Рождество и новый 1781 год тотьмичи встретили весело. В городе водились деньги, полученные на меховом промысле в Сибири, на Камчатке и на островах Бобрового моря[49]. Купцы-воротилы торговали привезенными из Китая товарами, занимались строительством, благотворили, вели широкую и раздольную жизнь. Вокруг купеческих капиталов кормился, почитай, весь город. Одни поступали в услужение, другие заключали подряды на работы, третьи становились компаньонами или просто собутыльниками. Каждый имел себе занятие по вкусу и способностям.

Но даже самые успешные жители города, кроме купцов, конечно, завидовали Максиму Титову. Так хорошо устроился парень: швец и жнец, и на дуде игрец. Конечно, все понимали к чему эта сальная поговорка, но обсуждать причуды одной из самых богатых жительниц Тотьмы Матрены Ивановны Черепановой никто не решался.

После святок купеческая вдова вызвала к себе приказчика.

– Скажи мне, Максим Федорович, – Черепанова подбирала слова с хитрецой в голосе, – говорят, Пановы переплюнуть нас хотят, вон какую громадину строят. Похваляются, что лучше церкви, чем них, ни у кого не будет. Это обидно нам слушать.

– Матушка Матрена Ивановна, все так и есть, чистая правда. Рисунки клейм работы батюшки моего каким-то неведомым образом у них очутились, добавили чуть-чуть завитков, и вот тебе новый узор, а основа-то нами придумана, вот где обида великая. К тому же церковь у них о пяти куполах будет, и колокольня выше всех в городе, а у нас что, одна главка, да колоколенка впритык.

– А ежели нам что изменить и тоже церковь о пяти главах сделать?

– Я про то ничего сказать не могу, отец у меня мастер, не я.

– Так езжай к отцу, пусть свое слово скажет и ежели надо, в контрахт изменения внесем.

– Дозволь, матушка, после Крещения съездить?

– А что так? Дела неминучие или еще какая причина нашлась?

Черепанова строго посмотрела на приказчика.

– Да Ваньке Кускову обещал в одном деле подсобить, – смутился Максим, – ему одному не справиться.

– Что за дело?

– Делает он купцу Нератову для сибирского пушного промысла карту, совету спрашивал уже не единожды, чертежи он чертить не горазд пока, учится только.

– А с чего карту делаете, уж не со Степана ли Яковлевича планов? – подозрительно спросила Матрена Ивановна.

– Что ты, матушка, у Нератова свои чертежи, только за ветхостью видно плохо, вот Ванька и советуется: ум хорошо, а два лучше.

– Ладно, голова мудреная, – улыбнулась купчиха, – быть по-твоему, поезжай после Крещения, даю тебе сроку две недели, управишься?

– Постараюсь, матушка!

– Смотри, а то я тосковать начну!

Матрена Ивановна поежилась, словно в истоме, и знаком отпустила приказчика.

В тот же вечер, как домочадцы улеглись спать, Максим Титов пришел к Агдике. Она уже приготовилась ко сну, сидела на кровати в одной исподней рубахе и о чем-то думала.

– Это я, куропатка! – ласково сказал Максим, он любил называть девушку русским переводом ее алеутского имени.

– Я жду тебя!

Максим скинул кафтан, сапоги, стянул порты.

– Обожди, я хочу сказать важное.

– Говори.

– Агдика имдагил[50], – шепотом произнесла девушка.

– Агдика самая лучшая, – ответил Максим и поцеловал ее в губы.

– Я тебе говорю, что у Агдики, наверное, будет ребенок.

– Ты что?

Максим отпрянул в сторону.

– Как уже? Так быстро?

– Это хорошо, что будет ребенок, это радость, всем свойственникам радость!

– Не думаю, что всем, – задумчиво ответил Максим, – Матрена Ивановна точно не обрадуется, будет пытать, от кого ребенок.

– Так мы скажем, что от меня, от младшей жены.

– Да ты что, сдурела, она же разорвет тебя на части и меня заодно.

– Почему?

– У нас не принято иметь две жены, Бог не велит.

– Не понимаю!

– Ну ты же крещеная, по монастырям ездила, должна понимать. У мужа всего одна жена, так сказал Господь.

– А как же я? – растерялась Агдика.

– Не знаю.

– Я думала, что я тоже твоя жена, как и барыня.

– Нет у меня никаких жен, и ты, и Матрена Ивановна – это другое, понимаешь, полюбовницы, не жены. Жена – это когда в церкви венчаны, а если нет, то полюбовница.

– Пойдем завтра в церковь, раз так, будет у тебя одна жена – Агдика.

– Матрена Ивановна не разрешит мне на тебе жениться.

– Почему?

– Потому, – устало сказал Максим, – ты все прекрасно понимаешь.

– Илимин алагахт,[51] – прошептала Агика.

Напрасно, он оделся и вышел из комнаты. Настроение Титова было испорчено. «Матрена Ивановна узнает, что Агдика понесла, разгневается! На кого подумает: на Мирона, меня или Ваньку Кускова? Мирона сразу отринет, Агдика его не жалует, кто остается? Кто ближе всех к Агдике? То-то и оно!»

И тут Максим Титов понял, что это конец всем его планам. Он будет безжалостно изгнан из дома Черепановых, контракт на постройку церкви с артелью его отца расторгнут, и останется Титов младший, как и прежде, на подхвате. Тотемские будут вслед смеяться и пальцем показывать, придется уезжать, искать работу в иных местах. Это не просто, в других городах свои артели работают, и денег на строительство не столько, как в Тотьме.

Он долго не мог уснуть. Агдика спутала все расчеты на будущее.

«Может, Ванька Кусков поможет, возьмет на себя грех, – размышлял про себя Титов, – а что, девушка ему нравится, это видно, он ее и подпорченную примет. Невелик грешок, коль у девки был дружок. Надо с ним поговорить» – решил Максим и успокоившись отошел ко сну.

Старая нянька крадучись зашла в опочивальню Матрены Ивановны. Купчиха любила поспать, и беспокоить ее раньше десяти утра было опасно.

– Что тебе? Не видишь, я еще сплю, позови лучше Гашку, пусть меня оденет и причешет.

– Обожди, матушка, ее звать, я тебе что-то сказать хочу наедине.

– Важное?

– Это как решишь.

– Говори.

– Гашка-то наша с Максимом Федоровичем слюбилась.

– Как?

Матрена Ивановна подпрыгнула на постели.

– А вот так, я не теперь еще заметила, как он к ней по ночам в светелку ходит. Оглянется по сторонам и стук-стук в двери. Она тихонечко: «Кто там?» А он: «Это я, перепелочка». Она его и впускает. А один раз двери закрыли неплотно, я все и увидала.

– Врешь, старая, запорю, коли лжу сказала!

– Я, Матрена Ивановна, тебе, чай, не чужая, ты моим молоком вскормлена и мною выращена. Мне врать ни к чему, говорю, что видела.

Нянька перекрестилась.

– Ну ладно, не сердись, говори, не томи.

– Так вот, – старуха присела на кончик кровати, – рассказываю.

Встречает она его в самолучшем платье, которое ты ей в Вологде пошила с этим, как его, напередником.

– «Помпадуром», что ли?

– Ну да, с ним. Стоит перед Максимом, выхорашивается, подол у напередника приподнимет, личико свое прикроет так, что одни глаза блестят, глядит на него сквозь кисею и пританцовывает. А он ей всякие слова ласковые говорит, потом бант на поясе развяжет, и давай корсет снимать…

– Все, хватит, – отрезала Матрена Ивановна, – не хочу это слушать.

Она помолчала, глядя на няньку, и вдруг спросила тихим голосом:

– И давно это у них?

– Так еще до Рождества заприметила, таится Максим Федорович, но от меня в этом дому тайны нет.

– Убью дрянь! – решительно сказала Матрена Ивановна.

– Поспешай медленно, – ответила нянька, – Максим-то Федорович днями домой едет, виду не показывай, отпусти его с миром и контрахт новой подпиши, да задаток дай, от тебя не убудет. А как уедет он, косоглазую бери в оборот и волею своей накажи как следует, чтобы впредь неповадно было блудить. А еще лучше, наказавши с глаз долой убери. Крепость на нее составь и продай в Вологду али еще куда, пусть там господ развлекает.

– Дело говоришь, старая, только продавать я ее не стану, – Матрена Ивановна сузила глаза, – я ее со свету сживу, сделаю так, что сама будет смерти просить.

– Ну уж ты, милая, не лютуй, смертоубийство – грех тяжкий, послушай меня, удали ее с глаз долой, пока Максим Федорович в отъезде, а чтобы времени хватило, отпусти его наподольше, ну хоть до середины марта, пусть дома погостит, отдохнет от работ.

– А я как же? Я же буду сохнуть от тоски по нему?

– Вот и правильно, любви без страдания не бывает, приедет, свое возьмешь с лихвой.

В конце января Максим Титов, накупив подарков, отправился домой в Сольвычегодский уезд. Дорога неближняя. Купчиха дала ему лошадь из конюшни, хотела благословить еще возок с кучером, да он отказался, взял сани расписные из луба, легкие, как пушинка. Конь такие несет и не чувствует.

Провожать приказчика вышли все домочадцы. Матрена Ивановна надела лучшее платье, сверху накинула парчовую шубку с меховой отрочкой. Агдика, наоборот, пришла в обычном кубовом сарафане с витой опояской и душегрее[52].

Максим был в модном камзоле, на плечах медвежья шуба, чтобы не замерзнуть в дороге. За две недели сборов Титов так и не сказал Ваньке Кускову, что Агдика ждет ребенка и не попросил помочь в этом деле. Что он себе думал, не известно, может, надеялся, что все решится само собой?

На следующее утро после отъезда Максима в комнату к Агдике пришел Мирон.

– Пойдешь со мной.

– Куда?

– Барыня приказала, отведу куда следует.

– Обожди, сейчас оденусь.

– Велено вести тебя в одной рубахе.

– В исподнем нельзя, стыдно.

– Ничего не стыдно, поживее давай!

Мирон отвел Агдику в подклет дома, велел поднять подол и сесть на скамью с дырой посередине. Она послушно выполнила приказание. Мирон пододвинул еще одну скамейку, поменьше, потом ушел и через минуту принес большую дубовую колоду с отверстиями внутри. Колода имела две части, скрепленные железными стяжками. Привратник снял стяжки и одну часть колоды положил на скамью поменьше.

– Ноги клади сюда.

– Мне и так удобно!

– Запорю! – Мирон злобно замахнулся на девушку.

Агдика вытянула ноги, запястья оказались в приямках в нижней части колоды.

– Руки клади в другие приямки, – приказал мучитель.

Девушка обреченно нагнулась и положила запястья рук, куда велел привратник.

– Вот и славно, – осклабился Мирон, – закрываем теремок на замок.

Он поднял верхнюю часть колоды, соединил концы и закрепил их железными обручами. Агдика оказалась в неволе.

– Жрать будешь с руки, ходить в дыру, поняла?

– За что меня так?

– За все хорошее!

Мирон щелкнул засовами и оставил несчастную в полной темноте в компании шуршащих соломой грызунов.

– Ну что, все сделал, как приказано было? – спросила Мирона Матрена Ивановна.

– Все, как приказали, так и сделал. Посадил в колоду, пусть посидит, подумает.

– Твое дело исполнять, а не разговаривать, – цыкнула на привратника Черепанова, – ревела чертовка косоглазая?

– Нет, все спрашивала, за что ей наказание?

– И не догадалась?

– Откуда ж ей знать, чем барыню прогневала?

– Ступай, держать девку три дня на хлебе и воде, потом я сама поговорю с ней.

На следующий день Черепанова не вытерпела, спустилась в подклет, велела зажечь свечи, чтобы посмотреть на страдания соперницы. В подклете было не как на улице, но тоже холодновато. Агдика сидела простоволосая, зажатая в колодку. На плечи ей накинули овчину, чтобы не замерзла до смерти.

– Знаешь ли ты, за что тебя Бог покарал? – спросила Матрена Ивановна.

– Нет, барыня, мне сие неведомо.

– А с кем ты блудила многажды, пользуясь моей добротой и лаской?

– Ни с кем, барыня.

– А разве не ты вертелась перед Максимом Федоровичем, блудница?

– Он мой муж.

– Что?

– У нас так заведено, если девушка хочет замуж, она танцует перед женихом. Если он согласен, то он берет ее, и на утро она уже его жена. Так было всегда.

– Вот как! – всплеснула руками купчиха, – ловка, потаскуха, враз оженила парня. А ты его самого спросила?

– Да, он сказал, что любит меня.

Матрена Ивановна рассвирепела и выбежала из подклета.

– Держать в колоде, пока не поумнеет. И смотрите – не уморите, хочу видеть, как она мучиться будет.

Мирон поклонился хозяйке:

– Будет исполнено.

Через неделю Черепанова распорядилась снять с Агдики колоду, снарядить ее на тяжелые работы по дому, кормить и спать давать мало. Из горницы жить перевести на двор, поближе к скотине. Если будет в чем-то виниться, докладывать незамедлительно.

Но Агдика ни в чем не винилась. Она просто не понимала, за что ей такие муки. Как назло, у девушки началась тошнота. Учует свежий помет и сразу рвет ее с силой, как будто на изнанку выворачивает.

Первой это заметила нянька.

– Матушка Матрена Ивановна, а дрянь-то, похоже, на сносях.

– С чего ты взяла? – ревниво сказала купчиха.

– По всему видать, тошнота у нее, это верный знак.

– Ты хочешь сказать, что она понесла от Максима?

– От кого же еще, всяко не от Мирона.

– Раз так, выдам-ка я ее за него замуж.

– За кого?

– За Мирона, назло ему.

– Господь с тобой, матушка, Максим вернется, убьет парня.

– А вот и посмотрим.

Привратник Мирон тотчас же был вызван к хозяйке и получил заманчивое предложение взять в жены девку Гликерью.

– Не погуби, матушка, – взмолился привратник, – я бы всей душой, но страшуся.

– Не Максима ли Федоровича?

– Его, сокола, и дружков его, Ваньку Кускова со товарищи, зарежут меня, и дело с концом.

– Так ты брать Гашку в жены не хочешь?

– Помилуй Бог, барыня, мне моя жизнь дорога.

– Ну как знаешь, было бы предложено.

Через пару дней после этого разговора по Тотьме поползли слухи, что Матрена Черепанова хочет продать свою холопку, алеутку Гашку.

Вот дела, дивились жители Тотьмы, живой человек ведь, по-нашему говорит, а ее хотят, как скотину, продать.

Тотемский уезд никогда не видал крепостного права, и жители представить себе не могли, как это можно торговать людьми.

«Будет какой-нибудь купец проездом, ему и продам Гашку» – решила Черепанова. Ей изрядно надоели людские пересуды, но понять, что Агдика тоже имеет право на счастье, она не могла и не хотела.