Екатерина Прохоровна, что-то мне нехорошо! – Иван Кусков лежал на кровати, увидев жену, приподнялся с постели:

– Друг мой, принеси воды, жажда мучит.

Жена подала мужу колодезной холодянки.

Кусков припал к ковшу, глотнул, отставил посудину в сторону.

– Бумага пришла казенная, плохая бумага.

– Мы в опале?

– Гораздо хуже, мы разорены.

Кусков выразительно посмотрел на жену.

– Я когда уезжал из Тотьмы, проходил по обложению, как городской мещанин. В 1806 году по указу переведен был в купцы с исключением из мещанского звания. Я про тот указ слыхом не слыхивал. В 1806 г. мы едва не погибли от голода, зимуя в Ново-Архангельске.[58] Тогда же мне и чин коммерции советника присвоили. В тот год решено было на юг двигаться, стремиться занять пустые земли в Калифорнии.

– Что же теперь, ведь ты исправно платил подушную подать все эти годы.

– Получается, что не платил, деньги, 400 рублев в Тотьму пришли и были потрачены, на что – не понятно, а в подати не зачислены, поскольку я был в те годы в купеческом состоянии.

– И тебя что, никак не уведомили? – удивленно спросила жена.

– Нет, я бы еще тогда хлопотать начал, ведь купец платит один процент от капитала, много больше, чем мещанин. К тому же, какой я купец, я скорее служилый человек по коммерческой части, не столько для себя радел, сколько для Кумпанства[59]. Про те дела всем было ведомо: и Баранову[60] и Резанову[61] и другим видным компанейщикам. Только не живы те, кто мог бы помочь.

«Так вот почему поп интересовался деньгами, – подумала про себя Екатерина Прохоровна, – видать, ходят по городу слухи насчет кусковской недоимки».

– Надо письма писать, жаловаться, чтобы исправили ошибку и суммы те зачли вместо недоимки, – предложила она Кускову.

– Я уже написал в Устюг Михайлу Булдакову[62], первенствующему директору Кумпанства, насчет этого дела. Надеюсь, будет помощь и со стороны Компании, и лично о него. Деньги большие пропадают, обидно будет, коли взыскивать начнут не по совести.

– Ты, Иван Александрович, не думай об этом, тебе что, впервой с деньгами в переплеты попадать. Вспомни хоть Нератовский долг, казалось, не отдать никогда, а ты все вернул сполна и проценты выплатил. И тут разберешься, главное чтобы на сердце было спокойно, иначе все. И тогда уже не надо ни денег, ни наград. Три аршина земли вдоль, один поперек, да плита надгробная.

– Я умом все понимаю, но сердце болит, ведь хочется старость встретить, имея какое-никакое состояние, чтобы не в нищете.

– Да, в нищете страшно. Я тебе не рассказывала нарочно, чтобы не волновать, но теперь, раз уже разговор зашел, откроюсь. Видела я привратника Мирона, помнишь такого?

– Как не помнить!

– Побирается у Троицкой церкви на Зелене. Рассказывал, что купчиха Черепанова Матрена Ивановна умерла в полной нищете у чужих людей в приживалках.

– Куда же девала деньжищи-то, неужто все прахом пошло?

– Максим Федорович, сказывают, помог, порадел барыне.

Екатерина Прохоровна отчего-то горько усмехнулась.

– Знаешь, Иван, мне показалось, что Мирон меня узнал.

– Не может быть, – замотал головой Кусков, – столько лет прошло, люди меняются.

– Глаза-то раскосые никуда не денешь, – улыбнулась жена.

– Ну мало ли у кого какие глаза!

– Он на меня так смотрел, как будто узнал, и подробно все рассказал и про Черепанову, и про сына ее, и про Максима, как будто я не чужой человек, а в курсе всех дел.

– А ты что, надеюсь, виду не подала?

– Нет, конечно, мы же поклялись, что никогда больше не будем вспоминать ту историю.

– Правда, не будем. Хочется покою и тишины, чтобы никто не докучал и не тревожил.

– И мне хочется.

Супруги переглянулись, и как будто сорок лет с плеч долой, снова увидели друг друга молодыми, она – веселого паренька Ваньку Кускова, он – восточную красавицу Агдику.

– А помнишь, как ты меня искал?

– Конечно, все острова Алеутские облазил, нигде Агдики не было, я уж отчаялся.

– Люди Нератова тоже искали меня повсюду, от Охотска до Лисьих островов, но искали они Гашку, Гликерью, Агдику, о которой никто там не слышал.

– Кто тебя надоумил тогда имя сменить, напомни? – слабым голосом спросил Кусков.

– Купец один знакомый повстречался из Устюга, Прохором звали. Он нас когда-то с Черепановой из Вологды до Тотьмы на своем судне вез. Я его на Камчатке в Петропавловске встретила. У него как раз жена Екатерина умерла, вот он и благословил мне ее документы. Так я и стала другим человеком. Я ему потом помогала с алеутами дела иметь, переводила насчет промысла пушных зверей.

– Все, как и хотел Нератов?

– Да, только не корысти ради, а с благодарностью за доброту его.

– Сказывали мне, что люди купца Нератова, тебя разыскивая, едва сами не погибли, пришлось им отступиться. Я как раз в Иркутске появился, тут он с меня и стал долг править, судом грозил. Хорошо, что господин Баранов принял меня к себе на службу, – вспомнил былое Иван Александрович, – а деньги мне пришлось за тебя отдавать по заемному векселю. Хорошо, помогли люди добрые, дали на продажу шкуры морских котов и бобров. С той коммерции я быстро в гору пошел, долг погасил, потом уж и ты нашлась к радости великой.

– Я на Кадьяке жила, не чаяла уже тебя встретить, вдруг слух прошел, прибыл новый начальный человек и фамилия как у тебя – продолжила воспоминать Екатерина Кускова, – я не долго думая в контору и пришла, будто по делу, гляжу, и вправду ты, возмужал только.

– Я тебя тогда сразу узнал, хоть мне и сказали другое имя. Господь нас соединил все-таки, хвала ему!

– Я молилась всем богам, каких знаю, чтобы увидеть тебя, который помог, сейчас уж не важно. Мы встретились и теперь уже не расстанемся никогда.

– Вся правда, – улыбнулся с постели Кусков, теперь уже не расстанемся.

– Я вот думаю, а почему ты не продолжил торговое дело? – помолчав, спросила супруга.

– Не хотел, мне по душе путешествия, новые земли, народы. Шутка ли сказать, до Калифорнии дошли, столько земли к Российской империи присоединили.

– Почему же ты тогда в Тотьму вернулся?

– Помирать сподручнее на родной земле.

– Типун тебе на язык, живи и ни о чем плохом не думай.

– Я бы рад не думать, так жизнь заставляет.

Конечно, четыреста рублей подати, исчезнувших неизвестно куда нерадением тотемских чиновных людей, тревожили Кускова, еще более тревожили возможные иски насчет недоимки за многие годы, вероятность суда и конфискации имущества. Он, наверное, смог бы заплатить по всем счетам, но ведь это было несправедливо. Деньги доставались ему с огромным трудом и большим риском для жизни. Да и не в русском обычае было отдавать кровно нажитое по первому требованию. Немало купцов знатных в старые годы терпели на правеже лишь бы не лишиться казны по требованию фискальной службы. Некоторые так и умирали в долговой яме, оставляя после себя огромные состояния, которые тотчас пускались по ветру «благодарными» наследниками.

Кускову было, что терять. Одной недвижимости у него по описи больше чем на семьдесят тысяч рублей, Компания должна около шестидесяти тысяч серебром, да ассигнациями семь тысяч обещали выплатить. Набегала очень внушительная сумма. Четыреста рублей были сущим пустяком в этом большом состоянии.

Но ведь есть высший закон о справедливости, и по нему надо бороться за свои кровные вне зависимости от суммы. Это Кусков знал хорошо. Упустишь в одном, найдутся желающие подать другие иски, и так пока не разорят. Уступать нельзя ни в коем случае, лишь бы сердце выдержало.

– Послушай, Иван Александрович, – спросила жена, – а, может, ну ее, эту Тотьму, уедем отсюда хоть в Вологду, хоть в Санкт-Петербурх. У нас же есть подорожная в столицу. Там главная контора Компании, тебя знают, помогут. Там и до государя близко, подадим прошение насчет несправедливостей, своего добьемся.

– Нет, душа моя, не поеду, сил нет, остаюсь тут, на родной пусть и не ласковой земле. Хотелось бы память по себе оставить, как купцы Черепановы или Пановы, но строительство церкви мне не осилить.

– О тебе должны будут помнить по другим делам, – успокоила его жена, – каждому воздастся по заслугам его не сейчас, так потом.

Она помолчала и вдруг сказала:

– Зря мы это все о печальном, надо жить и радоваться!

– Ты права, моя куропатка, – улыбнулся Кусков и нежно погладил ладонь супруги.

Воспитанница Кусковых Надюша Каменская смотрела на Тотьму по-иному. Для нее это был город, где предстояло жить. Поэтому следовало завести знакомства для приятного общения и дружбы. Молодое поколение тотемских мещан проводило досуг почти по деревенской традиции. Для устроения вечерин снимался дом, где и устраивалось нечто среднее между сельскими посиделками и городским весельем. Девушки щеголяли нарядами, парни, кичливо поглядывая друг на друга, стремились произвести впечатление на окружающих.

Теперь в Тотьме главенствовали не купцы, а чиновники. Их дети были заправилами моды и нравов. Важное место занимало священство. Городские приходы процветали, православие год от года набирало силу, и казалось, что нет в империи места, где бы не сидел церковный чин, окормляющий свою неразумную паству.

Надюшу представили соседской девушке из семьи полицейского служителя, та пригласила Каменскую на вечер, где собралась вся «благородная» молодежь Тотьмы. Позвали музыкантов из добровольной пожарной команды, танцевали до полуночи.

Наутро, придя к завтраку, Надюша радостно сообщила опекунам, что познакомилась с молодым человеком, который ей очень понравился, и, судя по всему, имеет весьма серьезные намерения.

– Кто же это? – поинтересовалась Екатерина Прохоровна.

– Сын местного батюшки Захар Титов.

– Как, говоришь, фамилия? – переспросила Кускова.

– Титов, у его отца приход на берегу Сухоны, Успенский.

– А как имя его батюшки? – осторожно поинтересовалась опекунша, хотя ей было уже все ясно.

– Максим Федорович! Я там была на службе, красивый, статный такой батюшка.

– Почему без спросу?

– Я уже взрослая, мне восемнадцать годов еще в то лето минуло, замуж давно пора.

– Ишь, как говорить удумала! – сердито сказала Кускова, – замуж пойдешь по моему велению, потому как мы тебя опекаем.

– А сама-то ты, Екатерина Прохоровна, как замуж выходила, тоже по чьему-то велению?

– Там времена были иные, и опекуны у меня были такие, что не дай Бог, а тебе мы добра желаем.

И тут жена коммерции советника вспомнила, что девушке Агдике сначала тоже желали добра, и было обещано большое приданое. Но сменился опекун, и все пошло по-другому. А виноват во всем оказался Титов, тот самый Максим Федорович. Не будь его, разве ж обозлилась бы на нее Матрена Ивановна, вряд ли. И понесла ребеночка Агдика от Титова, потому как поверила ему. Из-за него же теперь у Екатерины Прохоровны нет своих детей, сидение в кипятке и отвар не прошли даром. Купчиху Черепанову Господь наказал, молитвы были не напрасны, а вот Максим Федорович процветает, Богу служит, грешник заклятый, и все ему простилось.

«И вот опять эти Титовы на пути, – подумала Кускова, – значит, жди подвоха».

– Вот что, душечка, – сказала Надюше, – послушай мой тебе запрет. Батюшку твоего кавалера Иван Александрович с молодых лет знает, нехороший он человек. Яблоко от яблони недалеко падает. Если он узнает о твоих делах, расстроится, а нам его беречь надобно. Обещай никаких дел с Титовым не водить!

– Так сын за отца не ответчик, – пробовала было возразить Надюша.

– Нет, не бывать тому, – сказала, как отрезала, Кускова.

– Воля ваша, – опустила глаза воспитанница, вы мне дурного не посоветуете.

Коммерции советник Иван Александрович Кусков скончался 18 октября 1823 года. Запись об этом внесли в метрику Тотемского Богоявленского собора, а похоронили бывшего управляющего Российской крепостью в Калифорнии в Тотьме, в Спасо-Суморине монастыре. Не выдержало сердце. Еще утром он разговаривал с семьей, а в обед отошел в мир иной.

Похоронили Ивана Александровича в Спасо-Суморине монастыре у стены, в одном ряду с лучшими людьми Тотьмы. Вдова распорядилась все устроить по высшему разряду, денег не пожалела.

Вскоре умер и Максим Титов, отслужил литургию, присел на лавочку отдохнуть и скончался.

Екатерина Прохоровна по истечении трех лет траура вышла замуж за вдовца, коротать дни в старости в одиночку безрадостно, вдвоем то будет сподручнее. Надюшу Каменскую она определила замуж за хорошего человека, дала достойное приданое. Молодые почти сразу же уехали из Тотьмы.

Через двадцать пять лет жизнью Ивана Кускова заинтересовался учитель-краевед Евгений Васильевич Кичин. Он объездил разные места в Кадниковском и Тотемском уездах, сообщал читателям о всяких древностях и народных приметах. Кичин первый написал о Кускове большую статью и напечатал ее в 1848 году не где-нибудь, а в «Вологодских губернских ведомостях», сохранив для потомков сведения о знаменитом тотемском уроженце. Интересовался Евгений Кичин судьбой жены и воспитанницы Кускова, но ничего найти не сумел.

Окончив свой земной путь, душа алеутки Агдики снова вселилась в куропатку и теперь порхает где-то на просторах северных морей, ведь души, как известно, бессмертны.