Старшая бабушка, кряхтя, опустилась на каменную скамью. Она сидела молча и неподвижно, слишком долго, как показалось Мэриголд. Луна взошла над соснами, и сад преобразился. Сад с цветами в лунном свете превращается в таинственное заколдованное место с чуточкой чертовщины, и Мэриголд с её впечатлительностью долгие годы ощущала это очарование, прежде чем смогла дать ему определение. Ничего такого не бывало днём. Она никогда ещё не была в саду в столь позднее время. Июньские лилии подняли свои снежные шапки. Лунный свет посеребрил каменные ступени. Запах сирени парил в чистом воздухе; за садом лежали поля, которые она знала и любила, теперь же они казались загадочными туманными пространствами лунного света. Где-то вдали мурлыкало море.

А Старшая бабушка всё ещё дремала. Видела ли она давно окаменевшие лица вновь яркими и живыми? Звучали ли в лунном саду лёгкие шаги, призывные голоса, которые лишь она могла слышать? Чьи голоса звали её из-за елей? Холодок пробежал по спине Мэриголд. Она ведь была абсолютно уверена, что они с бабушкой одни в саду.

«Итак, как ты себя чувствуешь здесь?» – наконец спросила Старшая бабушка.

«Вполне уютно», – испуганно сказала Мэриголд.

«Хорошо, – сказала Старшая бабушка, – Это хорошая проверка, проверка молчанием. Если ты полчаса сидишь с кем-то в молчании и чувствуешь себя вполне «уютно», с этим человеком вы можете стать друзьями. Если нет, вы никогда ими не станете и не стоит тратить время понапрасну. Я привела тебя сюда сегодня по двум причинам, Мэриголд. Во-первых, чтобы дать тебе несколько маленьких советов о жизни, которые могут принести тебе пользу, а могут и нет. Во-вторых, чтобы повстречаться со своей жизнью. Мы здесь не одни, дитя».

Нет, и Мэриголд знала это. Она пододвинулась к бабушке поближе.

«Не бойся, дитя. Привидения, которые гуляют здесь, это дружелюбные, домашние духи. Они не навредят тебе. Они одной с тобой крови. Знаешь ли ты, что удивительно похожа на малышку, которая умерла за семьдесят лет до твоего рождения? Племянница моего мужа. Ни одна живая душа не помнит это маленькое создание, кроме меня – её красоту, очарование, её чудо. Но я помню. У тебя такие же глаза и рот, и тот же талант слышать голоса, которые только она умела слышать. Интересно, это проклятие или благодать? Мои дети играли в этом саду – затем мои внуки – и правнуки. Столько маленьких привидений! Подумать только, что в доме, где было сразу четырнадцать детей, осталась только ты одна».

«Это не моя вина», – сказала Мэриголд, словно Старшая бабушка обвиняла её.

«Это ничья вина, так же как никто не виноват, что твой отец умер от пневмонии, прежде чем ты родилась. Еловое Облако будет однажды твоим, Мэриголд».

«Правда?» Мэриголд испугалась. Такая мысль никогда не приходила ей в голову.

«И ты должна всегда любить его. Места знают, что их любят – также, как и люди. Я видела дома, чьи сердца были разбиты. С этим домом мы всегда были друзьями. Я всегда любила его, с того самого дня, как вошла сюда невестой. Я посадила большинство из этих деревьев. Однажды ты должна выйти замуж, Мэриголд, и снова наполнить жизнью эти старые комнаты. Но не слишком рано, не слишком рано. Я вышла замуж в семнадцать лет и стала бабушкой в тридцать шесть. Это было ужасно. Иногда мне кажется, что я всегда была бабушкой».

«Я могла выйти замуж и в шестнадцать. Но я решила, что не сделаю этого прежде, чем свяжу покрывало цвета яблоневого листа. Твой прадедушка уехал в таком гневе, что я не знала, вернется ли он обратно. Но он вернулся. Он был ещё мальчиком. Двое детей, вот какими мы были. Двое молодых дураков. Все так и называли нас. Но всё же мы были мудрее, чем я сейчас. Мы знали то, что ныне я не знаю. Я слишком долго живу. Не делай так, Мэриголд, не живи до тех пор, пока не останется от жизни ничего, кроме куриной гузки. Никто не пожалеет, когда я умру».

Мэриголд вдруг вздохнула.

«Я пожалею!» – воскликнула она совершенно искренне. Это же будет ужасно. Еловое Облако без Старшей бабушки. Что же будет с миром?

«Я не имела в виду такую жалость, – сказала Старшая бабушка. – И даже ты не будешь долго жалеть. Не странно ли это? Когда-то я боялась смерти. Тогда она была врагом, а теперь стала другом. Знаешь ли ты, Мэриголд, что уже тридцать лет никто не называл меня по имени? Ты знаешь, как меня зовут?»

«Не-ет», – созналась Мэриголд. Она впервые поняла, что у Старшей бабушки должно быть имя.

«Меня зовут Эдит. Знаешь, у меня есть странное желание – я хочу услышать, чтобы кто-то снова назвал меня по имени. Один раз. Назови меня по имени, Мэриголд».

Мэриголд снова вздохнула. Это было ужасно. Кощунственно. Почти, как если бы кто-то ждал, чтобы Бога назвали по имени прямо ему в лицо.

«Скажи что-нибудь, ну, что-нибудь, с моим именем», – нетерпеливо попросила Старшая бабушка.

«Я.…я не знаю, что сказать… Эдит, – промямлила Мэриголд.

Как жутко звучало то, что она сказала. Старшая бабушка вздохнула.

«Бесполезно. Это не моё имя, ты не так произносишь его. Конечно, а как же иначе. Мне следовало это знать», – она вдруг засмеялась.

«Мэриголд, жаль, что я не смогу присутствовать на своих похоронах. О, как бы это было забавно! Весь клан до последнего шестого кузена соберется там. Они усядутся вокруг и наговорят обычных скучных любезностей обо мне, вместо того чтобы сказать занимательную правду. Единственная правильная мысль, которую они выскажут, будет то, что я имела крепкое строение. Так всегда говорят о любом Лесли, кто пережил восьмой десяток. Мэриголд, – бабушкина привычка неожиданно поворачивать разговор всегда потрясала, – что ты думаешь о мире?»

Мэриголд, хоть и была удивлена, но точно знала, что думает о мире.

«Думаю, что он очень заманительный», – сказала она.

Бабушка уставилась на нее, а затем рассмеялась.

«Ты попала в самую точку. болтовня потерпит крах, пророки исчезнут, но зрелище человеческой жизни продолжится. Я так и не устала наблюдать за ним. Я прожила почти сто лет, всё сказано и сделано, но более всего я благодарна за то, что всегда считала, что мир и люди в нём интересны. Да, жизнь стоит того, чтобы прожить её. Мэриголд, сколько маленьких мальчиков вздыхают по тебе?»

«Вздыхают по мне?» – не поняла Мэриголд.

«Разве у тебя нет маленьких ухажёров?» – пояснила Старшая бабушка.

Мэриголд изумилась.

«Конечно, нет. Я ещё слишком маленькая».

«Да ну? У меня было два ухажёра, когда мне было столько же лет, как тебе. Ты можешь представить, что мне семь лет, и что два мальчика вздыхают по мне?»

Мэриголд посмотрела в смеющиеся, мягкие в лунном свете, чёрные глаза Старшей бабушки и впервые поняла, что она не всегда была старой. И да, она вполне могла зваться Эдит.

«Если на то пошло, у меня был ухажёр, когда мне было шесть, – гордо сказала Старшая бабушка. – В наше время девочки рождались, чтобы заиметь поклонников. Маленький Джим – я позабыла его второе имя, если вообще знала его – прошёл три мили, чтобы купить для меня леденец на палочке. Мне было только шесть, но я знала, что это означает. Его нет в живых уже восемьдесят лет. А еще был Чарли Снейт. Ему было девять. Мы звали его Лягушечья морда. Никогда не забуду его огромные круглые глаза, смотрящие на меня, когда он спросил: «Можно я буду твоим парнем?». О, как он смотрел, когда я захихикала и сказала: «Нет». Было очень много «нет», прежде чем я сказала «да».

Старшая бабушка засмеялась своим воспоминаниям с удовольствием девочки-подростка.

«Это был прадедушка, которому вы первому сказали «да»? – спросила Мэриголд.

Старшая бабушка кивнула.

«Но несколько раз я оказывалась на волосок от провала. В пятнадцать я была без ума от Фрэнка Листера. Родня запретила встречаться с ним. Он хотел, чтобы мы вместе сбежали. Мне всегда было жаль, что я этого не сделала. Но если бы сделала, то также пожалела бы об этом. Я почти влюбилась в Боба Клэнси, а сейчас всё, что я помню о нём, как он однажды напился и залил мамину кухню кленовым сиропом. Джо Бенсон был влюблен в меня. Я сказала ему, что он великолепен. Если ты скажешь такому парню, что он великолепен, ты получишь его – если в самом деле хочешь получить. Питер Марч был хорошим парнем. Считалось, что он умирает от туберкулеза, он умолял меня выйти за него замуж и подарить год счастья. Просто представь, если бы я так сделала. Ему стало лучше, и он прожил семьдесят лет. Никогда не рискуй подобным образом с живым мужчиной, Мэриголд. Он женился на Хильде Стюарт. Милая девушка, но слишком застенчива. Каждый раз, когда Хильда тратила больше пяти центов, у Питера начиналась невралгия. Он всегда сидел впереди меня в церкви, и я умирала от желания хлопнуть по пятну, похожему на муху, на его лысине».

«Прадедушка был красивым?» – спросила Мэриголд.

«Красивым? Красивым? Сто лет назад все были красивыми. Не знаю, был ли он красив или нет. Знаю только, что он был моим парнем с той минуты, когда я впервые взглянула на него. Это было на праздничном ужине. Он был там с Джанет Черчилль. Она считала, что подцепила его. Она всегда ненавидела меня. На мне были в тот вечер золотые туфельки, и они мне жали. Я сбросила их под стол, чтобы немного отдохнуть. Одну из них я так и не нашла. Подозреваю, что это дело рук Джанет. Но я расквиталась с ней. Я забрала её парня. Это было несложно. Она была красива тёмной бархатной красотой – намного красивее меня, но выставляла все свои достоинства, как на витрине. Где нет тайны, там нет романтики. Запомни это, Мэриголд».

«Вы с прадедушкой жили здесь, когда поженились?»

«Да. Он построил Еловое Облако и привёз меня сюда. Мы были вполне счастливы. Конечно, иногда мы ссорились. А однажды он обругал меня. Я обругала его в ответ. Это так испугало его, что он больше никогда не повторял подобного. Самая худшая ссора была, между нами, когда он пролил суп на моё красное шёлковое платье. Я всегда подозревала, что он сделал это нарочно, потому что оно ему не нравилось. Он лежит на кладбище в Южном Хармони уже сорок лет, но если бы он был сейчас здесь, я бы влепила ему пощечину за то платье».

«Как вы отомстили ему?» – спросила Мэриголд, очень хорошо зная, что Старшая бабушка отомстила.

Старшая бабушка смеялась, пока не задохнулась так, что не смогла говорить.

«Я сказала ему, что раз он испортил мое платье, в следующее воскресенье я пойду в церковь в нижней юбке. Так я и сделала».

«Ой, бабушка». Мэриголд подумала, что это слишком.

«О, сверху я надела длинное шелковое пальто. Он не знал, пока мы не сели на наши места. Когда я села, пальто распахнулось, и он увидел нижнюю юбку – ярко-зелёную. Ах, его лицо… я и сейчас вижу его».

Старшая бабушка закачалась туда-сюда на скамье в приступе веселья.

«Я запахнула пальто. Но не думаю, что твой прадед получил много удовольствия от той службы. Когда она закончилась, он схватил меня за руку, протащил через ряд и вон из церкви к нашему экипажу. Никаких прогулок со сплетнями в тот день. Он молчал всю дорогу домой, сидел с гордым видом. На самом деле, он вообще никогда ни слова не сказал об этом, но не выносил зелёный цвет до конца своих дней. А это был мой цвет. В следующий раз, когда я купила зелёное платье, он подарил нашей толстой старой прачке платье из такой же ткани. Поэтому я, конечно же, не могла носить то платье, и никогда больше не осмеливалась покупать зелёное. Нужно было быть очень умной, чтобы взять верх над твоим прадедом. Но это была единственная серьезная ссора между нами, хотя мы несколько лет бранились из-за хлеба. Он хотел, чтобы хлеб нарезали толстыми ломтями, а я – тонкими. Это подпортило нам немало обедов».

«Почему вы не могли нарезать хлеб, как кому хотелось?»

Старшая бабушка хихикнула.

«Нет, нет. Это означало бы уступить в малом. Труднее сделать это, чем согласиться в чем-то большом. Конечно, мы так и поступили, когда у нас стало так много детей, что вопрос встал о том, чтобы иметь достаточно хлеба для семьи, неважно, толсто или тонко нарезанного. Но в конце его жизни бывали времена, когда он фыркал, когда я отрезала ломоть, тонкий, как бумага, и времена, когда я не могла удержаться от хмыканья, когда он отхватывал кусок толщиной с дюйм».

«Я люблю, когда хлеб тонкий», – сказала Мэриголд, симпатизируя бабушке.

«Но, если ты выйдешь замуж за мужчину, который любит толстый – а теперь я знаю, что каждый нормальный мужчина так и любит – пусть он ест его таким с самого начала. Не застревай на мелочах, Мэриголд. Толщина хлеба перестала волновать меня, когда твой прадед влюбился в свою вторую кузину, Мэри Лесли. Она всегда пыталась флиртовать с любой мужской особью, попадавшейся ей на глаза. Просто не могла пройти мимо. Она не была красива, но преподносила себя по-королевски, так, что люди думали, что она и есть королева. Это полезная уловка, Мэриголд. Ты можешь запомнить её. Но не флиртуй. Ты навредишь или себе, или другому».

«Разве вы не флиртовали?» – ехидно спросила Мэриголд.

«Да. Поэтому и говорю тебе, что этого не нужно делать. Что касается прочего, бери то, что Бог даёт тебе. Плохое было время, пока это тянулось. Но он вернулся ко мне. Они обычно возвращаются, если у вас имеется достаточно разума, чтобы оставаться спокойными и ждать – так я и сделала, слава Богу. Я сорвалась только один раз, в день свадьбы Чарли Блейсделла. Алек сел в углу с Мэри и болтал с ней весь вечер. Я выскочила из дома и прошла шесть миль пешком в тонком вечернем платье и атласных туфлях. Дело было в марте. Это могло бы убить меня, но вот я здесь, девяносто девятилетняя, живая и здоровая. Алек даже не заметил этого! Думал, что я ушла домой вместе с семейством Эйб Лесли. О, да, он пришел в себя, когда Мэри бросила его ради кого-то помоложе. Но не могу сказать, что после этого мне нравилась Мэри Лесли. Она была интриганка, всегда разжигала старую ревность забавы ради».

«Я ладила со всем кланом, хотя родственники мужа в большинстве были бедными глупцами. Мать Алека не одобряла, что у нас такая большая семья. Она говорила, что это не дает Алеку ни сна, ни отдыха. Я родила две пары близнецов, просто, чтобы досадить ей, но мы хорошо справлялись со всеми. А брат Алека Сэм был ужасным занудой. С ним никогда ничего не случалось. Он даже не влюблялся. Умер во сне в шестьдесят. Можно сойти с ума, наблюдая, как человек так бездарно тратит свою жизнь. Пол был паршивой овцой. Всегда напивался по любому, торжественному или скорбному поводу. Напился на свадьбе Руфь Лесли – она выходила замуж здесь – и разворошил два улья пчёл, вон там, возле яблочного амбара, как раз когда церемония вышла в сад. Это была самая славная свадьба из всех, на которых я побывала. Никогда не забуду старого пастора Вуда, взлетающего по этим ступеням, спасаясь от пчёл. Кстати, говоря о привидениях!»

Старшая бабушка смеялась, пока слезы не выступили у неё на глазах.

«Бедняжка Руфь. Её так искусали, что она выглядела невестой, подхватившей оспу. Но ладно, все равно у неё мозгов было только наполовину. Она всегда бросалась обнимать мужа на публике, если хотела попросить какую-нибудь мелочь. Как он краснел и злился! И всегда отказывал. Думаешь, она когда-нибудь научилась поступать разумно? Некоторые женщины никогда не учатся. Не теряй здравого смысла, Мэриголд, когда придет время общаться с мужчинами».

«Расскажите мне ещё истории, бабушка», – попросила Мэриголд.

«Дитя, я могу рассказывать истории всю ночь. Этот сад полон ими. Прямо здесь, возле корявой яблони Бесс Лесли упала без чувств, когда Александр МакКей слишком неожиданно предложил ей руку и сердце. В наши дни люди «падали без чувств», а во времена твоей бабушки «теряли сознание». Теперь они не делают ни того, ни другого. Но какое развлечение они теряют. Александр подумал, что Бесс умерла – что он убил её своей резкостью. Мы обнаружили его, стоящим на коленях перед нею, рвущим волосы и вопящим «караул». Он решил, что я изверг, когда вылила на неё ковш воды. Она пришла в себя очень быстро – она крутила свои локоны на папильотки, – такое ухоженное создание, как она, с мокрыми прядями и лицом как сальная свечка. Но у неё была прекрасная фигура. Мне кажется, сейчас девушки похожи на палки. Александр стиснул её в объятиях и умолял простить его. Она простила – и вышла за него замуж, но никогда не простила меня. Говоря о привидениях – у них есть призрачная дверь в этот сад. Всегда оказывается открытой, независимо от того, захлопнули вы её или заперли на ключ».

«Вы правда верите в это, бабушка?»

«Конечно. Всегда верь в такие вещи. Если не веришь, тебе никогда не будет весело. Чем больше чудес, в которые ты веришь, тем интересней жизнь, как ты сама сказала. Слишком много неверия делают жизнь убогой. Что касается призраков, у нашего клана есть еще одно место с привидениями – это дом Гарта Лесли с-того-берега. Там жил призрак белой кошки!»

«Почему?»

«Никто не знает. Но он жил там. Семейство Гарта очень гордилось этим. Многие видели его. Я тоже видела. По крайней мере, я видела белую кошку, моющую мордочку на лестнице».

«Но была ли та кошка привидением?»

«Ну вот, опять двадцать пять. Я предпочитаю верить в это. Иначе я никогда не могла бы сказать, что видела настоящее привидение. Вон там, в том углу, где стоят три сосны, Хилари и Кейт Лесли договорились рассказать, что на самом деле думают друг о друге. Он думали, что это будет забавно, и никогда больше не разговаривали друг с другом после этого. Одно время Кейт была помолвлена со своим третьим кузеном, Беном с-того-берега. Помолвка была разорвана, а позже она нашла в альбоме его матери свою фотографию, украшенную рогами и усами. Произошел ужасный семейный скандал. В конце концов она вышла замуж за Дейва Ридли. Безвредное создание – но он съедал глазурь с пирожного жены, когда они бывали у кого-нибудь на чаепитии. Кейт не возражала – она терпеть не могла глазурь – но мне всегда хотелось напичкать его глазурью так, чтобы он задохнулся. Сестру Бена, Лору, бросил Тернер Рид. Он женился на Джози Лесли, и, когда они в первое же воскресенье появились в церкви, Лора пришла туда в своем подвенечном платье и села рядом с Беном. Алек заявил, что её следовало бы линчевать, но, признаюсь, мне понравилась её храбрость. В зелёном сундуке на чердаке лежит мое шёлковое лоскутное одеяло, в нём есть лоскут от того самого платья. Тебе нужно забрать его, и мой перстень с жемчугом тоже. Твой прадед обнаружил эту жемчужину в устрице в день нашей помолвки и сделал перстень для меня. Это стоило тех пятисот долларов. Я завещала его тебе, и пусть остальные не суетятся и не пытаются забрать его. Эдит с-того-берега давно положила на него глаз. Думает, что может получить его, потому что она моя первая тёзка. Знала бы она, что должна мне больше, чем её имя. Если бы не я, её вообще бы не существовало. Это я свела её отца и мать. В своё время я была неплохой свахой. Они не очень-то хотели жениться друг на друге, но были вполне счастливы, как если бы хотели. Но всё-таки, Мэриголд, не позволяй никому устраивать твой брак».

Старшая бабушка помолчала несколько минут, вспоминая, возможно, еще более старые, забытые любовные истории клана. Ветер покачивал деревья, тени танцевали вокруг. Были ли это просто тени…?

«Мы с Аннабель Лесли сидели, бывало, под той яблоней и болтали», – сказала Старшая бабушка, другим тоном. Мягким нежным тоном.

«Я любила Аннабель. Единственная из клана, кого я любила. Славная женщина. Одна она, из всех прочих знакомых мне женщин, умела хранить секреты. Женщина, которая сжигала письмо, если вы просили её об этом. Открыть свою душу ей было безопасно. Научись хранить секреты, Мэриголд. Самое трудное на свете это быть честной. Я никогда не была такой. Намного проще было быть щедрой».

«Я могла бы сидеть здесь всю ночь и слушать ваши рассказы об этих людях», – прошептала Мэриголд.

Старшая бабушка вздохнула. «Когда-то я могла не спать всю ночь – болтать, танцевать, а затем хохотать на рассвете. Но невозможно делать всё это в девяносто девять лет. Я должна покинуть моих привидений и идти в дом. Пожалуй, в большинстве, они были вовсе неплохи. У нас в клане никогда не бывало настоящего скандала. Разве что, та старая история с мужем Аделы, в которой мог быть замешан мышьяк. Заметь, что, когда речь идет о книгах Аделы, она наша кузина. Но когда в разговоре возникает тайна той каши, она становится «третьей кузиной». Не то, чтобы я верила, что она сделала это. Мэриголд, ты простишь меня за все таблетки, которые я заставила тебя проглотить?»

«Но они были мне полезны», – запротестовала Мэриголд.

Старшая бабушка хмыкнула.

«Это вещи, за которые нас должны прощать. Но я не прошу у тебя прощения за те библейские стихи, которые заставила тебя выучить. Когда-нибудь ты будешь благодарна мне. Удивительно, какие замечательные мысли есть в Библии. «Когда звёзды поют вместе всё утро». А это обращение Руфи к Наоми. Оно всегда приводило меня в ярость, потому что ни одна невестка никогда бы не сказала такое мне. Ах, да, они все ушли, кроме Мэриан. Время, самое время уходить и мне».

Мэриголд стало очень жаль, что Старшая бабушка должна умереть как раз тогда, когда она только что по-настоящему познакомилась с нею. И кроме того, ей было стыдно за кое-что.

«Бабушка, – прошептала она. – Я.…я корчила гримасы, когда вы не видели».

Старшая бабушка дотронулась до круглой щеки Мэриголд кончиком пальца.

«Ты думаешь, я не замечала твоих гримас? Замечала и часто. Они не такие ехидные, как те, что строила я в твоем возрасте. Я рада, что прожила достаточно долго, чтобы ты запомнила меня, малышка Мэриголд. Я ухожу, а ты приходишь. Живи весело, дитя. Не обращай внимания на старые традиции. Традиции не имеют значения в дни, когда фотографии королев публикуются в журнальных рекламах. Но играй в игру жизни согласно правилам. Лучше сделать, чем не делать, потому что жизнь все равно не обмануть».

«И не думай слишком много о том, что скажут люди. Годами я хотела сделать одну вещь, но мне мешала мысль, а что на это скажет кузина Эвелина. В конце концов я сделала это. А она сказала: «Я и не думала, что Эдит такая храбрая». Делай то, что тебе хочется, Мэриголд, до тех пор, пока после сделанного ты сможешь подойти к зеркалу и взглянуть себе прямо в лицо. Пророчество произнесено. Но какая в том польза? Ты сделаешь свои собственные ошибки и научишься на них, как делаем все мы. Подай мою палку, дитя. Я рада, что вышла из дома. Я очень давно не смеялась, до сегодняшнего вечера, когда вспомнила беднягу пастора и пчёл».

«Но я часто слышала ваш смех, бабушка», – удивленно сказала Мэриголд.

«Хихикать над ошибками бедолаг не значит смеяться», – сказала Старшая бабушка. Она быстро поднялась на ноги и пошла через сад, слегка опираясь на палку. У калитки она остановилась и обернулась, посылая поцелуй невидимым присутствующим. Лунный свет зажёг бриллиантами её глаза. Чёрный шарф на голове казался шапкой гладких чёрных волос. Внезапно сомкнулся мост жизни. Она стала Эдит… Эдит золотых туфель и ярко-зелёной нижней юбки. Не успев подумать, Мэриголд воскликнула:

«О, Эдит… теперь я знаю, какой вы были!».

«А вот это правильный тон, – сказала Старшая бабушка. – Ты подарила мне миг юности, Мэриголд. А теперь я снова старая и уставшая – очень уставшая. Помоги мне подняться по ступенькам».