но теперь о ней никто уже в Тотьме не вспомнит.

– Расскажешь?

– Нет, не стоит, все быльем поросло. Может, когда-нибудь потом.

Они подошли к храму, ворота были открыты, Надюша зашла внутрь, Екатерина Кускова задержалась у входа. Ее внимание привлек нищий, сидящий у входа на камне. Она подала ему медный грош и спросила:

– Как звать тебя, болезный?

– Мироном кличут, вот уж шесть десятков годочков с гаком.

Кускова на мгновенье замерла, словно что вспомнила, глубоко вздохнула, переведя дух, спросила:

– Мы не здешние, увидели церковь красоты дивной, решили подойти поближе, полюбоваться. Кто же построил такое чудо?

– Мастер Федор Титов с Сольвычегодска, наездами строил, почитай лет двадцать, не меньше. Тут такие истории были, кому рассказать – не поверят.

– А тебе-то откуда эти истории ведомы? – спросила Кускова.

– Так я же в старые годы привратником служил у купцов Черепановых, которые на эту церковь денег давали, все на моих глазах и случилось.

– И что же случилось?

– Не принесла эта церковь добра ни единому человеку.

– Как же можно так говорить о Божьем доме?

– Судите сами. Начал строительство Степан Черепанов и вскорости помре, продолжил его брат и тоже помре. Завершала их дела жена Василия Черепанова Матрена Ивановна.

– Что, тоже раньше времени помре? – не без интереса спросила Кускова.

– Вы ее знали? – поднял голову Мирон.

– Откуда же, мы в Тотьме недавно, просто ты сказал, что все, кто имел касательство до этой церкви, рано помирали.

– Нет не рано, каждый в свое время, но как-то быстро их Господь прибирал, вот только Матрену Ивановну долго к себе брать не хотел.

– Так она жива?

– Помилуйте, лет десять как отмучилась.

– Ну и слава Богу, коли отмучилась.

– Да не совсем, – Мирон прищурился, как будто приметил что-то важное, – пожертвуйте гривенник сироте, – попросил жалостливо Кускову, – а я вам про Матрену Ивановну расскажу, коли захотите.

Кускова полезла в ридикюль, достала серебряную монетку, протянула нищему, сказала:

– Не так, чтобы очень хочу, но ладно, рассказывай, скуки ради, пока моя названная дочь в храме молится.

– Названная? – оживился Мирон, – а своих-то детей бог не дал?

– Люди злые не дали, но это не твое дело, – рассердилась Кускова, – говори, что хотел.

– Слушаюсь, вы только не серчайте, – услужливо произнес нищий, – Матрена Ивановна померла в совершенной нищете от таких-то богатств. Дом Черепановых сгорел на пожаре со всем скарбом, и она перед смертью скиталась меж двор.

– И всего-то? – изобразила удивление Кускова.

– Нет, это уж в конце было. А в начале, как умерли братья Черепановы, возомнила себя Матрена Ивановна барыней. Завела себе молодого грамотного парня для утех, сделала его приказчиком. А тот, мало ему барыни, обрюхатил еще служанку. Барыня приказала извести плод, а саму служанку продать.

– Разве ж можно продать, если она не крепостная? – приподняла брови Кускова.

– Все можно, служанка была не русская, алеутка, Агдикой звали, по нашему – «куропатка». Веселая, красивая была девка, мне и самому нравилась.

– И что, продали служанку?

– Продали и еще как дорого, тыщу рублев Матрена Ивановна выручила за девку. В Сибирь ее увезли потом. Там, говорят, и сгинула, может брешут. – Мирон снова посмотрел на Кускову, и та заметила в его глазах подозрительный блеск.

– Ну и что дальше было, этот приказчик что, искал служанку?

– Ничуть не бывало, даже не вспомнил, ему должность-то подороже девки будет.

Кускова поморщилась.

– А потом он Матрену Ивановну и разорил, ну не так, чтобы совсем до конца, но деньги, на Сибирских промыслах полученные, все прахом пошли. Она даже сословие поменяла, из купчих в мещанки поступила, сиречь городские обыватели, а сынок ейной Степка к купцам в услужение, да запил горькую и быстро пропал.

– Скучная история, – пожала плечами Кускова.

– А еще ей по ночам стала служанка проданная являться и душить ее. Так прихватит бывало Матрену Ивановну, что та криком кричит. Дворовые прибегут – нет никого. День-два пройдет, и опять по ночам ей Агдика является. Так и мучилась поди лет пять, а потом все прошло.

– Отпустила ее видать служанка, простила! – сказала Кускова.

– Про то нам не ведомо, только вот с тех пор разумом Матрена Ивановна слегка помутилась, заговариваться стала. А уж как она его любила!

– Кого?

– Максима-приказчика, ни в чем ему от Матрены Ивановны отказу не было. А чем отплатил, стыдобушка, бросил престарелую барыню, взял в жены молодую поповну и сам стал служить.

– Он жив? – стараясь выглядеть равнодушной, спросила Кускова.

– А что ему сделается, приход имеет один из лучших в городе, недалече отсюда, на берегу Сухоны Успенская церковь. Ему приход по наследству тесть благословил.

– А разве ж так можно?

– У нас все можно, коли деньги есть. Мощи неизвестно чьи святыми объявлять тоже можно, Господа гневить не боятся. – Мирон поднял глаза к небу, как бы призывая Всевышнего в свидетели.

На крыльце показалась Надюша Каменская.

– Какая прекрасная церковь и батюшка такой добрый, расспросил меня обо всем.

– О чем?

– Ну кто такая, откуда приехала, про вас с Иваном Александровичем спрашивал.

– И ты что, все ему рассказала?

– Да, он же велел говорить все без утайки, как на исповеди.

– Глупая ты, – рассердилась Кускова, – нельзя на пять минут оставить. Про меня что спрашивал?

– Спрашивал, какого вы роду-племени?

– И что отвечала?

– Отвечала, что знаю, что вы дочь купеческая из Устюга Великого, а мать ваша из Индии и потому волос у вас черный и глаза раскосые.

– А про себя что сказала?

– Сказала, что отец мой Федор Каменский был убит индейцами, что моя мать индейского рода, и что Иван Александрович меня пожалел и сделал названной дочерью.

– Про Ивана Александровича выспрашивал?

– Только насчет денег каких-то, но я про то не ведаю, так ему и сказала.

– Пойдем поскорее назад, – приказала воспитаннице Кускова, – Ивану Александровичу ничего не говори, не расстраивай.

– Всего вам хорошего, – крикнул вслед Кусковой нищий Мирон, – ежели, что, так не поминайте лихом!

Екатерина Кускова не ответила, даже голову не повернула, так спешила назад.