«Вам помочь раздеться?»

«Нет, я не собираюсь умирать в ночной рубашке, – Старшая бабушка вскарабкалась на кровать и накрылась покрывалом. – И я намерена в осколки разбить одну традицию. Я не собираюсь умирать в гостевой комнате. Но я хочу есть. Думаю, я бы съела яичницу. Но ты не умеешь её готовить. Разве это не патетично? Мы пожелали яичницу на смертном одре, но не можем получить её».

Старшая бабушка снова хихикнула – своим старческим ядовитым смешком. Эдит из сада ушла обратно в тени прошлого века.

«Иди и принеси мне стакан молока и булочку, из тех, что печёт Саломея. Она стряпает лучшие булочки на свете. Можешь сказать ей это, после того как я уйду. Я не доставила ей удовольствия узнать это, пока жива».

Мэриголд помчалась на кухню, воодушевленная тайной целью. Она хотела поджарить Старшей бабушке яичницу. Она никогда не делала этого, но сотню раз видела, как Саломея готовит её для Лазаря. И она прекрасно справилась. Она вернулась в садовую комнату, неся личную тарелку Старшей бабушки, на которой красовались бело-золотой кружок и хрустящая золотисто-коричневая булочка Саломеи.

«Всякого добра всем детям!» – сказала Старшая бабушка. Она устроилась на своих подушках и с удовольствием съела яйцо.

«У него как раз такой вкус, какой должен быть. Ты настоящая Лесли. Мы всегда знаем по наитию, а не по правилам, сколько чего положить. Теперь принеси мне Люцифера. Мне нужно кое-что ему сказать. А ты должна идти спать. Уже полночь».

«Мне следует покинуть Вас, мэм?»

Мэриголд не обратила внимания на слова Старшей бабушки о смерти. Это была её обычная привычка. Умирающие люди не гуляют по садам и не едят яичницу. Но, видимо, следует оставить её, пока мама и Младшая бабушка не вернутся домой.

«Конечно, ты должна идти. Со мной всё в порядке – и будет в порядке. Нет никакой причины, чтобы ты оставалась здесь. Притуши свет и поставь стакан с водой сюда на столик».

Мэриголд принесла Люцифера из его гнездышка в дровяном сарае, чёрного и тёплого, и наполнила бабушкин стакан.

«Вы хотите ещё что-нибудь?»

«Ничего, что ты можешь принести мне. Мне бы хотелось глоток вина из одуванчиков, которое когда-то делала сестра Алека Элиза. Никто не умел так делать вино. Прошло шестьдесят лет, а я до сих пор помню его вкус, словно жидкого солнечного света. А теперь иди».

Мэриголд оставила Старшую бабушку, мистически пробующую вино из одуванчиков шестидесятилетней давности, с чёрным Люцифером, урчащим под боком. Младшая бабушка и мама обнаружили её там, когда вернулись в три часа ночи. Люцифер спал, но Старшая бабушка лежала со странной мудрой улыбкой на лице, словно постигла высшую мудрость и молча смеялась, но не в своей недоброй манере, полной предположений и недосказанностей.

«Никогда себе не прощу», – плакала Младшая бабушка – уже больше не Младшая.