Однажды хмурым ноябрьским днем, когда мокрый снег только ладился прикрыть остываюшую землю, Максим Титов встретил в городе Ваньку Кускова.

– Приходи сегодня ввечеру к Черепановым, я тебе обещал «сказку» показать Степана Яковлевича, где написано о том острове, откуда Агдика родом, я читал, зело занятно изложено.

– Агдика тоже будет? – заинтересовано спросил Ванька.

– Если барыня к себе не позовет, то будет, конечно.

Матрену Ивановну после смерти мужа дворовые как-то незаметно для себя стали называть барыней. Она быстро вошла в роль полноправной хозяйки черепановских капиталов и жила в свое удовольствие, превратив дом в маленькое крепостное поместье.

– Мирону скажи, чтобы препятствий на воротах не чинил, а то он у вас учинился силен, в прошлый раз с меня за проход копейку требовал.

– Скажу, не бойся, Мирон теперь у меня в подчинении, – усмехнулся Титов.

Вечером того же дня Ванька Кусков пришел к Черепановым в гости.

Матрена Ивановна изволили отдыхать, и заинтересованные в чтении домочадцы без опасения вызвать гнев хозяйки собрались в кабинете Степана Черепанова.

Максим Титов достал из стола бумаги, для удобства чтения подвинул поближе свечу. Лица сидящих рядом Вани Кускова и Агдики оказались в полумраке.

– Агдика, ты с какого острова родом?

– Атту! – ответила та по-алеутски с придыханием на последнем слоге так, что в конце слова слышался звук «кх».

– Вот про него и будем читать, – серьезно сказал Максим Титов.

«Прибыли на алеутский остров 26 июня, где, остановясь, имели промысел морских зверей – бобров. Остров называется Оттаку, длиною примерно верст в сто, шириной верст в двадцать. Лесов никаких не имеется, а во время зимовки в топление употребляют выметной из моря лес всякой.

Травы сенной довольно, горы каменные, утесы высокие, на которых и летом снег не стаивает».

– Так все и есть, – сказала Агдика. – Лесу нет совсем, а которые дерева море приносит, то для дела они худы, потому как избиты бывают о кекуры и камни.

– Что такое кекуры? – спросил Ванька Кусков.

– Это скалы, только на них не взобраться, очень высоки, стоят одиноко и по нескольку в море, как столбы, и ветер меж ними гуляет со страшной силой.

– Читаю дальше, слушай, Агдика, это про вас: «А на том острову живут иностранные народы, называемые алеуты. Жен же имеют по одной и по две, а иные и по три, у тоенов и по четыре бывает».

– У моего отца было три жены, моя мать и еще две женщины.

– Тоен – это вождь?

– Да, мой отец был важный тоен, я Максиму говорила о нем.

– Не перебивайте, – недовольно сказал Титов, – читаю дальше:

«Жительство имеют в земляных юртах, входят в них верхом, живут человека по два и по три, а одна юрта имеется большая, в которой живет их тоен со своими свойственниками. Тоены же имеют в холопстве у себя жен и детей своих умерших родичей, и они называют оного тоена отцом».

– У отца были такие родичи, только они не холопы, а свои, тоен же берет их к себе, кормит, они должны его почитать, как отца, слушаться, – дополнила Агдика.

– Вот, очень интересно, – воскликнул Максим:

«А когда, быв на промыслах, благополучно возвратятся, то все в оную большую юрту сбираются, и, собравшись, веселятся, бьют в бубны и поют песни, а жены и дочери их пляшут, обходя по той юрте в круг. И бывает такая пляска с вечера до полуночи».

– Сможешь нам так станцевать? – спросил Агдику Ванька Кусков.

– Сначала достань мне парку и бубен, – кокетливо ответила девушка.

– Что такое парка?

– Одежда наша, вроде ваших шуб из меха, только для пляски надо парку особную с вышитыми полосками и с бахромой, чтобы, как руки взденешь вверх, было бы, как птица крылами машет.

– Мешаете мне читать, – сердито буркнул Максим, – помолчите, а то не буду дальше, а там много чего занятного.

– Хорошо, – сказал Ванька Кусков, – будем молчать, – и зачем-то подвинулся поближе к Агдике.

«В домах у них имеются одни деревянные небольшие туески, из чего пьют воду, а для поклажи мяса – плетеные из трав мешки. И более никаких посуд не имеется».

Титов перелистнул страницу и продолжил:

«Пропитание имеют зверьми морскими: сивучами, нерпами и бобрами, что добыть смогут, так же и рыбою красной, не варя, сыростию, а иногда на спицах поджаривают».

– Отчего же не варите рыбу? – не утерпел Кусков.

– Мало дров, однако, а рыбу можно есть или сушенину, или сырую.

– Ну тут дальше про рыбалку, это пропустим, – сказал Максим, – рыбалка у них такая же, как и у нас, ловят рыбу, палтус и терпуг, на удочку.

– А про охоту есть там? – нетерпеливо спросил Ванька.

– Есть и про охоту: про песцов голубых, бобров и прочих зверей. А вот еще интересное:

«А веру какую имеют ли, приметить не могли, шаманства никакого не видели. Примечено, что когда их тоен за какую вину на родников озлобится, то меж собой не говорят несколько времени, а наказания, как видно, не бывает. А кроме того меж собой оные народы ласковы».

– Неужели никакой веры у вас нет? – спросил Агдику Ванька Кусков.

– Отчего же, есть вера, духи предков помогают на охоте, и мы в их честь пляшем. У меня дома были знаки на одежде, сиречь оберег по-вашему, и шаманы у нас есть, только часто тоен и бывает шаманом.

– Вот еще интересное написано, – перебил девушку Максим Титов:

«В летнее время дома и покою себе не знают, ходят для промыслов по всему острову, а когда не могут ничего изловить, питаются ракушками».

Максим пробежал взглядом рукопись, сказал, обращаясь в Агдике:

– Вот тут про ваши одежды, хочешь узнать, что пишут?

Та кивнула головой. Максим не торопясь снова начал читать. Агдика смотрела на него и вдруг подумала: наверное, она смогла бы полюбить такого парня.

«Платье имеют и носят парки из кишок сивучевых да из птичьих кож. А когда в зимнее время очень студено покажется, то сверх того птичьего платья одеваются плетенными из травы одеялами».

– Неправда это, парки делают из шкур звериных, они теплые. А поверх них надевают камлейку[47] из кишок, чтобы не пачкать одежду.

– Понятно, – сказал Ванька Кусков, – это типа кожаного запона[48] на строительстве, чтобы грязь не приставала.

– Летом – да, носят легкие одежды из кишок и перьев, тоже камлейки, – продолжила Агдика, – мы же в море каждый день, надо, чтобы не промокало.

– Слушайте, как интересно, – сказал Максим:

«Оные же народы весьма любят и лакомы к провианту, а так же к российскому всякому платью, которое из нашей компании в подарки давано было. А провианта за неимением оного в довольстве, что сами едим, то и алеутцам уделяем, не минуя никого, почему в особливое дружество себя и за свойство представляют».

– Мы вообще люди миролюбивые, не как чукчи или ходи, – сказала Агдика, – у нас любой чужеземец – гость званый, и ему все лучшее полагается. Потому-то мой отец и отдал младшую жену Степану Черепанову на время промысла и зимовки. А потом, когда уехали касакас, я родилась.

– Так ты что, наполовину русская? – удивился Ванька.

Максим, который уже знал эту историю, молчал.

– Я и сама не знаю. Наверное, я мало похожа на сестер, они все круглолицые, и глаза, как щелочки, а у меня лицо долгое, и глаза, хоть и косые, но, если по-нашему, так очень большими кажутся.

– Не косые, а раскосые, – поправил Ванька Кусков, – очень даже красивые глаза.

Агдика отодвинулась от него.

– Врешь, поди, лукавишь?

– Ей-богу, – перекрестился Кусков, – вся правда.

– Ладно вам, дочитываю, уже немного осталось, – сказал Максим Титов, – наберитесь терпенья.

«На большом острову, называемом Аттаку, песцы голубые умножились, потому что в прошлом 1750 году отпущены на оном острову, где через немногие годы размножились до тысячи, и ныне промышленниками улавливаются, а до того завезения песцов на острову не бывало».

– Не знала, – удивилась Агдика, – я думала, голубой песец был всегда.

– Ну, далее там немного про охоту и «сказка» вся, про людей более нет ничего, – сказал Максим и убрал бумаги в стол.

– Я, как подрасту, обязательно на острова махну и дальше, до самого края земли.

– Там дальше Америка будет, – ответил Титов, – в Америке другие народы живут, индейские, там владения испанской короны и англичан.

– А есть ли еще ничьи земли в тех краях? – спросил любознательный Ванька.

– Кто же их знает, может, они еще не открыты!

– Я поеду и обязательно открою эти земли, чтобы сделать их частью Российской имперской короны, – гордо заявил Кусков. – Ты поедешь со мной? – спросил, обращаясь к Агдике.

– Я бы поехала, – улыбнулась девушка, – да только кто меня отпустит, я же почти холопка у госпожи Черепановой, хоть и свойственница ей.

– Я буду просить за тебя выкуп, займу у купцов денег, отдам барыне, и пусть тебя отпускает на все четыре стороны.

– А если я не захочу?

– Как это? Ты же только что хотела уехать?

– А может я здесь мужа себе найду и заживу с ним лучше прежнего? – Агдика пристально посмотрела на Максима.

– Ну и пожалуйста, – обиделся Кусков, – но если не выйдешь замуж, я тебе сызнова говорю, вырасту и сосватаю, мне за тебя приданого не надо, я денег себе добуду своим умом.

– Не кричи, умник, – сделал дружку замечание Максим, – не ровен час, барыня услышит, велит прогнать тебя со двора, лучше ступай домой, поздно уже.

Ванька Кусков ушел. Агдика и Максим остались одни в кабинете Черепанова.

– Ну как тебе сказка? – спросил Титов.

– Очень благодарна, – ответила Агдика, – как будто дома побывала, и даже ветер морской почудился и волны соленые.

– Мне все это кажется чем-то сказочным, вот и бумага Степана Черепанова сказкой называется, если бы не видел тебя, то не поверил бы во все это.

– А в капиталы купецкие бы поверил, откуда они берутся! От наших зверей пушных капиталы!

– Да верю, верю, примирительно сказал Максим, – я же тебя каждый день вижу и понимаю, что ты, хоть и ходишь сейчас в сарафане русском, но все-таки иного народа дочь. Я бы, конечно, посмотрел на тебя в вашей камлейке из рыбьих кишок, чудно же.

– Смеешься?

– Шуткую, ты мне и в сарафанишке мила.

– А если я надену платье, как у маркизы де Помпадур?

– Ну тогда и совсем будешь, как придворная дама.

– Да? – глаза у Агдики загорелись. – А хочешь, я прямо сейчас надену это платье?

– Хочу!

– Приходи ко мне тогда через четверть часа, я буду готова.

– И приду!

Агдика побежала к себе в комнатку на первом этаже, достала сшитое в Вологде платье, надела, повертелась перед зеркалом, что-то вспомнила, достала кисейный «помпадур», повязала на талии, сделала красивый бант сзади.

– Дозволите ли зайти, ваша светлость? – игриво спросил из-за дверей Максим.

– Дозволяю! – ответила Агдика.

Он зашел в комнату, увидел ее в красивом платье, смерил восхищенным взглядом и сразу обнял.

Она прижалась к нему и замерла в ожидании. Прошла минута, может меньше, он поцеловал ее в губы и снова прижал к себе.

– Скажи мне: «Имли амгихсикух».

– Что это значит?

– Это значит, что у меня красивые волосы.

– Имли амгих-сикух! – произнес по слогам Максим.

– Ты бы хотел, чтобы я стала твоей женой? – шепотом произнесла Агдика?

– Очень, – ответил Максим и одним движением развязал «помпадур».

– Я доверяюсь тебе! – чуть слышно прошептала Агдика.

Глубокой ночью, стараясь не шуметь, Максим Титов вышел из ее комнаты и направился спать. В его жизни появилась тайна, которую никто не должен был знать. Он понимал, что если Матрена Ивановна узнает о шалостях своего приказчика и названной племянницы, плохо будет и тому, и другому. Поэтому на людях он старался быть с Агдикой строгим и даже требовательным.

Ваньке Кускову он сказал, что барыня более никого в доме видеть не желает, и посему ему надлежит забыть туда дорогу. Ванька, кажется, все понял, приуныл, но ничего не сказал.

В середине ноября земля окончательно покрылась снегом, Сухона затаилась подо льдом, строительство, даже деревянное, встало до следующего лета, и Тотьма перешла на другой жизненный круг. В леса потянулись санные караваны, повсюду на морозном воздухе был слышен стук топоров, скрип полозьев. Начиналась заготовка древесины. Что похуже, шло на дрова, деловой зимний лес ждали на строительстве. Через год, когда он вылежится, задубеет и станет крепким и долговечным, из него можно будет рубить избы и городские дома, ставить балки перекрытий.

Кузьма Петров, разбогатев за лето на кирпичном промысле, еще в начале осени нанял артель плотников, и они на месте сгоревшего дома возвели ему новый о шести окнах по переду с теплой зимовкой. В ноябре из трубы в его новом доме повалил дым. Про летний пожар можно было забыть.

Федор Титов с артелью на зиму уехал домой. Денег за работу Черепанова отвалила сполна, кое-что удалось сэкономить и на материалах. Зиму можно было провести в тепле и безделье. Домашние дела, от которых Федор за годы работы на отходе отвык, он в расчет не брал.

Сын Максимка остался в Тотьме при деле и в большом почете. Он обещал узнавать и на счет других контрактов, ведь работы у Черепановых осталось на одно неполное лето, поставить купол, и все, надо искать дальше, чем занять артельных мужиков, они-то надеются на Титова, знают, без денег не оставит.

Агдика, доверившись Максиму, стала считать себя его законной женой. На островах никаких церквей и священников нет, и венчания тоже не существует, кто с кем слюбится, тот с тем и живет, главное, чтобы родители не возражали. Здесь, конечно, по-другому, но ведь она относится к инородцам Российской империи, а насчет них должны быть особые законы, там быть прописано, что и как. Правда, что это за законы, девушка не знала.

Каждый вечер она ждала своего Максима и очень расстраивалась, когда он бывал у «старшей жены», так про себя она величала Матрену Ивановну. В понимании алеутки ничего зазорного в этом не было, мужчина может иметь столько жен, сколько захочет и сможет прокормить.

В доме Черепановых вопрос о еде не стоял. Агдика думала, что у них сложилась большая дружная семья, где во главе стоит Матрена Ивановна. Она, по праву богатой вдовы, выбрала себе нового мужа и живет так, как хочет.

Ей было непонятно, почему Черепанова не должна знать о том, что Максим делит постель с Агдикой. На островах, если младшая жена рожала ребенка, этому радовались все жены и воспитывали его, как родного.

Ей было много непонятно в этом русском мире, но родные острова были так далеки, и девушке приходилось считаться с новыми житейскими обстоятельствами. Она понимала, что сама наполовину русская, многое любила в своей новой жизни, но воспоминания детства на алеутских островах всегда были для нее чем-то священным.