Сентябрь 1939 года

Дорогой Ивлин!

Я нашла новое призвание, помимо писательства. Да, я слышу, как ты просишь меня не бросать литературу. Обещаю, что не буду. Рукопись, созданная в муках и брошенная на середине, – это ужасно. Обещаю однажды прислать тебе страницы нового произведения. А пока что я обнаружила, что могу читать лишь сухие эссе. Разве это не забавно? Ты читал «Жизнь Джона Стерлинга» Карлайла?

Тяжелая каска, помеченная буквой «П», давила на голову. Уже смеркалось, когда я заползла в фургон ПВО, хмурясь от заходящего солнца и необходимости ездить по темным улицам Лондона без фар.

Мой опыт вождения убогого форда в Перпиньяне не шел ни в какое сравнение с управлением фургоном ПВО.

Софи залезла на пассажирское место и заговорщицки улыбнулась.

– Ты уверена? – Она поправила свою каску.

Я усмехнулась с залихватским видом: чего тут трудного?

– Я всю жизнь ездила по этим улицам. Подозреваю, что смогла бы делать это с закрытыми глазами.

– Думаю, это будет примерно то же самое.

Однако моя дерзкая уверенность вскоре улетучилась. Я наезжала на бордюры, на мешки с песком и чуть не сбила мужчину, спешившего через дорогу. А сворачивая с перекрестка, врезалась во что-то твердое – фургон с визгом остановился, и нас с Софи швырнуло вперед.

Я застонала, ударившись лбом о руль; крик Софи эхом отозвался в моей голове. Дотронувшись до лба, я убедилась, что крови нет.

– Ты в порядке? – спросила я Софи.

– Да. А ты?

– И я.

Я спрыгнула с сиденья, чтобы осмотреть повреждения.

Когда туфли коснулись земли, слегка покачнулась в темноте. «Пламени нет, значит, фургон не загорелся», – отметила с облегчением. Хотя я не видела ничего вокруг, но где-то рядом услышала ругань.

– Кто-нибудь ранен? – спросила я.

В темноте я различила силуэт автомобиля, стоявшего перед фургоном. Из него вылез мужчина, грозя кулаком.

– Безмозглая дура! Разве вы не видели, что я остановился? – прорычал он.

– В такой кромешной тьме? Нет, – резко ответила я. – Однако вам повезло, поскольку я вожу санитарную карету. Вы пострадали?

– Вам не следует водить ничего! – взвизгнул мужчина.

Думаю, его лицо побагровело – и я убедилась бы в этом, если бы горели уличные фонари.

– Возможно, правительство согласится с вами, сэр, – поддразнила я. – Пожалуйста, примите мои извинения. Это мой первый выезд, и я действительно не разглядела вас в темноте.

– Назовите ваше имя и имя вашего начальника, – он напоминал собаку, нацелившуюся на мозговую косточку.

Софи вдруг возникла рядом с мужчиной и положила руку на его локоть.

– О господи, сэр, вы хорошо себя чувствуете? – осведомилась она покровительственным тоном.

– Что? – он растерялся.

– Мы должны убедиться, что вы не ушибли голову. У вас слегка невнятная речь. Ты слышишь, Нэнси?

– Да, я что-то такое слышу, – пробормотала я.

– Я абсолютно уверена, – сказала Софи.

– Невнятная речь? Какой вздор!

Софи отвела его на обочину и усадила на мешок с песком – один из тех, что были свалены перед магазинами для защиты от взрывов. Усевшись удобнее, мужчина признался:

– Меня подташнивает.

– А почему ваш автомобиль остановился здесь? – спросила я.

Откашлявшись, он уже спокойнее пояснил:

– На дороге был котенок.

– А, так вы остановились, чтобы не задавить бедняжку, – промурлыкала Софи.

Мужчина, похоже, лгал. Как он мог увидеть котенка, если мы с трудом различаем дорогу?

– Да, я не мог поступить иначе, – он вскинул руки, и призрачные тени взметнулись во мраке. – Котенок убежал, совершенно невредимый.

– Ну что же, это хорошо. Значит, если бы не котенок, вы не остановились бы, а мы не попали бы в аварию.

Я не верила своим ушам. Софи убеждала мужчину, что авария произошла по его вине. Блестяще. И она права, потому что останавливать машину посреди темной улицы очень опасно.

К нам быстрым шагом приближался комендант района.

– Авария? – он остановился возле меня и поднял фонарик, осветив место происшествия. – Все в порядке?

– Да, – ответила я.

– Я комендант Экпеньон, но люди зовут меня Дядя Сэм. – У него был нигерийский акцент, но по-английски он говорил превосходно. Экпеньон протянул мне свою красновато-коричневую руку, и я пожала ее.

– Нэнси Родд. Водитель ПВО.

– Вы вызвали дорожную инспекцию? – осведомился он.

– Нет еще.

– Я сам сделаю это. – Используя рацию, он сообщил об аварии. Выключив ее, он уточнил: – Транспортные средства исправны?

– Думаю, да.

– Вы полагаете, что сможете вернуться на этой санитарной карете обратно на станцию?

Я кивнула, хотя от этой мысли меня слегка затрясло.

– Сэр, вы сможете добраться домой на своем автомобиле? – обратился он к мужчине.

Тот поднялся на ноги и кивнул, не сводя глаз с Софи.

– Хорошо. Тогда продолжайте движение, – разрешил комендант.

Мужчина явно собирался возразить, возможно, рассчитывая на компенсацию. Но Софи быстро сориентировалась:

– Мы не станем подавать на вас жалобу за то, что ваш автомобиль перегородил дорогу, воспрепятствовав проезду правительственного транспорта. Впредь водите осторожно, сэр, и остерегайтесь котят, – пропела она.

Когда мы снова забрались в фургон, Софи протяжно вздохнула:

– Сколько времени потеряли!

Я улыбнулась:

– Ты была великолепна!

Она пожала плечами.

– Просто у меня есть старшие братья, и они многому меня научили.

– А я, увы, сама старшая, и мне приходилось придумывать собственные уловки.

Моим любимым был момент, когда я переоделась в старую бродяжку со шрамами на лице и напугала Пэм до полусмерти. Она не сообразила, что это я. И после я неоднократно дразнила ее, изображая шаткую походку пьяницы и искаженным голосом осведомляясь, не угостит ли она меня чаем.

Софи засмеялась:

– Я просто убедила его в нашей правоте.

– Ты могла бы стать шпионкой.

– Это следующее в моем списке, – Софи подмигнула.

Когда мы прибыли на станцию, начальник потребовал у меня ключи от фургона и отрезал:

– Мы найдем вам другое применение. Надеюсь, вы любите водить машину, Софи?

– Что ты теперь будешь делать? – Софи хмуро смотрела на ключи, которые держала в ухоженных пальчиках.

– Бинтовать раненых? – Мысль о том, чтобы иметь дело с больными и израненными, ужасала меня.

– Что-то подсказывает мне, что это занятие не вызовет у тебя восторга.

Я кивнула, обдумывая ее слова.

– Возможно, мне как раз и нужно меньше восторгов.

Софи окинула меня оценивающим взглядом.

– Я знаю тебя совсем недолго, но, кажется, ты не из тех, кто способен выжить в атмосфере скуки.

– Ты права, Софи. Но увы, эта самая восторженность и приводит меня обычно к неприятностям.

– Нэн.

Голос Прода напугал меня. Я спешила к входной двери, опаздывая на свой пункт первой помощи в Паддингтоне, а муж, как правило, уходил на несколько часов раньше меня, так как его смена на посту в Челси начиналась с рассветом.

Вернувшись в гостиную, я увидела Прода за моим письменным столом; он сидел в форме цвета хаки, положив ногу на ногу.

– Что ты здесь делаешь в такой час?

Я приготовилась услышать о том, что его уволили из волонтеров.

– В пятницу я отправляюсь на учения в Котсуолдс, – он указал на письмо, лежавшее на столе. – Меня определили в Уэльский гвардейский полк.

Сегодня понедельник – значит, уже к этим выходным он уедет. Неизвестно, куда направят его полк. Только бы не на фронт, не туда, где они столкнутся лицом к лицу с войсками Гитлера.

– О, – произнесла я слабым голосом. – Но ведь говорили, что это займет не один месяц.

Все менялось так быстро! Казалось, я пытаюсь поймать птицу: она улетает от меня, а я мчусь за ней, отставая и спотыкаясь о корни.

Прод пожал плечами. В кои-то веки он не пустился в длинные объяснения, и это было удивительно – столь же удивительно, как боль в моей груди, вызванная его отъездом. Пусть Питер и неважный муж, но он – привычное, свое. А я терпеть не могу, когда из жизни исчезает что-то привычное. Друзья и родные уходят в неизвестность. Все рушится. Безопасность Лондона – под вопросом. Я не хотела, чтобы еще и Прода убили.

– В четверг мы устроим тебе настоящие проводы.

Прод покачал головой:

– В этом нет необходимости.

– Нет, есть. Мы всегда так делаем, когда кто-то отправляется в путь. – Я наконец натянула перчатки. – Поручу Сигрид написать приглашения. Поужинаем и поднимем бокал за твой успех в борьбе против Гитлера и его безмозглых пехотинцев.

Он задумчиво кивнул, поигрывая своими запонками.

– Конечно, я готов выпить за поражение и гибель гнусных немцев.

– Полагаю, некоторые немцы тоже ненавидят Гитлера.

Я была в этом уверена. Немцы бегут из своей страны в поисках убежища точно так же, как испанцы бежали во время гражданской войны.

– Тогда я их пощажу, когда придет время стрелять.

Мы перебрасывались шутками так, как это присуще паре с большим стажем; между нами давно установилась фамильярность, свойственная тем, кто боролся и выжил. Мы почти десять лет сражались со своими демонами. Уже не молодые и не влюбленные, мы берегли связывающие нас узы. Как быстро летит время! Я старалась не думать об этом, и лишь иногда по ночам вспоминались мучительные и грустные моменты.

Я больше не была влюблена в саму идею влюбленности.

Я старалась запоминать только приятные вещи, хорошие времена. Например, та минута на пляже в Коллиуре… Или то, как Питер обнял меня, пока мы ждали высадки «заблудших» на берег в Сен-Жан-де-Люз… Или игривый взгляд, порой возникавший в его глазах…

Однако на каждую хорошую минуту приходилась дюжина плохих. Этого было недостаточно, чтобы оставаться вместе, но я знала: Питер меня не отпустит.

– Я буду ждать тебя домой с победой, когда Гитлера свергнут.

Легкая улыбка тронула его губы:

– Я с ним разберусь.

Повисло молчание, нарушаемое только тявканьем Долли и ее новорожденных щенят.

– Нам пора, – Прод оставил письмо на столе. – Увидимся за ужином?

Я кивнула. Мы вместе вышли на улицу и направились к станции Паддингтон, где Питеру предстояло сесть на поезд до Челси. Мы шли молча, лишь изредка обмениваясь праздными замечаниями о погоде. Когда добрались до Паддингтона, Питер приподнял шляпу и зашагал прочь. Наблюдая за тем, как он уходит, я задумалась: увеличится ли пропасть, давно пролегшая между нами? Я молилась, чтобы он не погиб.

Как бы ни сложилась ситуация, я была уверена в одном: мы с Продом уже никогда не будем прежними.

В пункте первой помощи я присоединилась к компании женщин, которые вязали и болтали возле радиоприемника. Мы все ждали приказов или санитарной машины, которая кого-нибудь привезет. Но ничего не происходило, немецкие бомбардировщики пока не пролетали над нашими берегами.

Софи не входила в это подразделение и продолжала успешно водить фургон. Мы виделись урывками между сменами. Я скучала по ее веселой болтовне, томясь от скуки среди женщин в пункте первой помощи. К счастью, их смены начинались раньше моей, и я могла не поддерживать никаких разговоров.

Я жаждала услышать вой сирен. Скука казалась мне хуже, чем поступление раненых. Мои пальцы немели от сматывания бинтов. Я размышляла, глядя на химический карандаш (мне выдали его предположительно для того, чтобы писать на лбах мертвецов их личные данные). Не использовать ли его в работе над новым романом, идея которого начала просачиваться в мой разум в день знакомства с Софи Гордон…

Наступил четверг, и мы еще ни разу не слышали воя сирен и не видели ни одного раненого. Ровно в семь я поспешила домой, чтобы подготовиться к прощальной вечеринке Прода.

В доме вкусно пахло стряпней Сигрид. Из-за ограниченных средств я предупредила ее, что стол должен быть скромным. Но она приготовила шотландские отбивные по рецепту Ма, пряную рубленую говядину с жареным картофелем и шпинат со щавелем, а на десерт – яблочный компот со сливками. Мой живот заурчал в предвкушении.

Я нашла Прода в спальне. Он смотрел в окно, безупречно одетый: черный смокинг, накрахмаленная белая рубашка и идеальная бабочка.

Питер повернулся ко мне с бокалом в руке.

– Лучше бы тебе одеться: скоро придут гости.

– Я буду готова через минуту.

Он подошел и поцеловал меня в щеку. От него сильно пахло спиртным. Надеюсь, он не напьется до бесчувствия и проснется вовремя, чтобы прибыть на место со своим подразделением! Но я лишь молча кивнула.

– Увидимся внизу, – сказал Прод.

Мягко улыбнувшись, я сжала его руку. Через каких-то двенадцать часов он отправится на военные учения. Я наблюдала, как Питер выходит из комнаты, и у меня мелькнула леденящая душу мысль: возможно, завтра он переступит наш порог в последний раз.

Отчаянно стараясь не поддаваться меланхолии, я сняла практичные туфли и форму. Потом умылась и надела платье от Мадлен Вионне, вышедшее из моды несколько сезонов назад. Когда-то подруга подарила мне его, достав из своего гардероба. Черный шелковый креп, ласкающий тело, вызывал во мне греховные мысли, длинная юбка с косым вырезом струилась по ногам. Платье было утянуто в талии, плиссировку на груди скрепляла посередине металлическая планка. Две широкие мягкие бретели, выходящие из-под планки, пробегали по плечам и спускались вдоль обнаженной спины.

Я причесалась, пощипала щеки, чтобы вызвать румянец, запудрила темные круги под глазами и тронула губы красной помадой, оттенок которой напомнил мне о новой подруге – Софи. И наконец, спустилась в гостиную, где уже собрались две дюжины гостей, раздавался гул беседы и звон бокалов.

При моем появлении голоса смолкли, и я услышала тихую джазовую мелодию, доносившуюся из граммофона.

– Моя красивая жена! – воскликнул Прод, поднимая бокал. И нетвердой походкой направился ко мне.

Я взяла его под локоть, и мы вместе обошли гостей. С бокалом шампанского в руке я улыбалась, пока не закружилась голова. Разумеется, шторы были плотно задернуты, но входная дверь все время открывалась и закрывалась – люди входили и выходили, чтобы подышать прохладным ночным воздухом. С таким же успехом мы могли бы посылать нацистам сигналы азбукой Морзе. Мысль о бомбардировках подпортила настроение, которое я старалась поддерживать в себе ради вечеринки Прода.

Зачем мы устроили этот банкет? Теперь это казалось мне нелепостью. Глупой и пустой затеей.

Сигрид объявила, что ужин готов, и все потянулись к столу, отыскивая среди разложенных карточек с именами свою.

Из всей моей семьи на нашу вечеринку пришел лишь милый Том. Его подразделение было расквартировано неподалеку, и потому мой брат и его друзья часто оказывались за нашим столом. Джессика находилась в Америке, с Дианой мы по-прежнему не разговаривали. Ма, Па и Дебора оставались на Инч-Кеннет. Па публично осудил Гитлера, вызвав у Ма истерику, и Дебо в результате попала в эпицентр домашней битвы. Бедняжка предпочла бы быть сейчас с нами. Однако при данных обстоятельствах неплохо, что только Том удостоил нас сегодня своим присутствием. Я улыбнулась брату, когда он сел слева от меня.

Во время трапезы я хотела смеяться вместе со всеми, присоединиться к рассказам Прода о его подвигах в Перпиньяне, однако мускулы моего лица застыли, в висках медленно и гулко стучало. Я едва смогла попробовать блюда, приготовленные Сигрид.

Сидящий справа от меня Прод смеялся от души, и смех его отзывался мучительным эхом в затылке – словно призраки поселились в уголках моего сознания. Я жаждала ускользнуть из дома, вдохнуть бодрящий осенний воздух и уйти по тихой черной дороге в никуда. Конечно, если я это сделаю, на меня нападет вор, промышляющий в Паддингтоне, и вырвет сумочку. И это огорчит не только меня, но и его – ведь кошелек мой пуст.

Последние гости разошлись далеко за полночь, и я вышла во двор с собачками, растирая руки, от холода покрывшиеся гусиной кожей. В черном небе часть звезд закрывало аэростатное заграждение – большие серебряные воздушные шары. Предполагалось, что они каким-то образом должны воспрепятствовать немецким бомбардировкам. Бросили шарик в небо, чтобы помешать другому игроку продвинуться вперед? Эти шары напоминали мне огородные пугала Ма, которые не отгоняли ворон, а, напротив, привлекали их.

В свете звезд я различала свои посадки в огороде. Все, чему я научилась у Ма, теперь пригодилось. Па урезал мое месячное содержание, и семья Питера грозилась сделать то же самое; а его армейского жалованья едва хватало на то, чтобы покрывать расходы на обмундирование и оплачивать счета из офицерской столовой.

Ходили слухи о продуктовых карточках. Неужели их действительно введут? Несмотря на объявление войны, все приготовления казались какими-то несерьезными.

Милли и мой новый французский бульдог Эбби обнюхивали крошечные зеленые побеги в огороде. Когда они начали рыть, я щелкнула пальцами, отзывая их. Конечно, другие щенки сразу же захотели узнать, что нашли эти двое, и заковыляли туда.

– Не губите мой урожай. Если продукты начнут продавать по карточкам, мне больше нечем будет вас угостить.

Я погналась за щенками, перешагивая через капусту и лук, и настигла их возле моркови.

Когда я вернулась, в доме было тихо. Наверное, Прод уже улегся, а скорее отключился после обильных возлияний. Завтра он проснется, все еще пахнущий спиртным, и поплетется на вокзал. А в доме воцарится какая-то странная тишина.

Я на цыпочках вошла в нашу спальню, бесшумно разделась в темноте и нырнула в постель, даже не стерев макияж. Утром Сигрид нахмурится, заметив пятна на моей наволочке, но я не имела сил даже просто стоять, не то что умываться.

Я смотрела на профиль Прода, тихонько посапывавшего рядом со мной. Мне вдруг стало не по себе. А что, если я в последний раз вижу его спящим? Если мы в последний раз делим постель? Да, слухи о войне казались нереальными, однако война – и отправка моего мужа на континент – абсолютная реальность.

Раздираемая тревогой, я хотела прильнуть к нему, ища утешения в чем-то знакомом. Но слишком многое разделяло нас. Я застыла, наблюдая, как он спит, с ужасом ожидая рассвета.

Когда Прод окажется в Германии, вполне возможно, любовник моей сестры прикажет его расстрелять.

С глубоким вздохом я повернулась на другой бок и уставилась в потолок, с ненавистью думая о том, как война разделила мою семью, выявив страшные недостатки в некоторых из нас. Сон все не шел.

Два-три часа спустя я проснулась, будто от толчка, и увидела Прода уже одетым в военную форму. Он выглядел подтянутым и красивым, но взгляд, пока он наблюдал, как я сажусь в постели, был тусклым.

– Я ухожу, – решительно произнес он.

– А завтрак? Я приготовлю яйца и тосты.

– Я не голоден, – он поправил воротник, глядя на себя в зеркало над туалетным столиком.

Откинув простыни, я съежилась от холода в комнате – и от подавленного состояния мужа.

– Тогда чай или кофе?

– Ничего не надо, Нэн.

Я подошла к Проду, сохранив, однако, ощутимую дистанцию. Хорошей жене следовало бы обнять мужа, пожелать удачи. А я, хотя и не верила уже в супружеское счастье, все-таки была хорошей женой. Я потянулась, и он позволил мне прижаться к нему, поделиться теплом недавнего сна. Я прошептала:

– Счастливого пути, Питер.

Дорогой Ивлин!

Я складываю страницы своей последней работы в коробку в уголке платяного шкафа. У меня появилась идея, и я больше не могу ее игнорировать. Это произведение – что-то новое для меня, оно будет несколько отличаться от предыдущих. Моя героиня – женщина нашего времени, с головой ушедшая в войну и приключения. Она смелее моих предыдущих героинь, возможно даже мы все хотели бы стать такими, как она.

Скоро будет продолжение… Обещаю.

Следующие несколько дней в пункте первой помощи прошли спокойно. На этот раз я подготовилась к скуке: захватила с собой карандаш и бумагу. Пока другие дамы болтали за вязаньем, а радио тихонько разговаривало на заднем плане, я погрузилась в себя, чтобы создать новый персонаж и новый роман.

В верхней части листа я вывела заглавие: «Секретное оружие» – и принялась писать…

«София Гарфилд ясно представляла себе, как начнется война. Сильный взрыв, а затем – кромешная тьма и холодный ветер…»

Я усмехнулась, вспомнив, что во время путешествия из Шотландии боялась падения бомбы, представляла, как она разнесет железнодорожные пути, раскидает вагоны и расшвыряет тела посреди клубящегося дыма.

Но путешествие прошло без инцидентов. По прибытии в Лондон я предполагала увидеть шеренги марширующих солдат, чьи крики «раз, два, три, четыре» отражались бы эхом от стен. Мое воображение разыгралось не на шутку. Разве война не должна быть такой? Мы месяцами ожидали – и ничего не происходило.

Я устала ждать войну – и в то же время бояться ее. Моя муза ожила в маленьком душном подземном переходе станции Паддингтон, где размещался наш пункт первой помощи. Больше не готовясь к прибытию мертвых тел, я нагромождала их на страницах своего романа. Когда дамы интересовались моими каракулями, я отмахивалась от них, поглощенная историей Софии.

Я написала тете Ви и рассказала о своей новой идее. Ей нравилось узнавать о моих замыслах и сюжетах. Никто больше в моей семье не понимал, как можно творить в разгар войны.

Я также отправила письмо своему дорогому другу Марку, подробно обрисовав мужественную патриотку Софию, и получила веселый ответ: по его заверениям, эта моя книга заставит его петь пропагандистские песни.

Воображение мое неслось вскачь, увлекая меня за собой – дальше от реальности. Я коротала дни напролет в плохо освещенном помещении пункта первой помощи, не позволяя своему мозгу гнить – как это бывает с ядрышком грецкого ореха внутри скорлупы. Приключения Софии даровали мне цель и радость.

Я сообщила Питеру, что снова пишу книгу, надеясь на его поддержку, – ведь это как минимум принесет нам деньги. Но он в ответном письме даже не упомянул о «Секретном оружии». Вообще-то он только и делал, что жаловался на безвкусную еду, сравнивая ее с моими вечно подгоравшими тостами и переваренными яйцами.

В результате я сожгла его письмо и в своей рукописи позволила Софии сделать то, что много раз воображала, будучи замужем за мужчиной, который больше не вызывал у меня интереса. Я разрешила ей влюбиться в другого мужчину.

5 октября 1939 года

Дорогая Юнити

В детстве книги всегда спасали меня, помогая убежать от реальности. Сочиняя, я ощущала почти то же самое. В своих романах я пускалась в приключения, рассказывала истории – и то был эскапизм в чистом виде. Я погрузилась в «Секретное оружие», стараясь уйти от боли, которую приносила реальность. И весело шутила, даже когда чувствовала, что начинаю тонуть.

Несколько недель спустя, когда я писала в своем волонтерском пункте, туда вдруг ворвалась Дебора. Замерев перед моим столом в мерцающем голубоватом свете, она протянула мне несколько газет.

– Нэнси, взгляни на это!

Я в панике смотрела на сестру, боясь читать. Какая ужасная новость могла заставить ее примчаться в депо? Дебора кивнула в сторону смятых листов. Мой взгляд упал на заголовки, набранные жирным шрифтом.

«Юнити Митфорд. Ссора с Гитлером: передозировка вероналом [64]».

Передозировка… Значит, она в больнице? Получается, Юнити не застрелилась, а приняла снотворное? О господи… Она выжила?

Я развернула следующую газету.

«Девушка, которая любила Гитлера. Юнити Митфорд мертва».

Я задохнулась.

– Нет, это не может быть правдой, – слабым голосом вымолвила я и перешла к следующей газете.

«Ссора Гитлера с мисс Митфорд».

И следующая…

«Гиммлер приказал убить британскую любовницу Гитлера».

Во всех газетах сообщались противоречивые детали, но они сходились в одном: Юнити умерла.

У меня так сильно дрожали пальцы, что я выронила газеты на стол. Кровь отхлынула от моего лица, силы покинули тело.

– Ты должна поехать со мной в Ратленд-Гейт, – сказала Дебора.

Я кивнула, и мы с сестрой выбежали из депо.

Ма, уже видевшая заголовки, находилась в безумном состоянии.

Телефон звонил непрерывно – репортеры жаждали информации. Я швыряла и швыряла телефонную трубку – только для того, чтобы поднять ее еще множество раз. Журналисты изводили нас, требуя информацию, которой мы не располагали.

Наконец при очередном звонке Ма, подойдя к телефону, не прервала разговор, а сжала трубку в руке и покачнулась.

– Она жива, – сквозь слезы выговорила Ма, обращаясь к отцу. Тот выдохнул с облегчением. – В больнице в Мюнхене.

Тем не менее Юнити пыталась покончить с собой. Дважды.

Сначала выстрелила себе в голову. Попытка не увенчалась успехом, и она, очнувшись на больничной койке, проглотила свой значок со свастикой, который оставили на ее тумбочке.

Ей пришлось выдержать многочасовые операции. Но, несмотря на усилия врачей, пулю извлечь не удалось – доктора опасались, что это вызовет дальнейшее повреждение мозга.

Почему же эта информация не попала в немецкие газеты? Ведь британская пресса, несомненно, перепечатала бы ее оттуда. Каким-то образом Гитлер и его приспешники сумели скрыть от прессы сведения о неудачных попытках Юнити и ее состоянии. Друг мамы сообщил шепотом по телефону, что врачей заставили поклясться в неразглашении, однако это лишь спровоцировало новые слухи.

Неистовые репортеры не ограничивались звонками в Ратленд-Гейт – они звонили и мне в Бломфилд-хаус. Я не хотела брать трубку, но боялась пропустить известия от родителей. Бесконечные дни проходили без всяких новостей о состоянии Юнити, и мы сходили с ума, не зная, жива ли она.

Так продолжалось до сочельника.

Наконец мучения Ма, Па и всей семьи закончились: новости пришли. Очевидно, по распоряжению Гитлера Юнити перевели из мюнхенской больницы в Берн. Швейцария оставалась нейтральной страной, и теперь сестру могли навещать как нацистские, так и британские ее друзья. И мы тоже.

Хотя Гитлер отправил Юнити туда, откуда семья могла ее забрать (оказав нам любезность, как подчеркнула Ма), я ненавидела землю, по которой он ступал.

В отличие от Ма, я раскусила фюрера. Это никакая не любезность. Диктатор просто хотел избавиться от проблемы – и этой проблемой являлась Юнити. Моя сестра когда-то была светом его очей, а теперь, слабая и сломленная, стала пятном на его репутации. Отправить ее в Берн, вычеркнув из памяти, – меньшее, что он мог сделать.

В конце концов, это же он подарил ей револьвер.