Январь 1940 года

Дорогая Нэнси!

Мы благодарим вас за предоставленную возможность прочесть вашу рукопись «Секретного оружия» и предлагаем вам заключить контракт с издательством «Хэмиш Хамильтон» на издание этого романа. Именно такой книги с нетерпением ждут люди, и мы готовы быстро напечатать ее, если вы примете наше предложение. Однако у нас имеется одно пожелание: сменить название на «Пирог с голубями». Надеемся, что это уютное название подчеркнет юмор, которым пронизано ваше произведение.

Мы с удовольствием предвкушаем возможность снова сотрудничать с вами.

Я ждала рецензию издательства «Хамильтон» с нетерпением ребенка, который ждет, когда любимая няня развернет подарок, сделанный для нее.

Письмо с предложением пришло довольно скоро после того, как я отправила им объемистую рукопись, перепачканную чернилами. Я была в восторге и одновременно задавалась вопросом: не означает ли их просьба о смене названия, что они сочли мое произведение легковесным? В конце концов, я создала героиню, которая не выходит из дома шпионить после того, как примет ванну.

Однако я не стала долго раздумывать, поскольку вместе с письмом получила аванс. Я приняла его с благодарностью, так как мы с Продом совсем обнищали.

Некоторые проблемы, казалось, возвращались с упрямым постоянством, и финансовая – не единственная из них. Я догадывалась, что Прод снова завел любовную интрижку, причем еще до отъезда. Подозрения возникли, когда он находился на учениях.

На этот раз объектом его страсти стала моя кузина по материнской линии Аделаида Лаббок – ее сын был пажом на нашей свадьбе. Она руководила пунктом ПВО в Челси, куда ее устроил Прод. В разгар войны он решил унизить меня романом с моей родственницей. Как и у всех его прежних любовниц, у Аделаиды имелись дети – еще один поворот ножа в моей спине. И лишний повод тонко указать на мой изъян: я недостаточно хороша, потому что не могу стать матерью.

Я столкнулась с Аделаидой, когда она стояла в очереди за своим пайком – беконом и маслом; пакет с сахаром уже лежал в ее корзинке. Она махнула мне рукой.

– Ты, должно быть, очень скучаешь по Питеру, – ее голос звучал как-то странно, к тому же она слишком часто моргала. Именно это и выдало ее: Прод тоже усиленно моргал, когда лгал. – Я слышала, у него очень скудный паек по сравнению с нашим. О господи!

Она покраснела, осознав, что выдала себя, ведь эту подробность насчет Прода не знала даже я. Очевидно, они обменивались письмами, а это странно для людей, которые, как я полагала, не настолько близки.

Аделаида оправилась от смущения.

– Наш дом опустел: мой муж – в полку, а сын – в школе в Канаде. У тебя, наверное, то же самое. Ты не чувствуешь себя… одинокой? Или получаешь много писем от своего дорогого Питера?

Какая наглость! Я читала между строк: она хотела узнать, писал ли мне Питер. Я предпочла бы выцарапать Аделаиде глаза, но вместо этого сказала:

– Не слишком много. Но, к счастью, у меня гостит мой друг Роберт. Поэтому, в отличие от тебя, я не тоскую в одиночестве.

Я начала сдавать комнаты друзьям и брату Тому, чтобы немного заработать и не скучать в пустом доме.

Аделаида приподняла бровь и на какую-то долю секунды перестала моргать.

– В самом деле?

– Да.

Мне было наплевать, как она истолкует мои слова. Поскольку сама она – неверная жена, то ей, полагаю, хотелось и меня представлять такой же. Хотя идея абсурдная, ибо никакая другая женщина Роберта не интересовала. Может быть, Аделаида даже расскажет Проду о том, что у меня роман. Так ему и надо – пусть задумается на миг о подобной перспективе!

– Ну что же, я должна бежать.

Удаляясь, я услышала, как она довольно громко прошептала кому-то, стоявшему в очереди перед ней:

– Это сестра Юнити Митфорд. Вы знаете, что эту предательницу встречала в Фолкстоне военная кавалькада? Возмутительно!

Я сбежала, решив отоварить свои карточки завтра. Мне не хотелось сейчас думать о Юнити, чье возвращение, запечатленное прессой на пленке, попало в кинохронику, которую теперь показывали в кинотеатрах. Судачили, что мой отец якобы потребовал в парламенте выделить для нее вооруженную охрану, хотя в действительности он лишь попросил местную полицию оградить его больную дочь от назойливых репортеров.

Путешествие из Швейцарии было ужасным. Юнити постоянно испытывала боль из-за пули, застрявшей в голове. При малейшем движении она стонала, а порой кричала. Ма не находила себе места на протяжении всей поездки, о чем мне поведала Дебора, которую мама взяла с собой для поддержки. Я не вызвалась сопровождать Юнити. По моему мнению, она не заслуживала возвращения в страну, которую предала. Я порадовалась бы, если бы она осталась в Мюнхене, а еще лучше – отправилась бы в один из трудовых лагерей, куда, как мы думали прежде, ее должны поместить.

Как будто моя семья мало натерпелась из-за возвращения Юнити в Англию, так еще и сломались автомобили, на которых все планировали вернуться в Уэст-Уиком. Похоже, их нарочно вывели из строя. А пока машины ремонтировали, маме с моими сестрами пришлось заночевать в Кенте, и все это время пресса не давала им покоя. Ма даже предложили 5000 долларов за эксклюзивное интервью, но она отказалась.

Жаль, что я не поехала с ними. За такие деньги я дала бы интервью кому угодно. Правда, я быстро раскаялась в подобных мыслях. Но не потому, что жалела Юнити, а потому, что это отвратительно – пасть настолько низко, даже сильно нуждаясь.

Не добившись интервью от нашей семьи, пресса начала сочинять собственные истории. Юнити прибыла на носилках, и Ма позаботилась о том, чтобы она выглядела достойно. Сестра сидела в постели, причесанная и закутанная в одеяло до самого подбородка. Но репортеры заявили, что, судя по виду, Юнити вовсе не инвалид. И обличали ее как предательницу, пытающуюся избежать наказания.

Однако я знала, что она не притворяется. Дебора писала мне о том, что Юнити сильно изменилась, буквально впала в детство из-за пули в мозге. Но когда я при встрече заглянула ей в глаза, то увидела: в ней осталось что-то от прежней упрямой девушки.

К тому времени, как я добралась домой с рынка, щеки, вспыхнувшие от столкновения с Аделаидой, побледнели от ужасного холода. Встретившая меня на кухне Глэдис забрала пустую корзинку. Сигрид сбежала обратно в Россию. Англия не желала иметь ничего общего с большевиками. Британцы в большинстве своем не проводили границы между русскими коммунистами и некоммунистами. К счастью, в Лондон вернулась Глэдис. Правда, она могла работать всего несколько часов в день, поэтому мне приходилось самой ходить за покупками.

– У них уже кончились продукты? – Глэдис нахмурилась, заглянув в пустую плетеную корзину, потом перевела на меня изучающий взгляд умных карих глаз.

– Да, – солгала я, чувствуя себя виноватой. – Я прекрасно обойдусь тостами и яйцами на ужин.

Глэдис щелкнула языком – так же делала няня Блор, когда я входила в дом, не сняв грязную обувь.

– Скоро хлеб и яйца тоже будут продавать по карточкам, миссис Родд.

– Я заведу кур. Моя мама научила меня их выращивать. Я знаю все и о насесте, и о корме. Такие вещи не забываются.

Мне удалось произвести впечатление на Глэдис, хотя я к этому не стремилась.

– Я схожу завтра, – сказала она. – Может быть, нужно купить что-нибудь еще? Как вы думаете? Чай? Муку?

– Хорошая идея.

– Вы, конечно, слышали, как трудно приходилось всем в Первую мировую войну? – Глэдис поставила кастрюлю на плиту, затем наполнила чайник водой.

Я в самом деле слышала об этом. Помню, Ма сетовала на проблемы с оливковым маслом и обувью. Мне они казались пустяком, так как я была тогда ребенком.

Я задержалась в холле, чтобы погладить собаку, а потом поднялась по лестнице. Пока я переодевалась в форму, мои мысли обратились к Аделаиде – и к персонажу из «Пирога с голубями», который оказался очень похож на нее. Вероятно, она давно занимала значительное место в моей голове, просто я не признавалась себе в этом.

Размышления прервал вой сирены, возвестившей о воздушном налете. Я поспешила вниз по лестнице, чтобы собрать собак и Глэдис и укрыться в бомбоубежище Андерсона во дворе. Правда, эти сигналы тревоги мне уже осточертели. Нас изводили сиренами, не позволяя расслабиться, но ничего не происходило.

– Держите крепче, – предупредила я, передавая Глэдис поводки собак. – Мне нужно на свой пост.

– Вы не останетесь в бомбоубежище?

Я взглянула на затуманенное небо и серебристые воздушные шары, то скрывавшиеся в облаках, то выныривающие из них.

– Это очередная учебная тревога. А я не хочу опоздать – вдруг там понадоблюсь.

– Тогда я тоже не собираюсь здесь сидеть, – Глэдис вылезла из металлического укрытия, наполовину погребенного под землей. Она стояла, уперев руки в бока. Темные локоны выбились из пучка и развевались на ветру, прищуренные карие глаза смотрели с вызовом. – Мне нужно стирать.

– Хорошо. Но если моих собак разбомбят немцы, я вам этого никогда не прощу.

– Я сама себе не прощу.

Я поцеловала на прощание своих любимцев, снова посоветовала Глэдис укрыться в бомбоубежище и ушла.

Сирены продолжали выводить свою песню, то затихая, то взвывая громче. Я бежала по улице, пробираясь сквозь толпу, которая спешила в бомбоубежище. Прибыв в Паддингтон с бешено колотящимся сердцем, я спустилась в подвал. Дамы из ПВО, включая Софи, собрались вокруг радиоприемника и слушали его треск.

Некоторые сильно волновались и заявляли, что любую тревогу нужно считать настоящей, пока не дадут отбой. Но сирены быстро утихли, и по радио подтвердили, что это была лишь проверка, как я и думала.

– Ну, как ты? – спросила Софи. Мы не виделись почти неделю.

– Как видишь, прекрасно, – усмехнулась я.

– Нам нужно сфотографироваться. Вдвоем, в форме, – она отдала мне честь и рассмеялась.

Мне вдруг вспомнилось лицо Юнити на киноэкране. Я так пока и не сказала Софи, кто я. Может, она уже вычислила меня? Было бы хорошо, ведь это означало бы, что она не изменила своего мнения обо мне из-за моей семьи. И все же я с трудом сглотнула, прежде чем ответить:

– Почему бы и нет.

– Или сходим на танцы?

Прежде я танцевала только в таких местах, как «Кафе де Пари», «Ритц» и «Савой». И догадывалась, что Софи они не знакомы.

– С удовольствием, – я тосковала по прежним дням.

– Ладно, я пойду… Это лицо не становится красивее, если не прилагать усилий. – Софи дотронулась до губ, накрашенных красной помадой, поправила булавку в виде ириса и помахала на прощание.

Когда она ушла, я поймала себя на том, что касаюсь пальцами своих бледных губ. И вдруг почувствовала себя очень старой и очень усталой.

В конце смены я надела пальто и, выходя из душного подземелья, вдруг увидела своего брата, который ждал у двери.

– Добрый вечер, – подмигнув, он предложил мне руку.

– Чему обязана такой честью? – осведомилась я, взяв Тома под локоть.

– Случайно проходил мимо. И подумал, что лучше провожу тебя, чем буду воображать, как ты в темноте спасаешься бегством.

– Какой же ты милый!

Я сказала Аделаиде, что у меня живет Роберт, но на самом деле делила дом с Томом. Он платил мне за постой и ожидал отправки за границу. Нас часто навещали друзья, а потому я никогда не бывала одна. К тому же в кармане имелось несколько лишних фунтов, позволяющих оплачивать неумолимо растущие счета.

Солнце зашло, но тротуары еще не опустели. Люди спешили, кутаясь в пальто, шляпы и перчатки, со своих постов или со службы, направляясь на вокзалы либо домой. С момента объявления войны прошло шесть месяцев, а мы пока так ничего и не увидели на собственных берегах.

Лед на улицах медленно таял, зима уступала место весне. В моем саду куры с гордым видом разгуливали среди побегов и кочанов, которым удалось выстоять в заморозки. По-видимому, у меня есть к этому способности. И слава богу, потому что наше меню состояло в основном из мудреных смесей разных овощей. Мясо выдавали по карточкам.

По пятницам мы ели рыбу. Я не могла расстаться со своими дорогими курочками ради курятины на ужин. К тому же яйца были еще одним способом заработать: дамы в пункте первой помощи с удовольствием покупали их у меня. Я рассказывала сестрам, что позаимствовала мамин способ заработать, который она применяла в нашем детстве.

На вырученные от продажи яиц деньги я покупала провизию. Знакомые из парламента любезно предупредили меня, что следующие ограничения коснутся чая и маргарина.

Мы столкнулись с троицей детишек, которые бежали по улице.

– Вы должны быть дома! – крикнул им вслед Том, качая головой. – Никто не воспринимает войну всерьез.

– Тебя это удивляет? – спросила я. – Мы знаем о ней лишь то, что слышим по радио или читаем в газетах. Боюсь, люди начали задаваться вопросом, представляет ли Гитлер реальную угрозу для нашей страны.

– Но в некоторых семьях уже отправили воевать братьев, отцов и сыновей. Думаю, и я скоро уеду.

– Не надо об этом, Том. Мне невыносима сама мысль о твоем отъезде.

Неужели всех мужчин в конце концов призовут? О, когда же кончится этот ужас?

– Хорошо, не буду. Когда придет пора уезжать, я уйду ночью, оставив записку на твоем пороге. И тогда ты узнаешь, что я уехал.

Я рассмеялась:

– Это уж слишком.

– Слишком – это лучше, чем недостаточно.

– Убедил.

В моем маленьком викторианском доме было темно, ни один луч не просачивался через задернутые шторы. Перед тем как открыть калитку, я проверила, не ошиблась ли, так как уже не раз случайно заходила в соседский двор. Однако ключ подошел к замку.

В доме пахло гороховым супом и свежеиспеченным хлебом. У меня потекли слюнки, в животе заурчало. Сегодня утром я едва дотронулась до тоста, а остальное время питалась лишь чаем, выпивая одну чашку за другой. Видимо, так мое подсознание готовилось к сокращению рациона – кто знает, возможно, паек скоро в десять раз уменьшится.

– О, Глэдис! – воскликнул Том. – Я женился бы на ней, но у нее роман с пожарным.

– Она так дорога мне! Я буду скучать, если после свадьбы она решит хозяйничать только в собственном доме.

Собаки с приветственным лаем бросились к нам, скользя по деревянному полу. Эбби споткнулся о мои ноги и шлепнулся на спину. Я наклонилась к нему, а Том потрепал всех за уши.

Это мои малыши, мои красивые, любящие, преданные дети.

– Может ли что-то быть лучше такого приветствия – когда тебя встречают дома с подобным энтузиазмом? – прокомментировал Том.

– Они всегда радуются очень бурно.

– Я налью нам суп, – предложил Том.

– Ты мой жилец, который платит за постой, – так что позволь мне.

– А еще я твой брат.

– Я настаиваю.

Я выскользнула из пальто, повесила сумочку и противогаз в чехле и побежала на кухню за вкусным супом, который Глэдис оставила в кастрюле на плите, на слабом огне.

Нарезав хлеб и бросив в тарелки по куску маргарина, я подала ужин.

Какая мирная картина! Жаль, что она скоро изменится и рядом со мной уже не будет любимого брата. Гитлер словно бульдозером прокладывал себе путь через Европу. Наша «странная война» [65] вот-вот превратится в настоящую, и Том уедет. Но пока я решительно настроилась быть благодарной за этот мирный вечер.

9 апреля 1940 года

Дорогой Марк!

Когда я читала сегодня заголовки вечерних газет, мои мысли сразу же перенеслись к тебе, Тому, Питеру и ко всем остальным мужчинам, сражающимся с фашизмом. Хотя премьер-министр Чемберлен продолжает утверждать, что у нас все прекрасно, газеты свидетельствуют об обратном. Заголовки, подобные этим, не вселяют уверенности в успехах Британии:

«Гитлер вторгается в Норвегию и Данию. Союзники должны незамедлительно принять меры» («Ивнинг ньюз»).

«Союзникам следует вступить в борьбу с нацистами в Норвегии» («Стар»).

«Немцы маршируют по Копенгагену» («Ивнинг ньюз»).

Диана скоро разродится четвертым ребенком. Вероятно, снова мальчик. Как будто ей нужен еще один! Как ты думаешь, ей дадут дополнительный мясной паек? Если дадут, она, наверное, вручит его Мосли – как вручила все остальное, включая свою душу.

Я уже вполне привыкла к своим обязанностям в пункте первой помощи: сворачиваю и разворачиваю неиспользованные бинты. Пока что не написала карандашом ни на одном мертвом лбу.

Кто, по-твоему, страшнее: большевики или нацисты? Мне кажется, союз русских с немцами – самая немыслимая комбинация.

Ходят слухи, что теперь, когда немцы взяли Осло, британским войскам придется спускаться на парашютах, чтобы сражаться. Возможно, эту миссию возложат на подразделение Питера. Какой ужас! Норвежское правительство в изгнании выбрало для своей резиденции Лондон. Думаю, мне следует освежить свой норвежский, чтобы понимать, о чем они говорят за чаем. Вероятно, скоро к нам прибудут и французы. Я предпочла бы их общество, хотя при данных обстоятельствах от души надеюсь, что они останутся во Франции.

Завтра я отправляюсь в Уэстон-Холл с Дебо и ее поклонником, Эндрю Кавендишем. Оказывается, самая младшая из моих сестер весьма амбициозная особа! В самом деле, брак с сыном герцога – это высокая цель. Правда, он второй сын, так что Дебора вряд ли станет герцогиней. Какая тоска – сопровождать их в Нортгемптоншир в качестве дуэньи!

Надеюсь, у тебя все хорошо. Очень скучаю по тебе.

P. S. Я вложила в конверт кусок шоколада, которым поделилась со мной моя дорогая подруга Айрис. Вероятно, ты его не получишь, как и часть моего письма (вини в этом цензоров). И, как всегда, милый Марк, сожги после прочтения. 6 мая 1940 года

Сегодня мне следовало бы преисполниться радости. С момента выхода моей последней книги прошло столько лет, что я должна бы ликовать. Но я чуть ли не плакала, сидя в книжном магазине «Хейвуд Хилл» с ручкой наготове, чтобы подписывать экземпляры своего нового романа, который никто не спешил покупать. Чернила в моей ручке высохли – такие же бесполезные, какой чувствовала себя я. Судя по всему, «Пирогу с голубями» предназначено стать одной из первых жертв войны (да и, честно говоря, самой незначительной из них). Слишком эгоистично с моей стороны обижаться на то, что месяцы тяжелого труда, вложенного в книгу, пошли коту под хвост. И дело не во мне. Мой издатель не придерживался первоначального плана публикации, опоздал на несколько месяцев, и весь юмор, которым пронизан роман, стал таким же затхлым, как воздух в переходе Паддингтонского вокзала.

Читатели не сумеют понять, насколько трудно мне давалось это легкомыслие в мрачном, душном подвале, да еще и в ожидании бомбежек. Они не увидят, что это чистой воды эскапизм и что в действительности «Пирог с голубями» – шедевр самообмана.

Энн Хилл с робкой улыбкой приблизилась к столу, где я сидела за стопкой экземпляров романа.

– Не жалей меня, – я поджала губы, ощущая пустоту в душе: еще одна моя литературная попытка провалилась.

– Как бы то ни было, я нахожу «Пирог с голубями» очаровательным, – Энн провела пальцем по бумажной обложке.

– Я рада, – я выдавила улыбку. – Возможно, когда закончится война, другим он тоже понравится.

– У тебя особенное чувство юмора, Нэнси, – Энн указала на книгу. – Его оценят только умные читатели.

– Спасибо.

По крайней мере, хотя бы один человек меня понимает.

Я встала, потянулась и подошла к окну. Плотные шторы были отдернуты, и внутрь заглядывало солнце. Хотя магазин пустовал, улица выглядела оживленной. Колокольчик на двери зазвенел, и вошла покупательница.

Женщина в весеннем жакете, с раскрасневшимися от ходьбы щеками спросила:

– У вас есть «Печальный кипарис»? Последний роман Агаты Кристи.

– Нет, мы недавно всё распродали. Но у меня есть другая книга, которая может вас заинтересовать. Это «Пирог с голубями» Нэнси Митфорд.

Энн взглянула на меня через плечо женщины и кивнула, подзывая к столу. Однако слова покупательницы заставили меня остановиться на полпути.

– О нет, – она замахала обеими руками. – Я не поклонница миссис Митфорд. С меня хватило ее «Потасовки».

Отведя от меня взгляд, Энн понимающе улыбнулась женщине:

– Я тоже была не в восторге от той книги. Но, прочитав «Пирог с голубями», считаю, что Митфорд восстановила свою репутацию.

Прислушиваясь к их разговору, я уткнулась в том Джорджетт Хейер и притворилась, будто читаю. Я предпочла бы провалиться сквозь пол и провести оставшуюся жизнь в подвале.

– Ну-у-у… – нерешительно начала покупательница.

– Я уверена, что этот роман вам понравится, – продолжала Энн, – и потому готова продать со скидкой. Держу пари: лишь закончив читать, вы отправите друзей покупать его.

О господи, до чего я дожила… Не дожидаясь ответа женщины, я пронеслась мимо и сбежала из книжного магазина.

24 мая 1940 года

До моей смены оставалось еще несколько часов, но около семи утра я уже пришла в пункт первой помощи и ждала там Софи. Она действовала на меня успокаивающе. Я чувствовала, что могу поделиться с ней чем угодно и она не станет меня осуждать. Мне не требовалось притворяться при ней или беспокоиться, что она сочтет меня неполноценной. Мы встретились на нейтральной территории, и эта почва оставалась твердой под нашими ногами. Софи припарковала свой фургон и ворвалась в подвал. Несмотря на конец ее ночной смены, она выглядела свежей, словно весна, в синей шляпке, украшенной эмалевым ирисом. Кажется, ее никогда не утомляло вождение фургона в ночи.

– Нэнси, ты надумала снова сесть за руль? Мне не помешала бы твоя помощь со стариками.

Я попыталась улыбнуться.

– В чем дело? – насторожилась Софи и подошла ближе.

Я обвела взглядом комнату, не желая при всех делиться наболевшим. Мне необходимо довериться Софи – так, как я обычно доверяла сокровенное своим дорогим друзьям, Марку и Ивлину. Но они теперь на войне, и мне приходилось изливать горести на бумагу.

– Чай?

– С удовольствием.

Через дорогу, напротив Паддингтона, располагалось маленькое кафе – к счастью, достаточно безлюдное для такого часа. Мы уселись за столик на улице и сделали заказ.

– Ты выглядишь так, будто увидела привидение. – Софи сняла шоферские перчатки и сунула их в сумку.

Она уже знала, кто я такая и из какой семьи. Однако между нами ничего не изменилось, и я была признательна за это. Сделав глубокий вдох, я подалась вперед и прошептала:

– Вчера арестовали Освальда Мосли. Он в тюрьме Холлоуэй.

Откинувшись на спинку стула, Софи ахнула:

– Он в тюрьме? О господи… Ты говорила с Дианой?

Я помотала головой, уже испытывая небольшое облегчение.

– Сомневаюсь, что она обрадуется моему звонку. А если позвонит сама, то лишь для того, чтобы в чем-нибудь обвинить.

– И… тебя… есть в чем винить? – осторожно осведомилась Софи.

Я рассмеялась:

– Не в этот раз. Правда, я не расстроилась бы, окажись виновной. Жаль, что не смогла засадить его в тюрьму несколько лет назад, когда поняла, насколько он опасен. Мосли попытался изменить нашу нацию, и ему это удалось – на пару с моей сестрой. Он забрал ее душу. – Я замолчала и покачала головой. – Нет, должна признать, что Диана отдала ее добровольно. Она сделала бы для него что угодно – и уже сделала.

Софи наморщила лоб в раздумье.

– Ее не арестовали?

Я теребила пальцами салфетку.

– Нет. Вероятно, подумали, что она всего лишь женщина – жена, мать, светская львица и все такое. Не представляет опасности.

Софи кивнула: она отлично знала, что мужчины часто недооценивают женщин.

– Если бы они только могли представить, насколько она коварна, – продолжила я. – В Германии она провела с Гитлером больше времени, чем Мосли. – Хотя и не так много, как Юнити. Я вздохнула. Пусть это моя семья, но мне необходимо облегчить душу. – Какой смысл арестовывать Лидера, если верная служанка по-прежнему выполняет его приказы?

Диана находилась в полном подчинении у Мосли, а Юнити лизала ботинки Гитлера. Я содрогнулась, подумав о многочисленных беседах Дианы с герром Гитлером. Какого рода обещания она дала? Делилась ли с фюрером секретами честных британских мужчин, с которыми ужинала? Вручила ли ему ключи от Букингемского дворца? Конечно, последнее – преувеличение. Но имей Диана доступ к этим ключам, я не удивилась бы, увидев их вскоре на поясе у Гитлера.

– Много ли вреда она может причинить сейчас? У нее только что родился ребенок, – возразила Софи. – У меня нет детей, но мои друзья, кажется, связаны своими отпрысками по рукам и ногам.

Да, но только не Диана.

Нам подали чай, и мы пили его в молчании, наблюдая за тем, как медленно оживают лондонские улицы. Норвежцы, бельгийцы и представители других стран, которые искали в Лондоне убежища, смешивались с утренней толпой. Англия стала приютом для граждан иностранных держав, хотя от Гитлера и его головорезов нас отделяет лишь узкий канал.

Наш новый премьер-министр Уинстон Черчилль (который женат на тетушке Эсмонда Ромилли и приходится тому дядей) каждый вечер сообщает по радио о действиях Германии. Он не скрывает правду ради нашего спокойствия. Немцы выигрывают войну, несмотря на все контратаки. Бельгия, Франция, Люксембург и Нидерланды уже находятся во власти нацистов.

Мои мысли преодолели небольшое расстояние – от кафе, где мы сидели, до Министерства внутренних дел, где у меня были связи. Следует ли мне побеседовать с кем-нибудь о Диане? Хорошей же сестрой я буду после этого! Просто никудышной!

Что важнее: безопасность нашей великой страны или чувства сестры, которая уже показала себя предательницей? У меня нет выбора. Если бы я раньше рассказала в Министерстве внутренних дел о ее кознях, возможно, это что-нибудь изменило бы.

Я поскорее прогнала столь ужасную мысль.

– Можно задать один личный вопрос? – спросила я, сменив тему.

Софи улыбнулась:

– Не стесняйся.

Я посмотрела на ее безымянный палец, на котором виднелся четкий след от недавно снятого кольца.

– Почему ты не носишь свое обручальное кольцо?

Софи встретилась со мной взглядом.

– Мой муж погиб из-за несчастного случая на учениях.

– Прости.

Она слабо улыбнулась, глядя в пространство, будто ее муж мог ждать на другой стороне улицы.

– Все в порядке. Джеффри был сокровищем, и я благодарна за то время, что мы провели вместе.

– Он служил в армии?

Она стоически кивнула и провела языком по зубам.

– Наш брак оказался недолгим, но я очень любила его, – она печально улыбнулась. – Может, однажды я встречу кого-нибудь, хотя бы слегка похожего на него, и снова полюблю.

– Надеюсь, так и будет. Такая очаровательная женщина, как ты, заслуживает этого.

Софи склонила голову набок и издала смешок:

– Как и ты, мой друг.

Я пожала плечами.

– Прод еще жив, но я не люблю его. И не уверена, что когда-нибудь любила.

Разве любовь – мерило всего? Диана любит Людоеда, но я никому не пожелала бы такой любви. Оправдывает ли любовь то, что нельзя оправдать? А как насчет моей любви? Испытывала ли я ее? Не уверена, что мое сердце когда-нибудь трепетало от нее.

Два дня спустя сквозь треск приемника мы слушали ужасающие новости. Во французском Дюнкерке наши войска подверглись массированной бомбардировке. Кале потерян, Бельгия потеряна.

А Питер… Он там, в самой гуще. Наверное, ведет своих людей в атаку. Я молилась о том, чтобы он остался в живых, а не лежал на берегу, истекая кровью. Молилась, чтобы широкомасштабная эвакуация по морю, организованная с привлечением добровольцев – в том числе владельцев рыбачьих лодок, – увенчалась успехом и помогла спасти наших мужчин. Молилась об окончании этой битвы.

Шли дни, и мы сидели, приклеившись к радиоприемнику. Бомбили Париж, и Черчилль кричал в каждой гостиной, кухне, кафе и больнице, что мы никогда не сдадимся. Как и тысячи других жен и матерей, я лежала на диване, свернувшись калачиком, прижимала к груди своих собачек и задавалась вопросом: увижу ли я снова мужа, брата, друзей?

Немцы не собирались отказываться от плана добраться до Великобритании. Гитлер мечтал о безоговорочной победе над нами. Атаковав наши войска на французской земле, нацисты почти завершили вторжение во Францию. Гитлеровская армия топила наши корабли и захватывала в плен наших солдат в Сен-Валери-ан-Ко.

Я терзалась из-за того, что так и не сходила в Министерство внутренних дел насчет сестры. А вдруг она каким-то образом способствовала разгрому наших людей нацистами?

Через десять дней после первых признаков беды в Дюнкерке (когда я уже думала, что все потеряно) вдруг открылась дверь и вошел Питер, совершенно изможденный и сломленный.

Вскочив с дивана, я бросилась к нему. Он задрожал, обнимая меня исхудавшими руками, мы оба вздохнули с облегчением. Я повела его наверх и наполнила ванну. Мы молчали, пока я всыпала туда соль для купания. Не потребовались слова и когда Питер разделся и погрузился в ванну. Я не могла и представить, какие ужасы ему довелось повидать. Наверное, это очень-очень страшно – спасать своих людей от ран, от смерти, от зла в чистом виде.

Я вымыла ему спину, проводя намыленными пальцами по узловатым мышцам, выступающим под покрытой синяками кожей. За это время он несколько раз засыпал. Покончив с мытьем, я попыталась уложить его в постель, но Питер потянул меня за собой. Мы занимались любовью в кромешной тьме, и я была совершенно уверена, что плечо мое намокло от его слез.

Несколько дней спустя мы слушали по радио Шарля де Голля, который призывал силы «Свободной Франции» [66] сражаться с нацистами:

– Франция не одинока! Она не одинока! За ней – великая империя! Вместе с Британской империей она может образовать блок, который будет контролировать моря и продолжать борьбу…

Де Голль твердо заверил свой народ в поддержке Британии. И вдруг Питер сообщил, что возвращается в свой полк; правда, на этот раз их разместят на наших берегах.

– Когда ты уходишь? – спросила я.

– Завтра утром. На рассвете.

Де Голль продолжал:

– Франция, как и Англия, может положиться на безграничные индустриальные ресурсы Соединенных Штатов…

Подавив страх, я кивнула. Мы еще не поговорили ни о том, что случилось на пляжах Дюнкерка, ни о том, насколько близко Питер подошел к своему пределу и даже к смерти. Но я уважала мужа за его спокойствие в момент, когда он сказал о возвращении на войну.

Мы не обсуждали Аделаиду и то, что он делал, пока я дежурила в пункте первой помощи. И больше не занимались любовью. На фоне войны и смерти подобные дискуссии казались неуместными. К тому же, если прошлое меня чему-то и научило, так это тому, что любые разговоры такого рода ничего не меняют в моем браке.

Когда на следующее утро Питер ушел, я немного взгрустнула. Но переполняли меня и другие эмоции: в этот момент и я, и даже деревянные стены моего маленького дома вздохнули с облегчением.

20 июня 1940 года

Дорогой Марк!

Любопытствующие желают знать твою позицию относительно всепрощения. Следует ли прощать независимо от того, каков проступок? Есть ли разница между умышленным грехом и неумышленным? Ответь, потому что любопытным это важно.

Да, чуть не забыла. Я предвкушаю радость от встречи с тобой в литературном салоне книжного магазина «Хейвуд Хилл» в следующую субботу.

– Мистер Джебб сейчас вас примет.

Я поднялась с жесткого кожаного кресла, сильно встревоженная. Не каждый день меня вызывали в Министерство внутренних дел, чтобы, предположительно, поговорить о моей сестре. (Давно следовало бы это сделать. Ма убила бы меня, если бы узнала.)

Дверь кабинета Глэдвина Джебба открылась – словно проход в зияющую пещеру, готовую поглотить меня целиком. Но я здесь потому, что обязана выполнить долг перед своей страной.

Я попыталась призвать на помощь мужество, отличавшее героиню «Пирога с голубями» Софию Гарфилд. Однако, несмотря на красную помаду, ощутила лишь тошноту.

– Миссис Родд, приятно снова вас видеть! – Глэдвин протянул руку и осторожно пожал мои пальцы. Хотя годы состарили его, посеребрив виски, он был все таким же красивым, как в дни нашей юности.

Странно слышать от него это официальное «миссис Родд» – если вспомнить, как мы бегали по лондонским улицам, переодевшись в маскарадные костюмы!

– Мне тоже приятно.

– Присаживайтесь.

Я пристроилась на краешке еще одного неудобного кожаного кресла.

– Я рад, что вы позвонили, – начал Глэдвин, глядя мне в глаза.

Сама я не была уверена, что сделанное меня радует. Но тут же вспомнила лица своих друзей, мужа, брата, которые в этот момент сражались с гитлеровцами, и сумела выпрямить спину и обрести решимость.

– У меня есть несколько вопросов относительно ваших сестер, – сказал Глэдвин и, поднявшись, предложил: – Хотите чаю?

Я покачала головой, сложив на коленях руки в перчатках:

– Нет, благодарю вас.

Подойдя к серванту, он налил себе выпить.

– Мы давно знаем друг друга, не так ли?

– Да.

– И можем быть честны друг с другом, не правда ли?

– Надеюсь, что это так.

Глэдвин улыбнулся и удобно расположился в своем кресле со стаканом в руке.

– Нет причин нервничать, Нэнси, – его голос звучал низко и успокаивающе.

– Я не нервничаю, – я уверенно улыбнулась, хотя его догадка попала в цель. – Я пришла сюда ради блага Британии. Ради наших мужчин, воюющих за границей.

– Расскажите мне о Диане.

– Она опасна. Если у вас есть какие-то сомнения на этот счет, изучите ее паспорт. Она бывала в Германии множество раз.

Он кивнул, но промолчал.

– В качестве личного гостя Гитлера… – Я рассказала о том, что фюрер был свидетелем на свадьбе Дианы и Людоеда, что она находила его красивым, очаровательным и разделяла его политические взгляды. А также о том, что Диана и ее муж находятся в авангарде британского фашизма. – Не следует заблуждаться на ее счет, – продолжила я. – Диана, хотя и женщина, ничуть не менее Освальда вовлечена в распространение фашистской пропаганды. Она крайне опасна. Возможно, даже в большей степени, чем ее муж, потому что немногие видят ее истинную сущность.

– А что насчет других ваших сестер?

– Юнити сейчас безвредна, хотя и шла бок о бок с Дианой. Пуля, застрявшая в мозге, превратила ее в овощ. Дебора невинна. А Джессика, не будь сейчас в Соединенных Штатах, сидела бы здесь, рядом со мной.

На самом деле Джессика превзошла бы меня.

– А Памела?

О, милая Пэм, такая преданная и незатейливая, словно собака. Однако ее верность Британии я не назвала бы стопроцентной.

– Они с мужем присутствовали на нескольких митингах Британского союза фашистов и посещали нацистские митинги в Нюрнберге, но не поддерживают Диану и Освальда.

– Разве ее муж не пилот ВВС Великобритании?

Я кивнула, прикусив щеку изнутри:

– Да. – А вдруг он только притворяется преданным своей стране? Но я не произнесла этого вслух. Я не эксперт, а потому пусть Глэдвин выносит суждение на этот счет. Я и так достаточно навредила семье. – Я верю, что Пэм безвредна.

– А ваш брат Том и ваши родители – что скажете о них?

– Полагаю, вы слышали речи моего отца в парламенте. Он не поклонник Гитлера. Что касается матери, то она не представляет угрозы. Ну а Том в эту самую минуту сражается за Британию.

Глэдвин подался вперед и положил локти на свой широкий дубовый стол.

– Почему вы рассказали мне все это?

На этот вопрос мне придется отвечать до конца своей жизни, но я не испытывала трудностей с ответом.

– Потому что это правильно. Так много наших людей погибло в Дюнкерке! И сколько еще умрут, прежде чем закончится война. Мой муж, мой брат, наши с вами общие друзья могут не вернуться с фронта, и я никогда не прощу себе, что не сделала все возможное, дабы остановить фашизм на британской земле. И не сомневайтесь: если бы Диана могла тайком протащить Гитлера в нашу страну и расшатать правительство, она сделала бы это. Настолько сильна ее вера.

– Но она всего лишь женщина.

Я с трудом сдержалась, чтобы не расхохотаться.

– Именно поэтому не стоит ее недооценивать. Годами она пряталась от всех за своей ангельской внешностью и слабым полом. Однако под этой маской скрывается убежденная фашистка, которая пойдет на все, чтобы спасти своего мужа и себя. Я не могу позволить ей продолжать.

Глэдвин кивнул:

– Нэнси, уверяю вас, мы отнесемся к вашему предостережению со всей серьезностью.

Я сглотнула, ощущая пустоту внутри, – несмотря на одержанную над собой победу. Будь у меня возможность вернуться назад, я все равно позвонила бы Глэдвину. Но мне было горько сознавать, что я выдала свою сестру. 6 июля 1940 года

Дорогая Ма!

Я прошу твоего

Выйдя из пункта первой помощи, Софи прислонилась к стене, зажав зажженную сигарету между пальцами без перчаток. На лацкане ее формы ПВО, как всегда, красовалась булавка в виде ириса. После того как она впервые рассказала мне о Джеффри, он постоянно присутствовал в наших разговорах. Я узнала, что эту булавку он подарил ей перед тем, как его призвали.

– Думаю, тебе не помешало бы выпить. Моя смена начнется еще через два часа, – Софи бросила сигарету и растерла ее каблуком.

– С чего ты взяла, что мне нужно выпить?

– Твоя зеленоватая бледность и газетные заголовки.

Я вздохнула:

– Я стараюсь избегать газет. – И последствий. Диану арестовали, и вся наша семья снова оказалась в центре внимания прессы. Шагая в ногу, мы направились к нашему любимому маленькому кафе. – Вообще-то я планирую уехать за город.

– Куда именно? Надеюсь, не на юг Франции?

– Конечно, нет, – я преувеличенно тяжело вздохнула. – Хотя я тоскую по тем дням, когда могла гулять по набережным Сены и не видеть развевающийся над головой нацистский флаг. Я собираюсь в Хайклифф-Касл. Он на побережье, к югу отсюда. Им владеет тетушка Питера, она всегда утверждала, что я ей как дочь. И я вызвалась помочь ей с эвакуированными, которых там принимают.

Мы уселись за маленький круглый стол и заказали жареные яйца и по бокалу вина, хотя мне не помешал бы виски с содовой.

– Звучит заманчиво. – Софи маленькими глотками потягивала вино.

– Поехали со мной, – предложила я под влиянием порыва.

– А как же я оставлю свой пост?

– Обойдутся без тебя несколько дней. – Вкус еды меня смутил. – Тебе не кажется, что яйца какие-то странные?

Софи пожала плечами.

– Нормальные вроде.

Я отставила свою тарелку и прополоскала рот вином. Затем помахала официанту и попросила принести стакан воды. В последний раз, когда яйца вызывали у меня отвращение, я была беременна.

– С тобой все в порядке? – спросила Софи.

Я покачала головой, ощущая легкую дурноту.

– Это просто нервы. Моя сестра заслуживает того, чтобы сидеть в Холлоуэе, но я не могу избавиться от чувства вины. Ей пришлось расстаться со своими детьми.

Софи понюхала мое несъеденное яйцо и отправила его в рот.

– Поскольку мы пока так и не увидели, как бомбы падают на Лондон, полагаю, ПВО какое-то время сможет обойтись без меня.

Несколько французов сдвинули столики рядом с нами, устроив вечеринку. Они заказали выпивку и громко беседовали по-французски. В Лондоне было уже порядка семи тысяч человек из «Свободной Франции», а потому я не удивилась бы, заполони они все кафе.

– Ты знаешь французский? – спросила Софи.

– Знаю.

Она усмехнулась и с заговорщицким видом наклонилась над столом.

– Переведи мне, что они говорят. Наверное, они не хотят, чтобы британцы их поняли, потому и говорят по-французски.

– Возможно. Правда, если бы мы были во Франции, то, скорее всего, общались бы на английском.

– О нет, Нэнси, мы общались бы только по-французски. Потому что это très chic [67].

Я рассмеялась, склонила голову набок и прислушалась, вертя в пальцах ножку бокала.

– Они говорят, что для таких французов, как они, правительство все еще находится во Франции. И его поддерживает парламент, созданный на территории, не оккупированной… сама знаешь кем…

В разговоре мужчин возникла пауза, и я забеспокоилась, не раскусили ли они меня. В моей голове закружились мысли: если я правильно расслышала… то они не из «Свободной Франции».

– Ну и?.. – спросила Софи.

– Поскольку это отделение еще существует, его нельзя списывать со счетов… Он говорит, что создание правительства в Лондоне – явный признак восстания, и де Голлю следует позаботиться об этом. – Мои глаза округлились, и, сделав глоток вина, я расхохоталась, будто Софи сострила. – Я полагаю, эти люди… – Я закусила губу, не в силах произнести вслух, что сидящие возле нас мужчины – сторонники «Виши» [68] и, следовательно, нацистские коллаборационисты.

Софи, догадавшись, беззвучно прошептала слово «Виши», и я молча кивнула.

Я случайно подслушала разговор предателей.

– Смейся громче, – тихо велела я, и Софи расхохоталась, да так громко, что привлекла внимание французов.

– Нам лучше уйти, – сказала она.

Я кивнула. Поднявшись, я исподтишка бросила взгляд на мужчин за столом, стараясь запомнить их одежду и черты лица. Пожалуй, мне придется встретиться с Глэдвином Джеббом перед отъездом в Хайклифф. 8 июля 1940 года

Дорогой Марк!

Я наказана…

Свернувшись калачиком в ванне в Хайклифф-Касл, я подтянула колени к груди. Боль разрывала мои внутренности – точно такую я ощущала, когда потеряла первого ребенка. И вот это случилось снова. У меня даже не было шанса порадоваться жизни, растущей во мне.

Я просидела здесь несколько часов, пропустив завтрак, не в состоянии пошевелиться. Когда кто-нибудь стучал в дверь, отзывалась слабым голосом: «Я неважно себя чувствую».

В шкафчике я нашла бритву. Вероятно, ее забыл кто-то из мужчин, гостивших здесь.

Я положила ее на край ванны. Серебро лезвия сверкало в желтом свете, словно подмигивая мне, призывая навсегда покончить со всеми страданиями. Я брала бритву в руки, прикладывала к запястью, но каждый раз, когда пыталась нажать сильнее, в дверь стучали. Это напоминало мне – как и в тот раз, когда я сунула голову в духовку, – что есть люди, которые будут горевать из-за моего ухода.

Я не могла заставить себя ни вылезти из ванны, ни расстаться с бритвой. Так мы и смотрели друг на друга, пока я переживала потерю еще одного ребенка.

Утро перешло в день, стук в дверь не прекращался. Вдруг я услышала звук уверенно приближающихся шагов, и в следующий момент в ванную комнату ворвался цветочный аромат духов Софи. Как же она вошла?

– Я взломала замок. Как ты чувствуешь себя… – она остановилась, глядя на меня и на розовую воду в ванне. Затем ее взгляд скользнул по бритве. – О! Ты же не… – руки Софи взметнулись ко рту.

– Нет. Я потеряла ребенка, – с трудом выговорила я, стуча зубами, и продемонстрировала руки с неповрежденными запястьями. – Не жалей меня. Такова воля Господа. И я заслужила это. – Я прижала ладони к животу, который свело от очередного спазма.

Софи щелкнула языком, сунула бритву в свой карман и схватила большое полотенце.

– Вылезай из ванны, Нэнси. Никто не заслуживает такого. И уж меньше всех ты.

Она вытащила меня из воды, обнаружив при этом неожиданную силу. Я стояла на дрожащих ногах, оставляя на полу следы ребенка, которого мы с Питером, оказывается, зачали. Тело и сердце разрывались от боли.

Софи вытерла меня, помогла одеться и даже смастерила необходимые гигиенические принадлежности.

– Если можно, пусть это останется между нами, – попросила я.

– Я ни слова никому не скажу, – Софи схватила меня за плечи. – Это не твоя вина. Ты же это знаешь, правда?

Я покачала головой, в горле застрял комок. Неприлично, что Софи видит меня в таком состоянии. Но почему-то рядом с ней я могла отказаться от сдержанности, которая заставляла меня реагировать на все жизненные перипетии со спокойствием и невозмутимостью истинной англичанки.

– Это из-за сестры, – прошептала я. – Диану оторвали от ее детей. Если бы только я не согласилась на ту встречу в Министерстве внутренних дел!

– Нет, – отрезала Софи и принялась расчесывать мои спутанные волосы.

– Если бы только я не вмешалась…

– Тогда Гитлер был бы уже на наших берегах. Ты поступила правильно, Нэнси. И я не желаю больше слышать об этом. Ты не сделала ничего, что привело бы к потере ребенка, – она слабо улыбнулась. – Если только не прыгала все утро с кухонного стола.

– Не прыгала. И не ездила на велосипеде.

– Ты что, бездельница? – Софи пощипала мои щеки и накрасила мои губы помадой, которую взяла с туалетного столика.

– Большую часть жизни, – поддержала я шутку.

Софи усмехнулась.

– Ты просила не жалеть тебя. Так что ловлю на слове. Да и вообще, мы здесь ненадолго, поэтому некогда плакать в подушку. Займешься этим по возвращении домой.

– Не собираюсь – ни здесь, ни дома.

– Вот и молодец. – Софи отстегнула ирис от своего кардигана и приколола к моему лацкану. – Это подбодрит тебя. Мне он определенно придал сил. Но я ожидаю, что ты его вернешь.

Рукой, весившей, кажется, сто фунтов, я коснулась нежных лепестков.

– Мне и в голову не пришло бы не вернуть. Ты уверена, что обойдешься пока без него?

Софи кивнула, поправила прическу перед зеркалом и освежила помаду.

– Тебе он нужен больше, чем мне.

Я проглотила комок в горле. Мне хотелось сказать Софи, как много для меня значит наша дружба, но я не находила слов.

Она стиснула мою руку, дав понять, что знает это.

– Тебе нужно отдохнуть. Я попрошу, чтобы тебе прислали что-нибудь поесть. И не послать ли за доктором?

Я отрицательно помотала головой. Последнее, чего я желала бы, – это лежать в одиночестве в кровати.

– Не думаю, что мне понадобится доктор. Это случилось рано утром. Да и не хочу я отдыхать.

– Ты чувствуешь себя в состоянии помочь мне и Ви? Эти эвакуированные детишки из Лондона устраивают ужасный беспорядок внизу. А собрать их вместе, чтобы покормить, не легче, чем согнать перепуганных овец с пастбища. Они разбегаются во все стороны.

Замок тети Ви стал центром сбора детей, эвакуированных из Лондона и Саутгемптона. Они оставались у нее на несколько дней, а затем их распределяли в семьи местных жителей. Некоторых даже отправляли в Канаду.

– Я помогу. Что может быть веселее, чем гоняться за ребятишками.

Я одарила ее своей лучшей язвительной усмешкой. И сразу почувствовала, что прихожу в себя.

– Тогда обещай: если ощутишь слабость или начнешь терять сознание, то сразу ляжешь и позволишь мне вызвать доктора.

– Обещаю.

В столовой хорошие скатерти заменили большими простынями – их было легче стирать. Дети ныли по поводу овощного супа, который мы им подавали. Один зашел настолько далеко, что спросил, нет ли у нас консервированного лосося. Однако они сильно проголодались и вскоре уже с удовольствием хлебали душистый суп.

Покончив с трапезой, мы повели их во двор гулять. Мои собаки бегали кругами вместе с детворой. Мы с Софи сели на край фонтана с дельфином и мальчиком, и вскоре к нам присоединилась тетя Ви.

– Мне будет очень не хватать вас, когда вы уедете! – Она промокнула блестевший лоб платочком и вернула его в рукав. – На целые мили вокруг не найдется ни одного дворецкого или лакея.

– Если вы нас примете, мы с радостью снова поможем, – сказала я.

– Вам здесь всегда рады, – тетя Ви погладила меня по руке.

Через несколько дней свершилось то, чего мы боялись: немцы начали бомбить нашу любимую страну. Люфтваффе атаковали Уэльс, Шотландию и Северную Ирландию. Мы с Софи поспешно собирали вещи, чтобы вернуться в Лондон. Наш отпуск закончился. И у меня было щемящее предчувствие, что до следующего пройдет очень много времени. Бомбардировщики попытаются стереть Лондон с лица земли – это лишь вопрос времени. И мы должны быть там, с ним. 24 августа 1940 года

Дорогой Питер,

Вой сирен вырвал меня из глубокого сна. Я нащупала лампу на прикроватном столике и умудрилась включить ее, не столкнув на пол. Часы показывали три часа утра.

Милли зашлась лаем, перебудив всех собак.

– Тише, тише, – уговаривала я, но мои слова заглушили крики уполномоченного ПВО на улице.

Это не учебная тревога.

Я откинула одеяло, надела халат, сунула ноги в тапочки и промчалась по дому. На ходу свистнула собакам – следовало вывести их во двор, в бомбоубежище Андерсона. Несмотря на лето, ночной воздух был прохладным; и в темном тесном убежище под землей я дрожала, прижимая к себе теплых собачек, и жалела, что не выполнила полностью инструкции относительно обустройства бомбоубежища: не положила на узкую металлическую скамью пуховые одеяла и подушки.

Снаружи сирены продолжали завывать, порождая эхо, и мое дыхание вторило им. Издалека донесся новый звук – ужасающий грохот…

Бомбы попали в цель.

Я содрогнулась, вжимаясь в металлическую скамью. Собаки дрожали в моих объятиях. За грохотом последовал трескучий ответ зениток – снова и снова…

Собаки заскулили, напуганные этим громовым стаккато. Страх пронзил меня насквозь. Холод пробирал до костей, и я принялась растирать руки. Почему я не взяла жильца? Или не попросила Глэдис остаться на ночь? Она еще не вышла замуж: ее жениха зачислили в полк Питера. Милли спрыгнула на пол и расхаживала у моих ног, тяжело дыша и подвывая. Я не могла ее видеть, но знала: она смотрит на меня снизу и удивляется, почему я ничего не делаю, чтобы прекратить этот шум. А что я могла сделать? Что вообще можно было сделать?

– Все будет хорошо, моя сладкая, все будет хорошо.

Я говорила это не столько для Милли, сколько для себя. Подняв собаку на колени, я уткнулась лицом в ее шею. И закрыла глаза, словно могла видеть бомбы и зенитки.

Я молилась, чтобы с нами все было хорошо. Вообще-то мне не свойственно опускаться на колени и молиться, я поступала так только в детстве, надеясь получить нового домашнего питомца. Но сейчас я встала коленями на твердую холодную землю…

Бомбы летели беспрерывно – и я уже изучила определенную последовательность: свист, затем яростный грохот, от которого земля содрогалась, а мне казалось, будто бомба упала прямо на меня. Насколько близко все это происходит?

Я дотронулась до стены убежища, ожидая ощутить жар от пламени снаружи. Но металл был холоден как лед.

И внезапно воцарилась тишина – столь же быстро, как некоторое время назад она исчезла, затерявшись в звуках войны.

Мне показалось, что кто-то вдали выкрикивает мое имя. Затем крики приблизились. Трясущимися руками я толкнула дверь бомбоубежища, и она открылась. В предрассветном сумраке мы лицом к лицу столкнулись с Софи.

– Слава богу! – воскликнула она, прижимая меня к себе. Сквозь ночную рубашку и тонкий халат я почувствовала укол от ее острой булавки-ириса. Но мне было все равно, и я крепче обняла ее. – Ты вся дрожишь.

Вдалеке в утреннее небо поднимался дым. К счастью, в непосредственной близости от меня ничего не горело.

Софи проследила за направлением моего взгляда.

– Оксфорд-стрит.

Я кивнула, испытав одновременно и облегчение, и ужас. Оксфорд-стрит – примерно в двух милях к востоку. Несколько минут езды на автомобиле.

– Есть жертвы?

– Да. Им сейчас оказывают первую помощь. А я, как только освободилась, понеслась сюда. Хотела удостовериться, что ты в безопасности.

– Я должна помочь.

– Отвезу тебя на станцию. Но сначала переоденься.

– Чашку чая, пока будешь меня ждать? – предложила я.

Софи наклонилась к тявкавшей Милли, успокаивая ее.

– Я сделаю нам по чашке чая, пока ты одеваешься.

– Пойдем, лапочки, – я щелкнула пальцами собакам. – И ты тоже, Айрис.

Софи усмехнулась, услышав прозвище, которое я ей дала, и выпрямилась.

– У тебя случайно нет сахара? Я сто лет его не ела.

– Есть.

Сахара у меня мало, но хватит на несколько щедрых порций. Я отдам его весь Софи, если она захочет. Представляет ли она, насколько дорога мне? Мы знакомы меньше года, но ей известно так много моих секретов. И это она вытащила меня из самой темной бездны всего месяц назад.

Да я отдам ей весь свой сахар – и вообще все что угодно, если она попросит.