Максим Титов вернулся в Тотьму в середине марта. Лихо подкатил к воротам Черепановких палат, громко постучал:

– Отворяй, Мирон, поскорее!

– Слышу, слышу, – ворчливо ответил привратник, – не терпится, чай, Матрену Ивановну повидать.

– Отчего же только Матрену Ивановну? – спросил Максим, услышав сквозь скрип отворяемых ворот последнюю фразу привратника. – Я всех рад видеть, всем и каждому из Сольвычегодска гостинца везу, даже тебе, Мирон, – хотя ты вряд ли заслуживаешь.

– Ой, спасибо, добрый человек, – закудахтал привратник, приятно-то как, гостинец. А какой, открой тайну поскорее, мочи нет?

– Кушак шелковый!

– Премного благодарен, давно хотел новую опояску приобресть, да все недосуг, тут у нас, Максим Федорович, дела ох какие творились.

– Что еще за дела?

– Так барыня тебе сама расскажет.

Максим Титов прошел в к себе, Мирон принес следом вещи, получил в подарок кушак и с поклоном отправился восвояси.

Максим разложил другие гостинцы, Ваньке Кускову – огромный зуб какого-то древнего животного, найденный на берегу реки Двины. Ванька очень ценил необычные находки и держал у себя дома в чулане немало диковинных вещей.

Няньке Максим привез отрез материи, женщины сами знают, что из него пошить, Матрене Ивановне – икону строгановского письма, барыня очень ценила образа работы строгановских мастеров. Он специально искал его в Сольвычегодске, знал, что подарок будет принят с благодарностью. Ну и наконец Агдике – парчовый с кистями плат. Вещь дорогая, хоть и сделана по старой моде, зато красоты необыкновенной. Наверное, она тоже обрадуется подарку.

Максим подошел к комнате, где жила Агдика, дернул за дверную ручку. Дверь была заперта. «Наверное, она у барыни», – подумал Титов и поспешил в то крыло дома, где жила Матрена Ивановна.

По дороге ему встретилась старая нянька.

– Явился не запылился, молодец – красавец, – сказала она, – куда путь держишь?

– К Матрене Ивановне, доложить, что вернулся из отпуска и готов служить дальше.

– Обожди, барыня тебя сейчас не примет, она занята.

– Чем же?

– Привезли из Вологды листы с модными рисунками, изволит смотреть. Листы не простые, из самого Парижу доставлены одной французской швее, та Матрене Ивановне переслала, чтобы выбрала себе что-нибудь на весну, прошлогодние-то фасоны устарели.

– Как же она узнала про барыню?

– Так будучи в Вологде Матрена Ивановна у нее себе и Гашке платья заказывала, али ты не помнишь, какое у Гашки платье?

– Помню, как у маркизы.

– Вот то-то и оно. А теперь моды сменились и мадама новые образцы прислала.

– Ты, пойди, старая, доложи, что я приехал, Матрена Ивановна, полагаю, обрадуется. Кстати, а где Гликерья, что-то ее нет у себя?

– Уже побывал? Раньше чем у барыни! Смотри, Максим Федорович, как бы не опростоволоситься тебе.

– А что в том, что я зашел к Агдике? Я ей гостинца привез, как и всем, и Матрене Ивановне, и тебе, и Ваньке Кускову, и даже Мирону. Так где она, у барыни?

– Не скажу, не велено, Матрена Ивановна, коли захочет, сама тебе скажет.

– С ней что-то приключилось? – с тревогой спросил Титов.

– Не спрашивай, не велено говорить, – покачала головой нянька, – только я тебе вот что по секрету открою, нет ее в доме.

– Как нет? – побледнев, выдохнул Максим, – куда же девалась?

– Не знаем, может уж и в Тотьме нет.

– Сбежала что ли?

– Не пытай, Максим Федорович, не скажу, не велено.

Сердце у Титова заклокотало в груди.

«Где же она может быть? Надо идти к Черепановой, узнавать».

Он и подумать не мог, что барыня была главным виновником всех неприятностей бедной алеутской девушки.

– Спроси, когда же Матрена Ивановна меня примут с докладом?

– Спрошу, а пока ступай на кухню, поешь, отдохни с дороги, поспи часок-другой, там, глядишь, барыня закончит дела и с тобой найдет время поговорить, думаю, ближе к ночи будет сподручнее.

Как не пытался выведать Максим Титов, что случилось с Агдикой, не мог. Все домочадцы черепановских палат молчали, словно в рот воды набравши. Предаться послеобеденной дреме он тоже не мог, думы не давали уснуть. Наконец, уже вечером в двери постучала старая нянька:

– Иди, соколик, Матрена Ивановна к себе зовут.

Максим пошел в покои купчихи. Та приняла его в модном французском платье, холодно кивнула в ответ на приветствие, но сесть не предложила.

– Ну как съездил-отдохнул? – спросила она, смерив приказчика долгим насмешливым взглядом.

– Все хорошо, проведал отца и мать, отец кланяться вам приказал, зело доволен он новым контрахтом на пятиглавие и от сердца благодарит вас за доброту.

– Я рада, что у тебя все благополучно, – ответила купчиха, – а вот мы похвастаться этим не можем, все извелись от горя.

– Что-то случилось с Агдикой?

– Что-то случилось? – передразнивая Максима, повторила Черепанова, – он не знает, что случилось!

– Не знаю, матушка, в ум не приходит. Никто мне ничего не рассказывает, знаю только, что Агдики нет в доме, а что с ней, молчат дворовые.

– Говорить не велено, вот и молчат, – с надрывом в голосе сказала Матрена Ивановна.

– Отчего же? – недоуменно спросил Титов.

– Скажи мне, Максим Федорович, – вдруг переменила разговор купчиха, – я тебе нравлюсь?

– Да, матушка, красивее тебя во всей Тотьме не сыскать.

– Ой ли?

– Клянусь святыми мощами моего покровителя.

Максима, тотемского прозорливца.

– Значит, я тебе нравлюсь? – вопросительно повторила Черепанова.

– Очень, – ответил Титов.

– А вот так еще больше нравлюсь?

Купчиха достала кисейный «помпадур» Агдики и ловко повязала его вокруг талии.

Максим застыл в недоумении. Неужели она узнала о его отношениях с девушкой, почему отняла у нее «помпадур», что значит «а вот так»?

– Я не возьму в толк, матушка, что ты такое себе придумала, почто напередник служаночий надела?

– А я тебе скажу, зачем, коли ты служанку предпочел госпоже, неблагодарный мужик!

– Помилуй Бог, напраслина это!

– А то, что она понесла от тебя – это тоже напраслина?

– Да, – неуверенно сказал Титов.

– Нянька, где ты? – закричала Черепанова.

– Тут я, Матрена Ивановна.

– Расскажи-ка, что ты в бане с Гашкой косоглазой делала?

– Я, барыня, грех великий взяла на душу, сначала распарила ее кипятком, а потом зельем напоила. На другой день у нее выкидыш случился.

– Что скажешь, Максим Федорович? Твоих рук дело? – торжествующе произнесла Черепанова.

– Я не знаю, – пробормотал приказчик, – я и не помню уже, что оно и как, может, выпивши был.

– То-то и оно, что сказать нечего. На, забери себе на память.

Она сняла «помпадур», скомкала и бросила в лицо Максиму Титову.

Тот стоял ни жив ни мертв, в голове его все перепуталось, смешалось и только одна мысль довлела над сознанием:

«Сейчас порвет контрахт и прогонит прочь».

Думал ли он в этот миг о судьбе несчастной Агдики? Вряд ли, ей уже не помочь, хоть он и знал только, что ее нет больше в черепановском доме.

– Поди прочь, – властно сказала Черепанова, – завтра я скажу свою волю.

Максим Титов, опустив плечи, поплелся к себе, упал, не раздеваясь, на кровать и долго неподвижно лежал, пока не уснул.

– Нянька, подбери это, – Черепанова указала на лежащий на полу скомканный «помрадур», – и сожги.

– А нельзя ли мне себе забрать, уж больно красивая вещица? – спросила нянька.

– Нельзя, я на тебя глядеть буду и Гашку вспоминать! Сказала в печь, и все, выполняй.

Нянька поклонилась, забрала «помпадур» и тоже пошла прочь. На другой день она вместо того, чтобы сжечь модную французскую вещицу, как на то был приказ, спрятала ее подальше в своих тряпицах.

Вскоре «помпадур» тоже покинул черепановский дом, уехал в деревню, украшать сарафан племянницы старой няньки. Прошло немного времени, и вся деревня переняла новую моду, потом волость и дальше. За неимением кисеи передники стали делать из тонкого льна и украшать вышивкой на свой деревенский манер.

Пройдет сто лет, и никто уже не сможет вспомнить, откуда тотемские крестьянки позаимствовали новый предмет своего костюма.

Покуражившись над Максимом, Черпанова милостиво простила парня, допустила до своего тела и настрого приказала обо всем молчать. Титов с охотой согласился. Ему даже полегчало от того, что нет больше алеутской красавицы, которой он принес столько неприятностей, ненарочно, невольно, но все-таки. В тот день он окончательно стал расчетливым и циничным приказчиком.

Ванька Кусков отчего-то избегал встреч с Максимом, куда делась былая дружба?

От посторонних людей Титов узнал, что Черепанова продала Агдику купцу Нератову, который забрал ее с собой в поход к океану. Люди шептались, что выложил Нератов за алеутку огромные деньги и неспроста. Говорят, обещала Гашка привести купца в такие места, где он враз добудет столько пушнины, что покроет все расходы с большой лихвой.

Про роль Ваньки Кускова в этой сделке Титов так и не узнал, да и не от кого было. Сам Кусков никому не говорил ни про заемное письмо, ни про кондиции относительно освобождения Агдики.

Наступила весна 1781 года. Зашевелились людишки на строительстве. Приехал Федор Титов с артелью мастеров. За лето они возвели все пять барабанов новой церкви, поставили купола и кресты. Храм засиял во всем великолепии.

Оставалось немного, поднять колоколенку и все, церковь готова к отделке. Но тут снова вмешалась Черепанова:

– Не хочу, – сказала, – колокольню, как у купцов Пановых, тех, что заполучили рисунки узорчатых клейм, составленных первоначально для «зеленской» церкви. Хочу, чтобы лучше, чем у них было.

Купчиха хотела колокольню огромных размеров, чтобы издали было видно.

Федор Титов печалился, что выходит не по его задумкам, говорил, что такая колокольня испортит весь вид храма. Купчиха Черепанова в конце концов осерчала и прогнала артель Титова прочь. Максим остался у нее в приказчиках. Титов старший расстроился, что сын покинул артель, но возражать не стал, одно дело строительство, совсем другое – управлять хозяйством. Как говорится: «сын-то мой, но ум у него свой».

Достраивали церковь еще долгих семь лет, уже другие делали внутреннюю отделку, иконостас. Работа мелкая, но очень хлопотная. Колокольня, венец работы, так и осталась в проектах. Освятили церковь во имя Живоначальной Троицы в 1788 году.

Между тем, дела у Черепановой шли все хуже и хуже. Доходов как таковых не было, поскольку никакой торговли не велось, а расходы Матрена Ивановна снижать не хотела. В итоге случилась денежная скудость. На отделку церкви уже собирали по крохам. Какое уж тут строительство колокольни!

В 1783 году приключилось еще несчастье: откуда ни возьмись возник старый долг, еще Степана Черепанова, купцу Акишеву. Не много ни мало с процентами и пеней 744 рубля набежало. Откуда чего взялось, не понятно. Но в наличии все документы. Из Тотемского магистрата приходили к Черепановой взыскивать, а что с нее теперь брать? Все деньги, какие были, волею покойного Степана Черепанова на церковное строение пошли, и не хватило. Крыша у нее не покрыта, церковного благолепия нет и в помине. Нечем по долгам Степана Яковлевича платить. Жене он ничего не оставил, брат Василий помер, а все, что было, вот оно, в церковных стенах. Конечно, есть еще дом купеческий, ценою в сто рублев, но продажа его дела не решает. Так и отступился Акишев, благо деньги у него были не последние.

Зато Максим быстро пошел в гору. Ходили слухи, что черепановские деньги обогатили приказчика. Титов потихоньку стал подыскивать себе подходящую партию для женитьбы. Матрена Ивановна, после сорока начала быстро стареть: осунулась, иссохла и уже тяготила приказчика. Вскоре образовалась и партия, дочь тотемского священника.

Расставание с Черепановой было недолгим. Матрена Ивановна плакала, взывала к совести Титова, но тот был равнодушен. К чему это все, теперь у него будет настоящая семья.

Вскоре после свадьбы тесть добился, чтобы Максима рукоположили во диаконы, а там и до иерейского чина оказалось недалече. С тех времен Титовы в Тотьме умножились, а кое-кто до сих пор служит в церкви, забыв, какой блудник стоял у основания рода.

Через год после отъезда купца Нератова пришло известие, что алеутская девка сбежала от него, не стерпев домогательств артельщиков. Лишь только дошли зверобои до ее родных островов, как исчезла Агдика. Искали ее долго и без толку. Нератов особенно не расстроился, кабальный договор, подписанный Кусковым, был в силе.

Ванька всей душой рвался в Сибирь и в 1786 году, лишь только исполнилось ему двадцать два года, пристал к артели зверодобытчиков и уехал из Тотьмы.

Спустя год его видели в Иркутске, где он пытался организовать поход к Алеутским островам, но ввиду отсутствия средств не сумел.

В 1790 году вместе с другим купцом, Александром Барановым, Иван Кусков наконец-то отправился к берегам Америки. Его жалованье, по кабальному договору пошло на покрытие долга перед купцом Нератовым, сто рублей в год. Но Кускова это нисколько не печалило. Он везде искал свою Агдику.

Иван неуклонно продвигался все дальше на восток: он был управляющим на острове Кадьяк, потом провел несколько лет в Ново-Архангельске на ответственных должностях в Российско-Американской компании, а в 1812 году основал в далекой южной Калифорнии Российскую крепость, названную местными индейцами коротко – Росс, которой и управлял до самого выхода в отставку в 1821 г. в чине коммерции советника с большой золотой медалью «За усердие».

В 1815 году художник, живший на фактории, получил заказ на парный портрет управляющего Русской крепостью Ивана Александровича Кускова и его жены Екатерины Прохоровны, красивой черноволосой женщины с раскосыми глазами, выдающими в ней алеутскую кровь. Откуда она пришла в жизнь Ивана Кускова, никто не знал. Жили они дружно, правда своих детей у них не было.

В 1821 году коммерции советник Кусков вышел в отставку и стал собираться на родину в Тотьму, где о нем давно забыли и думать. Екатерина Прохоровна ехать не хотела, отговаривала мужа, но бесполезно, Кусков был тверд в своем желании увидеть родной город.

По дороге они останавливались в Иркутске, где оставили у родственников, перебравшихся в Сибирь из Тотьмы, много вещей, в том числе и свои портреты из Америки. На этом настояла Екатерина Кускова. Она не хотела, чтобы эти портреты попали в Тотьму, особенно ее собственный.

Художник, стараясь польстить заказчику, изобразил жену Кускова гораздо моложе ее лет, такой, какой она была в свои тридцать. Почему-то Екатерина Прохоровна не желала, чтобы кто-то в Тотьме увидел ее молодой, возможно опасалась быть узнанной.

– Жизнь моя – это путь на восток, – говорил жене Иван Кусков, – пройдена вся дорога до конца, и далее уж нельзя, там владения испанцев и зловредных англичан. Теперь еду назад на родину, в Тотьму, хочу последние дни провести там.

Екатерина Кускова молчала, она знала, что перечить мужу, перед которым сдавались даже вожди кровожадных индейцев, бесполезно, и, вопреки своему желанию, отправилась вместе с Иваном Александровичем на его далекую родину в Тотьму.