Ванька Кусков узнал о намерении Черепановой продать Агдику от знакомых. Его возмущению не было предела. Он немедленно побежал домой к купчихе, стал барабанить кулаком воротам, забыв впопыхах, что рядом есть калитка.

– Чего ломишься? – крикнул ему Мирон.

– Открывай, к госпоже Черепановой по важному делу.

– Кускова Ваньку пущать не велено.

– С какой стати?

– Барыня сказала: «Не велено». Наше дело – исполнять.

– Мирон, будь человеком, скажи мне, как она?

– Барыня? Серчает!

– Да нет, Агдика как?

– Гашка-то? А чо с ней сделается, неделю сидела в подклете в колоде, ума-разума набиралась, сейчас на скотний двор определена, работу грязную исполнять. Нечего даром хозяйский хлеб жрать.

– Ты скажи мне, Мирон, что случилось?

– А я почем знаю?

– Не ври, знаешь ведь, говори, а то хуже будет!

– Барыня сказала, ежели придет Кусков и начнет буянить, посылать за полицией.

– Не надо полиции, ты мне просто скажи, что случилось, и я уйду.

– Деньги есть?

– Сколько надо?

– А сколько тебе за девку алеутскую не жалко?

– Ничего не жалко!

– Ну тогда давай полтину денег.

– У меня нет столько.

– А сколько есть?

– Пятиалтынный!

– Подсовывай в щель под калиткой.

Ванька развязал тряпицу, достал отложенную на всякий случай пятнадцатикопеечную серебряную монету и сунул ее Мирону.

– На, лиходей, подавись!

– За обиду взыщу! – подал из калитки голос привратник.

– Не скажешь, подкараулю и кровь пущу, – угрожающе заявил Кусков, – ты меня знаешь.

– Ладно, – сразу струсил Мирон, – расскажу, так и быть. Гашка с Максимом снюхалась и понесла от него. Барыня узнала, прогневалась и, пока Максим в отъезде, решила Гашку продать.

– Вот оно что. А за сколько?

– Мне про то неведомо.

– А кому ведомо?

– Матрене Ивановне, однако.

– Как узнать?

– Это дело не мое, ты спросил, я сказал, что знаю, а теперь проваливай, иначе свистеть начну.

По свистку дворника или привратника полицейским чинам надлежало немедленно прибыть на место, чтобы принять меры против злодейства. Дворовые служители были важными осведомителями, и если что, свидетелями и понятыми в случае совершения преступления. К их сигналам в полиции относились с вниманием.

Кусков побежал назад в город. Он не знал, что ему делать. Застывшая на морозе Тотьма с седыми дымами из печных труб и инеем на деревьях взирала на парня из окон домов, словно бы размышляя: «Ну что, Ванька, слабо спасти алеутскую девку?»

Ноги несли Кускова прямо к дому купца Алексея Петровича Нератова, которому он помогал готовиться к экспедиции в Сибирь, обновлял карты. Нератов обещал взять его с собой на пушной промысел. Грамотный парень был нужен ему в этом ответственном деле. Ванька понимал это и всячески старался быть полезным.

Купец изволил пить чай, когда Кусков постучал в двери.

– Садись, Ванюшка, отведай чайку доброго, что какой взъерошенный, не угорел, чай?

– Дело у меня к вам, Алексей Петрович.

– Какое еще дело?

– Важное, судьба человека решается.

– Твоя, что ли?

– Может, и моя.

– Тогда говори, помочь хорошему человеку – это дело Божье.

– Слыхали вы, что Матрена Черепанова удумала?

– Не слыхал, окромя того, что церкву строит.

– Девка у нее во дворе живет, алеутка, Агдика зовут, по нашему Гликерья. Ее покойный Степан Черепанов ребенком привез, она говорит, будто дочь ему незаконнорожденная, но я точно не знаю.

– Так что с того?

– А то, что осерчала на Агдику Матрена Черепанова и хочет ее продать, словно скотину.

– Она ей что, холопка?

– Я не знаю, но она в ее полной власти.

– Тебе-то что за дело?

– Есть дело, – Ванька Кусков покраснел.

Это не осталось незамеченным.

– Понимаю, – сказал Нератов, – но как тебе помочь?

– Выкупи девку у Черепановой, Алексей Петрович, а уж я, будь уверен, отработаю.

– Вот оно как? И кабальную запись подпишешь, коли так?

– Все, что надо подпишу, только спаси девку!

– Хм, – крякнул Нератов, – видать сильно она тебя зацепила, как на такое идешь.

– Сильно, Алексей Петрович, мочи нет.

– Хочешь жениться на ней?

– Возрастом пока не вышел, средств не имею, но как подрасту и заработаю денег – обязательно женюсь.

– Ну что, похвальное намерение, а что тебе, русских-то девок не хватает?

– Так и эта наполовину русская, мне с ней дюже как интересно!

– Все ясно с тобой, – усмехнулся Нератов, в жизни которого было столько женщин, что в пору заводить гарем.

Купецкое дело такое, на каждом новом месте своя невенчанная «жена». Дома купцы годами не живали, все по дальним землям, там больше всего прибытку в торговых делах бывало. Не все же соляными трубами владели, чтобы денежки прямо тут, дома в Тотьме, из-под земли текли.

– А сколько просит Черепанова за алеутскую девку?

– Мне неведомо, они меня на порог не пущают, привратник даже калитку не открыл, через дверь говорили.

– Ну ладно, Ванюша, я подумаю, как твоему делу помочь.

– Век буду благодарен, Алексей Петрович!

Старая нянька нашла Агдику в хлеву, где та обряжала[53] скотину.

– Поди сюда, чумазая.

Девушка молча подошла.

– Пошли, барыня приказала тебя отмыть, скоро смотреть придут.

– Кто?

– Новые хозяева.

– Что еще за хозяева?

– Продает тебя Матрена Ивановна, надоела ты ей, бестолковая раба, доброты не понимаешь, ведешь себя, словно распутница, не надобна ты ей.

– Я не крепостная, меня нельзя продать.

– Можно, ты инородная, про тебя законов нет, купецкая добыча, холопка, одним словом. Захочет Матрена Ивановна тебя запороть кнутом – ее воля, захочет продать для своей выгоды, так тому и быть. Твоего голоса тут нет, и быть не может.

Агдика пошатнулась от наплыва чувств и упала, где стояла, прямо на скотскую подстилку.

– Ишь, какая благородная, в обморок падает, – ворчливо сказала нянька, – вставай, не придуривайся, велено тебя в баню вести, отмыть для показу. Ну, пошевеливайся, – нянька легонько подтолкнула ее ногой.

Агдика поднялась с пола и пошатываясь пошла за старухой в мыльню.

В бане было натоплено жарко, даже чересчур.

– Полезай в лохань, – приказала нянька.

Агика залезла в большой деревянный чан для купанья, в котором до половины была налита вода, присела так, что видна одна голова. Никакой разницы, кто моется, в то время не существовало, мыльня была общей для всех обитателей дома.

Нянька набрала горячей воды, добавила в чан.

– Хорошо?

– Очень!

Она добавила еще.

– А теперь?

– Спасибо, достаточно.

– Нет, холодновато, надо еще! – Нянька аккуратно добавила в чан еще кипятка.

– Сварюсь же! – испуганно закричала Агдика.

– Ничего, попривыкнешь, вот так и сиди, отмокай, а как выстынет, я еще подбавлю.

– Хватит горячего, – простонала девушка, – кожа аж горит у меня.

– Вот и славно, так и добро, чресла надо расслабить.

– Зачем это?

– Не твоего ума дело.

Нянька плеснула воды на каменку, шипящий пар поднялся в воздух.

– Ах, хорошо, двадцать лет долой, как молодая! – весело закричала старуха, схватила веник и начала охаживать себя по бокам.

Она мылась долго, с удовольствием, то и дело поглядывая на сидящую в чане Агдику.

– Ну ладно, поди, хватит, вылезай, мой щелоком волосы, сокачивайся!

Агдика вылезла из чана, расплела косы, принялась мыться.

– А у Максима-то Федоровича глаз не дурен, – вдруг сказала нянька, – девка ты справная, хоть и алеутка. Кожа белая, как и у нас, власы велики, перси изобильны. Бедра, правда, подкачали широтой, рожать потом будет тяжело, но это уж как Господь дал.

– Я рожу, можешь не каркать, – сдвинула губы Агдика.

Старуха ничего не сказала. В предбаннике она велела выпить ей настойки темно-зеленого цвета «для пользы телу».

Впервые за последние три недели Агдика спала на своей кровати, где ей было снова хорошо и мягко. Под утро у нее неожиданно сильно заболел живот, пошла кровь. Агдика перепугалась, побежала к няньке.

– Вот и славно, – ответила та, – баня и отвар все решили, некого теперь тебе рожать.

Агдика залилась слезами.

– Выблядков нам не надобно, – властно ответила нянька, – слезы вытри, вскорости придут смотреть тебя для радости Матрены Ивановны.

Два дня Агдику не томили работой и кормили до отвала. Нянька не спускала с нее глаз. На третий день старуха велела ей надеть платье от французской портнихи, повязать красивым бантом «помпадур», завить волосы и уложить их по моде с локонами. Через три часа приготовлений девушка стала похожа на столичную модницу. Еще через час нянька велела ей идти за собой.

В горнице Агдика увидела Матрену Черепанову и двух каких-то господ, одного в камзоле, другого в сибирке – коротком кафтане с серебряными пуговицами стоячим воротником и опушкой.

– Вот господа, холопка моя, Гашка, алеутская девка, привезенная моим деверем Стапаном Яковлевичем Черепановым с островов. Понимает и говорит по-русски, рукоделью обучена, была у меня в услужении. Прошу за нее пятьсот рублев денег.

Покупатели заинтересованно смотрели на красавицу в модном платье.

– Девка не простая, тамошнего князя дочка, – добавила Черепанова, – сами видите, все при ней, возила я ее в Вологду, приодела на загляденье.

– А почто же тогда продаете, али надобность какая срочная в деньгах?

– Есть причина, но это вас не касается.

– Может девка-то увечная?

– Не может, третьего дня в бане мыли, смотрели, все у нее на месте.

– И целкость при ней?

– Врать не буду, – ответила Черепанова, – чего нет, того нет.

– Очень жаль, – разочарованно заметили покупатели, – откуда же тогда цена такая?

– Так ихнего алеутского князя дочка, – повторила Черепанова.

– Вынуждены отказаться, – поклонились покупатели, – порченый товар, а цена, как за новый.

– А сколько вы даете? – поинтересовалась Матрена Ивановна.

– Для вашего удовольствия половину готовы предложить, два ста и пятьдесят рублев.

– Ну уж нет, – Черепанова была полна негодования, – я ведь цены знаю, обмануть не получится, это не какая-нибудь дура деревенская, посмотрите сами, в рот загляните, надо – подол поднимем. Гашка, покажи господам причинное место, и поживее.

Агдика приподняла подол платья, соблазнительно оголив ноги.

– Ну что, нравится? По рукам?

– Неможно больше дать, только эту цену. Мы отъедем на сто верст от Тотьмы в сторону Вологды и на эти деньги двух купим, а то и трех.

– Эта особная, – не сдавалась Черепанова, – другой такой не сыскать.

– Не извольте беспокоиться, сыщем, – поклонились посетители, – ежели передумаете, то мы до завтра в городе на постоялом дворе живем, найдете.

Покупатели удалились.

Агдика стояла у углу с приподнятым платьем ни жива ни мертва от страха.

– Чего замерла? Опускай подол, стыдобушка смотреть.

– Так сами же приказали поднять.

– Поговори еще, дрянь!

– Зря ты, матушка отказала покупателям, хорошие деньги предлагали за Гашку, – посетовала нянька.

– Я алеутку задешево не отдам, сказала пятьсот рублев, и точка. Не хотят брать эти, найдем других.

Матрена Ивановна была раздосадована.

– Отведи Гашку к себе и запри, пущай пока сидит в светелке, а я подумаю насчет цены.

Старая нянька отвела Агдику назад, велела переодеться в обычный сарафан и ушла, закрыв светелку снаружи на засов.

Агдика осталась одна. Она не могла поверить: ее только что продавали, и спасло несчастную только отсутствие целомудрия и жадность купчихи. А если завтра Черепанова одумается и отдаст ее на условиях покупателей?

Агдика почувствовала, что к ней впервые подступает ненависть к Черпановой. Она помнила заветы алеутских богов: касака прав, с ним лучше не спорить, он сильнее и, чтобы выжить, надо уступить, но тут было другое. Черепанова отняла у нее ребенка и теперь хотела разлучить с любимым, который ничего о ее несчастьях не знает. А если бы знал? Агдика верила, что Максим обязательно защитил бы ее от барыни, она искренне думала, что он в этом доме на правах тоена, которому должны подчиняться все жены.

Она попыталась успокоиться, сняла «помпадур», повесила его на спинку стула, стала снимать платье. Дело это нелегкое, требует душевного равновесия, а его-то как раз у Агдики и не было. Она с силой рванула рукав платья, стараясь его поскорее снять, тонкая материя треснула и расползлась у нее в руках. Видя, что платье испорчено, она с каким-то страшным отчаянным остервенением дернула другой рукав и тоже порвала его. Вот она, ее месть Черепановой!

Агдика сорвала с себя платье и, раздирая материю руками, через минуту-другую порвала его в лоскуты. Все, теперь не во что ее будет одеть перед новыми покупателями, разве что в сарафан, и будет она, как все, и никто Черепановой за нее не даст больших денег, за малые она сама не отдаст, а там, глядишь, Максим вернется и поставит вздорную бабу на место.

Бедная девушка так и не поняла, что в Российской империи в просвещенном XVIII веке далеко не всегда главенствовали мужчины. Скорее наоборот, ведь после кончины царя Петра Алексеевича уже четыре женщины, не считая регентши при малолетнем царе, правили государством Российским. Три императора-неудачника давно потерялись на фоне блестящих правлений императриц Елизаветы Петровны и Екатерины Алексеевны.

Разорванное в клочья платье она бросила на пол и затоптала ногами. От прежней роскоши остался только передник – «помпадур», забытый на спинке стула.