Май 1939 года

Дорогой Ивлин!

Все горести, которые выпали на мою долю, кажутся ничтожными по сравнению с тем, что испытывают люди вокруг меня. Сегодня днем я перевозила испанских беженцев из их лагеря во французском Перпиньяне в Сет. Прод вернулся в лагерь, наполненный еще большими страданиями.

Видел бы ты, с каким достоинством беженцы переносят свое тяжкое положение! Это заставляет меня переосмысливать каждый плохой день, который я когда-то прожила.

Окрестности Перпиньяна прелестны: деревья склоняют длинные ветви над голубовато-зелеными водами реки, вдоль улиц выстроились дома из розового кирпича, словно сошедшие со страниц сказки. Сюда я могла бы приехать на каникулы! Ходить по магазинам, обедать в местных кафе и пить вино до заката с такими друзьями, как ты. Неуместно и еще более неприглядно выглядит лагерь на таком фоне. Все здесь кажется сюрреалистичным.

Сегодня я раздавала суп женщинам, чьи лица измождены от голода, чьи дети, прижавшись к матери, смотрели на меня голодными глазами.

Сколь бы бедной я ни чувствовала себя в нашем кругу – мы обсуждали это множество раз, – я богата по сравнению с несчастными душами, потерявшими всё. И все же они поют, улыбаются и обнимают своих детей с гордостью, радостью и облегчением. Как бы много ни было у них отнято в жизни, они все равно находят маленькие моменты, на которые могут опереться.

Я счастлива отдавать им все свое время, вознаграждаемая теми секундами, когда горести сходят с их лиц. Я многое постигла здесь, Ивлин.

Единственное, что я пишу в эти дни, – письма и статьи, которые посылаю в газеты. Я описываю тяготы и ужасы жизни беженцев и молю о помощи тех, кто может это себе позволить. Потому и тебе направляю это длинное послание. Пожалуйста, сделай все, что в твоих силах. Нам нужна поддержка – твоя и твоих друзей.

Гражданская война в Испании закончилась. Генерал Франко и его жестокая армия одержали победу – конечно, при содействии Гитлера. Уже несколько месяцев семьи, оставшиеся на растерзание торжествующим фашистским партиям, бежали через Пиренеи: они карабкались по горам в лютый мороз, неся на спинах свои пожитки, которые быстро сокращались в изнурительном походе до самого необходимого – теплых пальто и одеял.

Они тащились по снегу и льду в изношенной одежде и дырявой обуви. Дети, мужчины, женщины – некоторые беременные, а какие-то с младенцами у груди. Сотни погибли во время переправы, но еще больше человек скончались, добравшись до пункта назначения. Они искали спасения от насилия, от безжалостных убийц. Их принимали во Франции – но лишь для того, чтобы поместить за колючую проволоку лагеря для интернированных якобы ради их безопасности. В Перпиньяне собралось почти двести тысяч душ. Здешние условия уносят по четыреста жизней в день. Люди выдержали такое тяжкое путешествие только для того, чтобы умереть в итоге от тифа, холеры, голода и истощения.

В лагере помогали в основном британцы. Они почти не владели испанским, а беженцы – английским. Многие беженцы не знали и французского, однако мы как-то справлялись.

В бедственном положении испанских беженцев Прод неожиданно нашел свое призвание. Работой в лагере он как бы компенсировал то, что не отправился добровольцем на гражданскую войну в Испанию – в отличие от Ромилли и других.

Конечно, в то время Прод считал, что Ромилли совершает глупость. А сам очень долго искал поприще, где мог бы блеснуть. И теперь стал неофициальным премьер-министром Перпиньяна. Он управлял лагерем беженцев из своего убогого офиса – большого сарая, расположенного на Авеню-де-ла-Гар (один порыв ветра – и эта хижина непременно рухнет). В лагере проявились его таланты: умение организовывать, распоряжаться и делиться познаниями. Никто лучше Питера Родда не умел объяснять всем, что и как они должны делать.

Письма, которые он писал мне до моего приезда в Перпиньян, были вдохновляющими. Он рассказывал о своей работе, людях в лагере и, несмотря на хвастливый тон, об отчаянном желании наконец найти себя.

Я гордилась мужем, что редко со мной бывало. «Слава богу, этот старый ловелас нашел идеальную для себя должность», – думала я со слезами умиления. Это действительно произвело на меня впечатление – настолько сильное, что я приняла это чувство за истину, и все остальные моменты, которыми я гордилась, померкли.

Я захотела присоединиться к Проду. Помочь людям. Внести свой вклад в борьбу с фашизмом. При всех пламенных речах, произнесенных моей сестрой Джессикой против фашизма, она пальцем о палец не ударила ради противостояния тирании. Ее побег в Испанию с Ромилли лишь вызвал много шума и волнений.

Я оказалась в гуще событий, присоединившись к женщинам-волонтерам в лагере для интернированных, – через несколько месяцев после того, как Прод оставил меня в Лондоне. Большинство добровольцев были заняты тем, что помогали матерям менять пеленки и кормить их детей. Я изредка участвовала и в этом, но в основном работала в офисе вместе с двумя помощниками Прода. Сегодня, правда, волонтерам понадобилась дополнительная помощь, поэтому я не вернулась в лагерь, а осталась в зоне посадки на суда.

Все были измотаны, и я в том числе. Я не спала уже тридцать шесть часов. Прод же, я уверена, не сомкнул глаз в последние сорок восемь часов.

– Мадам, пожалуйста, – с сильным акцентом молила беременная женщина, протягивая мне малыша.

Я взяла хнычущего ребенка на руки и принялась неуклюже подбрасывать его. В это время мать занялась младенцем, только начавшим ходить. Господи, какая же она плодовитая! Но эту женщину я жалела – в отличие от Дианы с тремя детьми, которая вызывала во мне лишь враждебность.

– Gracias, señora [52], – она с облегчением вздохнула и опустилась на землю, держа малыша на коленях.

– De nada, señora [53], – это все, что я научилась говорить по-испански. Правда, этого казалось недостаточно – как и всего остального.

Я прижала пронзительно кричащего ребенка к груди, глядя в его влажные карие глаза. А я еще считала себя несчастной и обделенной! Как стыдно! Да, я очень хотела родить, но мне не посчастливилось. Теперь же я взглянула на это под другим углом. Возможно, все к лучшему. Будь у меня собственный ребенок в Лондоне, я сейчас не находилась бы здесь.

Качая малыша, я наблюдала за тем, как мать меняет пеленки у другого отпрыска. Внезапно он спрыгнул с ее колен и убежал с голой попой, весело смеясь. Плечи матери устало поникли, но, сделав над собой усилие, она поднялась и поспешила за ним.

Ребенок у меня на руках завопил, когда его мама исчезла. Я запела детскую песенку, которой убаюкивала нас няня Блор, но от этого он раскричался еще громче.

– Где же твоя мама, маленький жучок? – спросила я сладким голосом.

На мгновение перестав плакать, он уставился на меня полными ужаса глазами, а потом закричал уже всерьез.

Я все отдала бы в эту минуту за то, чтобы вернуться в офис лагеря, к своим обычным обязанностям – и к помощникам Прода: Дональду Дарлингу и Хамфри Хэйру! Познакомившись с ними, я удивилась, что имя и фамилия у обоих начинаются с одной буквы, – и выяснилось, что я единственная обратила на это внимание. Когда я в шутку сказала Проду, что мне любопытно, подбирали ли родители их имена к фамилиям, тот в недоумении уставился на меня и промолчал.

Я предпочла бы забраться в ветхий фургон, который водила, доставляя в нем припасы и письма и отвозя беженцев в док, в зону посадки на суда. Оттуда они отплывали в Мексику и Марокко – к своему новому пристанищу. Для забавы я надевала соломенную шляпу и, нажимая ногой на газ, кричала: «Все на борт!» – слегка раздражая Прода. С этими обязанностями я справлялась гораздо лучше, чем с крошечным орущим человечком у меня на руках.

– Он проголодался.

Одна из волонтерок Красного Креста поднесла к ротику младенца бутылочку и одарила меня взглядом, который говорил: «Ты, похоже, совсем ничего не умеешь». Хотя, возможно, мне только почудилось осуждение в ее глазах. Малыш успокоился, жадно присосавшись к бутылочке.

Над головой загремел гром, тучи затянули горизонт. Я оглядела толпу, тщетно ища женщину, погнавшуюся за своим несносным ребенком. Порыв ветра взметнул воду у причала, и корабли в гавани начали раскачиваться. Теперь женщинам придется ждать, пока закончится шторм, чтобы взойти на борт.

– Huracán! – иностранное слово, которое выкрикнула одна из беженок, по звучанию походило на «ураган».

Остальные подхватили:

– Huraсán! Huracán!

Оглядевшись, я заметила, что волонтеры встревожены так же, как и я.

Начался ливень, и мы сразу вымокли. Малыш перестал есть и зашелся в горестном плаче. Мокрая насквозь, продрогшая, я поняла, что ужасно вымоталась. С самого приезда сюда я ежедневно благодарила судьбу за свою жизнь в Лондоне. Стоя под ливнем, с орущим ребенком на руках, я мысленно перенеслась на Бломфилд-роуд – к накрытому столу, налитому в бокалы вину. Но я не сожалела о своем решении последовать за Питером. Вместо того чтобы сломаться от усталости и царящего вокруг отчаяния, я обрела новую цель: помогать тем, кого пытался уничтожить фашизм.

Наконец вернулась мать, неся на руках убежавшего ребенка, который, видимо, получил по заслугам. У обоих к лицам прилипли мокрые волосы. Когда она поставила мальчика на землю, я отдала ей другого малыша. Она прижала его личико к своей груди, защищая от бури.

Поскорее бы прошло ненастье! Тогда эти несчастные промокшие люди смогут сесть на корабль и отплыть к свободе. Туда, где, будем надеяться, политика не ведет к убийству. Туда, где им не придется карабкаться на обледеневшие горы под пронзительным ветром, где их встретят с распростертыми объятиями и где они начнут жизнь заново.

Не впервые мои мысли сосредоточились на бедственном положении беженцев, на вынужденной потере людьми человеческого достоинства – и каждый раз это меня ошеломляло, наполняло гневом не только против фашизма, но и против моих сестер, Дианы и Юнити, которые хватались за тиранию, словно младенец за спасительное одеяло. Неужели они не видели, что философия и мерзкая риторика, за которые они цеплялись, были сшиты в одно полотно с кожей и душами угнетенных?

Этот лагерь – наглядное свидетельство боли и страданий жертв фашизма.

В ту ночь при тусклом свете лампы, с затуманенным взором и с урчанием в животе – в знак солидарности с голодающими – я писала Ма, поддавшейся обаянию Гитлера. Я знала, что она отмахнется от моих слов, но мне было необходимо их написать.

Если бы ты могла взглянуть, как я сейчас, на менее привлекательные последствия фашизма, то не так страстно желала бы наступления момента, когда свастика воцарится над всем миром.

Я погасила лампу, когда в постель рухнул Прод, пропахший спиртным, – такая история повторялась почти каждую ночь: он падал рядом со мной пьяный, а к утру уходил. Даже когда я приехала, он едва коснулся моего лба поцелуем и сразу же убежал.

Было бы эгоистично сетовать на то, что мы так мало времени проводили вместе. В конце концов, я планировала здесь помогать, желала стать частью чего-то большего, чем являлась сама. Я вертелась в постели без сна. По крайней мере, в кои-то веки мой муж тратил время не на любовные похождения.

Вскоре после рассвета я выползла из постели, плеснула в лицо водой из маленького таза и почистила зубы. У волонтеров условия не роскошные, но мне в этом крошечном отеле все же лучше, чем тем, кто спит в бункерах.

С приходом весны беженцы перестали мучиться от холода и обмораживать до черноты пальцы на ногах.

Я пожелала доброго утра дежурному за стойкой.

– Bonne chance aujourd’hui, madame [54], – ответил он как обычно.

– Merci, monsieur [55].

На улице меня поджидал Дарлинг со стопкой папок в руках.

– Мы получили известие, что наш следующий корабль может отправиться уже на следующей неделе. Так что у нас полно работы.

– Я в вашем распоряжении, – пошутила я, любуясь безоблачным голубым небом. Просто не верится, что накануне бушевала ужасная буря.

– О нет, миссис Родд, все наоборот.

Я дружески улыбнулась ему.

– Сколько раз я просила вас называть меня Нэнси, Дарлинг? – я всегда обращалась к нему по фамилии – и никогда не уставала от этой шутки [56]. – Формальности давно улетучились, ведь мы работаем плечо к плечу, а я при этом – вечно в рубашках, перепачканных детской рвотой или бензином от форда. У вас же, напротив, неизменно элегантный вид.

Усмехнувшись, Дарлинг открыл передо мной дверцу фургона.

– Я не виноват в том, что люди предпочитают блевать на вас, а не на меня, – он намекал на мужчину, который однажды оставил на мне весь свой ужин.

– Это был мой любимый жакет, – проворчала я. – Я сяду за руль. – И указала Дарлингу на пассажирское место.

Вообще-то испорченный жакет – не главное. Тот мужчина болел инфлюэнцей, и мы опасались, что в лагере разразится эпидемия. Красный Крест установил карантинную зону, и туда отправляли любого с малейшими симптомами болезни.

На краткий и ужасающий миг Проду показалось, что инфекция не обошла его стороной. Однако, к нашему облегчению и смущению, выяснилось, что это просто последствия обильных возлияний. Находясь здесь, Прод был не в силах избавиться от этой привычки, но я не винила его. Одна неприятная ситуация сменяла другую. Как он мог не напиваться после общения с французскими властями, перепиской по поводу беженцев, ужасов лагерной жизни?

Я и сама с нетерпением предвкушала вечерний бокал вина или рюмку бренди. Порой я выпивала даже за ланчем, если удавалось поесть. Но чаще всего я забывала о еде, если только кто-нибудь не подсовывал мне под нос суп или сэндвич.

– Круассан? – Дарлинг поднял с пола фургона промасленный бумажный пакет.

– Нет, спасибо, – я не ощущала голода, мои глаза слипались от переутомления.

Я свернула на дорогу, выложенную кирпичом, и фургон еще немного прогромыхал, пока мы не остановились у нашего импровизированного офиса. Тут уже собралась очередь из женщин и детей, ожидающих еду.

– Доброе утро! – бодро произнесла я.

– Buenos días [57], – ответили мне хором. Несмотря ни на что, люди старались не раскисать.

Находясь в Англии, я проводила агитацию в пользу беженцев. И даже сейчас посылала в Лондон письма, прося помощи у влиятельных людей.

Я раздавала пакеты с едой, одеяла и пеленки, а в животе у меня урчало. Напрасно я не взяла круассан у Дарлинга. Не помню, когда ела в последний раз, и мне отчаянно хотелось выпить чая!

Мои мысли будто кто-то прочитал: подойдя к своему столу, я обнаружила там чашку с теплым чаем. Я огляделась в поисках того, кто бы это мог сделать, но все были поглощены своей работой.

Жадно осушив чашку, я услышала голос Прода с улицы.

Открыв дверь, он влетел в офис. Под глазами его залегли темные круги, щеки за минувшую неделю ввалились еще больше. Но муж взглянул на меня с улыбкой.

– Нэн, – приблизившись, Прод положил руку на мое плечо и коснулся губами лба. – Сегодня без соломенной шляпы?

Я указала большим пальцем на стену за спиной:

– Висит вон там. Я без нее не выхожу.

Прод усмехнулся и повернулся к Дарлингу:

– Как обстоят дела с предстоящим отплытием корабля?

– Почти все закончено.

– Превосходно, – похвалил Прод. – Скоро ожидается следующий корабль, и мы сможем пожелать счастливого будущего большому количеству беженцев.

Снова повернувшись ко мне, с довольной улыбкой он сказал:

– В эти выходные поедем в Коллиур. Немного солнца нам не помешает.

Идея провести выходные в милом прибрежном городке на юге Франции так обрадовала меня, что я забыла об усталости. В пятницу днем мы заперли офис и, оставив беженцев на попечении коллег, сели на поезд до побережья. Безмятежность морского соленого воздуха подействовала на меня, словно бальзам. Городок будто сошел с почтовой открытки: Средиземное море плескалось у подножия замка, ветер с пляжа подхватывал парусники, мелодично звонил старинный церковный колокол.

Заселившись в очаровательный отель, мы поспешили по извилистым мощеным улочкам в кафе за сэндвичами и охлажденным вином, а затем отправились на пляж – на пикник.

Мы впервые оказались на пляже вдвоем после той ужасной поездки в Бретань, когда Мэри Сьюэлл приветствовала нас в вестибюле отеля. Я поспешно отогнала эти воспоминания. Прод и его любовница расстались.

Закончив трапезу, я скинула туфли и чулки и, задрав подол, забежала в прохладную воду, позволив волнам плескаться вокруг моих лодыжек. Прикрыв глаза, я глубоко вдохнула и повернула лицо к солнцу, растворяясь в удовольствии.

– Подожди меня.

Открыв глаза, я увидела приближавшегося Прода. Закатанные штанины обнажили бледную кожу на его ногах. Я игриво плеснула в него водой, и он со смехом ответил тем же.

Я припустила по пляжу, расслабившись от вина. Прод погнался за мной и, настигнув, обхватил руками за талию. Он поднял меня и закружил; мы хохотали, как безумные, и я с трудом узнавала нас. Исчезли мрачный лагерь для беженцев и бесчисленные разочарования нашего неудачного брака. Я хотела бы запечатать этот момент в бутылке и сохранить его навсегда – в том месте, куда могла бы вернуться снова. Муж поставил меня на ноги, и мы смотрели друг на друга – долго и страстно. Не будь на пляже людей, мы упали бы на песок и занялись бы любовью под солнцем. Я вложила свою руку в его, и в дружеском молчании мы вернулись к месту нашего пикника. Мы бездельничали; Прод болтал о своих планах насчет устранения недостатков в работе с беженцами, а я, слушая его, бросала голубям остатки сэндвичей. Прод всегда любил объяснять и проповедовать, но по крайней мере теперь его страстью стало что-то стоящее.

Мы забыли купальные принадлежности в отеле и решили вернуться за ними. Когда мы шли по улице, мое внимание привлекло объявление в витрине аптеки, помещенное рядом с бутылкой. Остановившись, я прочитала его и расхохоталась.

– Прод, ты только посмотри! «Si la sangsue monte dans la bouteille, il fera beau temps. Si la sangsue descend – l’orage». – Я вытерла слезы, набежавшие от смеха. – «Если пиявка поднимается в бутылке, то будет хорошая погода. Если пиявка опускается – будет буря».

Прод тоже громко рассмеялся, и мы принялись рассматривать бутылку в витрине.

– Эта пиявка все перепутала, – заметил он. Бедняжка опустилась на дно бутылки, а небо было голубое и ясное.

Однако, когда мы вышли из отеля, прихватив купальные принадлежности, над головой стали сгущаться тучи. В нескольких кварталах от отеля прогремел гром.

– А пиявка оказалась права, – заметила я, ощутив на щеке первые капли дождя.

Мы подняли руки над головами и бросились в ближайший магазин – книжный. Вдыхая знакомые, уютные запахи – кожи, бумаги, клея, – я принялась с наслаждением рассматривать полки с книгами. Я так соскучилась по знакомой атмосфере лондонского книжного магазина «Хейвуд Хилл»!

– Bonsoir, madame et monsieur [58], – приветствовала нас молодая женщина в очках, стоявшая за кассой. Перед ней лежала стопка томов.

– Bonsoir, – ответила я, принимаясь просматривать книги.

– Они все на французском, – заметил Прод, нахмурившись.

– Но мы же во Франции. – Я сняла с полки одно издание, полистала его и вернула на место.

– Зачем читать книгу на французском, если можно прочитать ее на английском?

Проигнорировав вопрос мужа, я продолжила прогуливаться вдоль полок. Название одной из книг привлекло мое внимание, и я сняла ее с полки. Прошло уже много недель с моего последнего посещения «Хейвуд Хилла»! Мне не хватало дружеских бесед с коллегами-литераторами – в кругу, к которому мой муж определенно не принадлежал. Сразу по возвращении в Лондон я устрою литературный салон. Может быть, даже в «Хейвуд Хилле» – если Хейвуд разрешит. Эта идея захватила меня. Приглашу любимых друзей – и писателей, и читателей, – и мы часами будем беседовать о книгах.

Я взглянула на название тома, который держала в руках. Vol de Nuit [59]Антуана де Сент-Экзюпери.

– Через дорогу есть очаровательное кафе. Не выпить ли нам по бокалу вина, пока мы будем пережидать грозу? – предложил Прод.

В этот момент к нам подошла продавщица.

– Я вижу, madame держит в руках Vol de Nuit. Это захватывающая история о храбрых людях, которые летали на ночных почтовых самолетах в Южной Америке. Сам автор – авиатор.

– Замечательно, – кивнула я, уже поглощенная первой страницей. – Я куплю ее.

Прод закатил глаза. Я видела это выражение его лица сотни раз. Но он вдруг улыбнулся.

– Если это сделает тебя счастливой.

– Сделает, – ответила я, радуясь перемене его настроения.

Взяв у меня книгу, Прод отнес ее к кассе и на ломаном французском принялся флиртовать с продавщицей. Когда мы вышли из магазина, он вручил мне пакет.

– Мой подарок тебе – на память об этой знаменательной поездке.

– Спасибо.

Я определенно оценила этот жест, хотя и собиралась купить книгу сама. В отношении подарков и их вручения у Прода совершенно отсутствовало воображение.

В кафе мы заняли маленький мраморный столик у окна, откуда могли наблюдать за проходящими мимо людьми, и опустились в соломенные кресла. Прод заказал вино и мясную нарезку. Звучала легкая, очень французская музыка – скрипки и аккордеон.

Под шум дождя мы обсуждали тяжкое положение беженцев. Прод хвалился тем, что британский представитель в Перпиньяне был у него под каблуком.

– Этот человек сделает все, что я скажу.

– Уверена, он благодарен за твой энтузиазм, – никто в лагере, казалось, не наслаждался хаосом с таким упоением, как Прод.

– Это меньшее, что я могу сделать, – Прод слегка напыжился. – Германия вышла из-под контроля. Боюсь, они скоро нарушат границу.

– С Францией?

– Почему бы и нет? Они уже провернули это в Первую мировую войну, – в его взгляде читалось легкое беспокойство.

Меня пробрал озноб. Радостное настроение улетучилось: я представила, как тысячи нацистов маршируют по Франции, а по небу летят бомбардировщики – возможно, в сторону Англии. Интересно, Юнити, которая, вероятно, обедает сейчас в мюнхенском кафе с Адольфом Гитлером, пожалеет о своей преданности фюреру, когда на Англию обрушатся бомбы? Раскаются ли они с Дианой в том, что предали собственную страну?

– Война неизбежна, – заявил Прод, хмуро созерцая свой стакан. – И я боюсь, что сюда она придет даже раньше, чем мы об этом узнаем.

– Отправив корабль с беженцами, я, возможно, вернусь в Лондон, – неожиданно для самой себя сказала я.

Прод взглянул на меня и, немного помолчав, кивнул.

– Это хорошая идея. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Ты замечательно поработала, дорогая. Но мы оба знаем: в действительности у тебя не хватает духу на то, чтобы оставаться здесь дальше. – Он улыбнулся, пытаясь смягчить язвительность своих слов, но это не помогло.

Я неделями трудилась, помогая обездоленным, урывая лишь несколько часов для сна и отдыхая, только когда офис закрывался на краткий перерыв. А могла находиться в Лондоне и возиться со своими собачками, оставшимися на попечении Пэм. Или встречаться с друзьями за ланчем в «Савое». Как он смел говорить, что у меня духу не хватает для такой работы?

Я считала, что принесла здесь немало пользы. Я вселяла надежду в напуганных жен, уверяя их в скором воссоединении с мужьями. Я нянчила детей, которые пачкали мою одежду, водила скрипучую металлическую развалину, благополучно доставляя беженцев на корабль. Но, по мнению Прода, я все равно недостаточно хороша для этой работы.

Интересно, буду ли я когда-нибудь достаточно хороша?

– Может быть, мне прислать вместо себя Юнити? – сухо произнесла я. – Уверена, у нее духу хватит.

Прод выглядел испуганным:

– Нэн, я не то хотел сказать, ты же понимаешь.

– Разве? – Я отпила вина, глядя на мужа поверх ободка бокала.

– Я лишь имел в виду, что тебе будет лучше в Лондоне.

В самом деле? А может быть, я, наоборот, слишком хорошо справлялась с этой работой? Затмевала его? Ведь те, с кем я трудилась здесь бок о бок, часто превозносили мои достоинства. Неужели мой эгоистичный муж, пытающийся играть роль короля, страшился моей популярности?

– Ты прав, – сказала я с горечью. – В конце концов, я «дочь пэра», и меня, конечно, больше ценят в Лондоне.

Лицо Прода сделалось непроницаемым. Не верилось, что наш день начался так чудесно, что мы пережили те трепетные мгновения на пляже. Почему я всегда покупаюсь на эти счастливые моменты? Пора уже быть честной с собой. Между нами накопилось слишком много невысказанного, слишком много боли, мучений и разочарований. Слишком много потерь. Слишком много сожалений. Слишком много предательств.

Наверное, Прод видит во мне лишь легкомысленную глупышку с пристегнутым к моему имени словом «достопочтенная». Мое сочинительство ничего для него не значит. Писала ли я для журналов, публиковала ли собственные романы – он находил это нелепым. И даже два тома переписки, которые я подготовила к выпуску, не произвели на него никакого впечатления. Пришло время прекратить попытки – по крайней мере сейчас.

Натянуто улыбнувшись, я сменила тему: поинтересовалась, что он собирается делать после того, как отплывет первый корабль. Как я и ожидала, лицо Прода прояснилось. Больше всего он любил говорить о себе.

Между тем я размышляла над своими разрушенными иллюзиями. Если бы я могла вернуться назад и изменить единственную вещь в своей жизни, то я не согласилась бы выйти замуж за Питера Родда.

По крайней мере, опыт, полученный в Перпиньяне, дал мне материал для следующего романа. И я не позволю Проду, сестрам и Ма уверить меня в том, что это вздор.

Дорогой Марк!

В Лондоне многое изменилось. Кажется, ужасы войны последовали за мной по пятам из Франции – или, по крайней мере, уверенность в том, что война не за горами. Сколько пройдет времени до момента, когда беженцы начнут разбивать лагеря на наших берегах или мы сами будем вынуждены бежать? Возможно, я слишком драматизирую, но мои глаза открылись, и это навсегда.

До моего отъезда в Перпиньян никто из нас не воспринимал всерьез противогазы, которыми правительство обеспечило британцев. По крайней мере почти никто из нашего круга. А теперь я вижу женщин, которые носят свои противогазы в модных сумочках, словно это обычный аксессуар… Вообще-то я и сама только что купила в «Хэрродс» противогаз модного голубого оттенка. Какой абсурд!

В июле начали распространять брошюры, чтобы помочь населению подготовиться к светомаскировке. В них содержались инструкции, как закрывать материей окна, чтобы они не светились ночью, превращая дома в потенциальные мишени. Даже автомобилям и грузовикам предписывалось выключать фары после захода солнца и передвигаться во мраке – либо не ездить совсем.

В августе наш премьер-министр приказал провести проверку затемнения в Лондоне с соблюдением всех правил. Автомобилям, правда, разрешалось оставить тусклые боковые огни, чтобы освещать дорогу. К первому сентября светомаскировку ввели повсеместно, а после захода солнца в городе гасили весь свет.

Я достала плотную ткань, чтобы закрыть наши окна. Если обнаруживалось, что в каком-нибудь доме нет светомаскировки или кто-то забыл о ней, позволив хотя бы одному золотистому лучику прорезать ночь, в дверь стучал сердитый уполномоченный по ПВО или полисмен. Они требовали исправить ситуацию и, вероятно, выписывали штраф.

Если Люфтваффе когда-нибудь доберутся сюда (увы, все признаки указывали на это), то никто не захочет оказаться виноватым в том лучике света, который немецкий самолет, летящий над Лондоном, увидит и выберет мишенью.

Ткань, оставшуюся от затемнения своих окон, я отдала книжному магазину «Хейвуд Хилл», радуясь тому, что могу защитить место, ставшее для меня вторым домом. Прежде я спокойно ходила по улицам ночью – светили уличные фонари, и на тротуарах было оживленно до самого рассвета. Но теперь, в кромешной тьме, все казалось незнакомым. В любую минуту кто-то мог врезаться в тебя, оставив лежать на мостовой с прокушенной губой.

Днем рабочие рисовали на улицах белые квадраты через каждые двенадцать дюймов, так что тротуар стал похож на шахматную доску. Это облегчало перемещение по ночам для пешеходов и водителей. Белые полоски рисовали на светофорах и даже на деревьях – блестящая идея, если учитывать, сколько автомобилистов пытались приложить свои транспортные средства к стволам.

Некоторые чудаки рисовали белые полоски даже на своих собаках и кошках, и я шутила, что скоро в Котсуолдсе станут метить черным и белым коров.

Многие копали ямы на задних дворах для установки бомбоубежища Андерсона [60] – полукруглой железной конструкции, присыпанной землей для защиты от бомбардировок. К счастью, Па еще год назад позаботился об этом в Ратленд-Гейт и затем помог мне в Бломфилде.

В середине августа, нуждаясь в отдыхе от города (и от Прода, вернувшегося домой из Перпиньяна), я присоединилась к Ма, Па и Деборе в их поездке на Инч-Кеннет [61]. Воздух там дышал свежестью, и кромешная тьма окутывала местность не из-за режима светомаскировок, а потому, что на целые мили вокруг не было ни души. Я гуляла по вересковым пустошам и бросала палки собакам на берегу. Наслаждалась вкуснейшим жарким, приготовленным Ма, с испеченным ею хлебом. Дебора развлекала нас, читая вслух письма от ее лондонских друзей.

Правда, получать почту на этом унылом острове было практически невозможно. Меня удивило наличие в доме радиоприемника. Телефон отсутствовал, и, чтобы узнавать новости, требовалось отправиться на маленькой лодке в деревушку Грайбэн. Чтобы не плавать впустую, Ма договорилась с тамошним начальником почтового отделения о средневековых дымовых сигналах и вооружилась биноклем.

Утром третьего сентября пришли дурные вести. В одиннадцать утра мы вчетвером, затаив дыхание, сидели у радиоприемника. Вскоре он с треском ожил, и слова премьер-министра, которых мы опасались, прозвучали громко и ясно:

– Я говорю с вами из Зала кабинета министров на Даунинг-стрит, десять. Сегодня утром британский посол в Берлине вручил немецкому правительству ноту. В ней говорится, что если к одиннадцати часам мы не услышим об их готовности немедленно вывести свои войска из Польши, то между нами возникнет состояние войны. Должен вам сказать, что подобных гарантий мы не получили, и, следовательно, наша страна вступила в войну с Германией.

Остальные слова заглушили мои бросившиеся вприпрыжку мысли. Пробежавший по позвоночнику холодок сковал движения. Нас так долго предупреждали о возможной войне, но мы не хотели верить в это. Вся возня со светомаскировкой и противогазами казалась теперь бессмысленной.

Однако слова премьер-министра прозвучали четко, не оставляя сомнений: «Наша страна вступила в войну с Германией».

Мне нужно в Лондон, к Проду. После возвращения из Франции он записался в армию, и теперь его, несомненно, призовут. Отправят ли его за границу? Ледяное онемение охватило мои конечности, и я поджала под себя ноги, пытаясь скрыть от родных свой страх перед такой перспективой. Его единственный опыт военного времени – это работа с беженцами! Способен ли он с оружием в руках смотреть в глаза неприятелю? Да и способен ли на это любой из наших мужчин, коли на то пошло! Последнее воевавшее поколение сражалось еще на фронтах Первой мировой.

– Поскольку закрывают все развлекательные заведения, я останусь здесь, – заявила Дебора, обращаясь к Ма и Па.

– Это к лучшему, – сказала я, понимая, что Дебора будет в большей безопасности на острове, чем в Лондоне.

– Какие ужасные новости! – Ма сокрушенно покачала головой. – Мы должны молиться за Гитлера.

Я чуть не вскрикнула, услышав это.

Мы же воюем потому, что этот ублюдок вторгся в очередную страну, решив оккупировать еще больше людей! Невозможно выразить словами, какие ужасные преступления Гитлер совершил со своими головорезами… Зато Юнити абсолютно счастлива, и Ма одобрительно гладит ее по плечику.

Приемник продолжал вещать, но я резко поднялась.

– Я иду паковать вещи. Мне нужно вернуться в Лондон.

– Наведи справки о Юнити, – взмолилась Ма.

Я кивнула. Родители просили Юнити вернуться домой, но она отказалась. Тогда они разрешили ей поехать в Мюнхен на автомобиле, полном мебели, – для квартиры, которую реквизировал для нее Гитлер. Я никогда этого не пойму… Она бессердечно заявила, что эта очаровательная квартирка раньше принадлежала молодой еврейской паре, которая предположительно «уехала за границу». Нужно иметь куриные мозги, чтобы верить, будто эти несчастные действительно отбыли на каникулы. Скорее всего, их просто выгнали или отправили в один из тех ужасных трудовых лагерей, о которых у нас ходят слухи.

Юнити, совершенно очарованная своим фюрером, не раз угрожала покончить с собой, если Германия и Англия начнут воевать друг с другом. Она заявляла, что в этом случае выстрелит себе в голову. Юнити просто не могла вынести мысли, что любимый ею человек находится в ссоре с любимой ею страной. Собирается ли она теперь застрелиться?

Да, она отвратительна, но все же она моя сестра, и я не хочу, чтобы она умерла. Британское консульство предупредило Юнити, что ей необходимо покинуть немецкую территорию, иначе она рискует попасть в лагерь для врагов Германии. Но мы пока не получили вестей о ее возвращении домой.

– Па, прикажи, пожалуйста, нашему лодочнику подготовить «Паффин».

Па рассеянно кивнул с озабоченным видом.

– Я поеду с тобой, – сказала Ма. – И доставлю тебя к парому.

О, в этом путешествии я предпочла бы компанию Па. Пока мы ехали по длинным извилистым дорогам, Ма распространялась о том, как она беспокоится о Гитлере. Я чувствовала, что мое терпение вот-вот лопнет. Каждым своим словом она будто втирала чертополох в раны.

– Значит, ты хочешь, чтобы Британию оккупировали? – рявкнула я, не выдержав. – Разве может быть мир с демагогом и деспотом? Ты боготворишь умалишенного, который принесет всем нам погибель и, возможно, станет причиной смерти твоей дочери.

Ма свернула на обочину и остановила машину. У нее был такой злобный вид, какого я никогда прежде не видела.

– Если ты действительно так считаешь, то можешь выйти и пройти остальную часть пути пешком.

Взглянув на дорогу, я потянулась к ручке дверцы, собираясь последовать ее совету. Но придется пройти столько миль, да еще с сумками… Нет, тогда мне не успеть на паром.

Я протяжно вздохнула.

– Юнити… Она умеет за себя постоять, Ма, и у нее много высокопоставленных друзей. Нет, она, конечно, не попадет в лагерь.

Этого оказалось достаточно, чтобы умиротворить Ма, и она снова выехала на дорогу. Помолчав несколько минут, она произнесла:

– Надеюсь, мы проиграем войну.

Я прикусила язык, чтобы не выплеснуть все, что рвалось наружу, и вместо этого сказала:

– Надеюсь, что не проиграем, ведь иначе мы потеряем Тома. И многих наших друзей и родственников, а также свою свободу. Питер записался в армию, и я хотела бы, чтобы он вернулся.

– Хорошо бы его поскорее застрелили.

Резкие слова Ма, будто удар кулаком, отбросили меня на спинку сиденья. Она явно сошла с ума. Конечно, Питер много лет мучил меня и мои родители не уважали его, но желать ему смерти!

Оставшуюся часть пути мы проехали в молчании. На причале Ма очень сухо попрощалась со мной, пока носильщик вынимал мои сумки из багажника и поднимал их на паром.

– Я напишу, как только узнаю что-нибудь о Юнити, – пообещала я, хотя не имела ни малейшего желания общаться с обеими.

Ма кивнула все с тем же недовольным выражением лица, однако теперь ее гнев сменился настоящим страхом. Мне было трудно поверить, что Юнити действительно застрелится. Да, она истинная фанатичка, но покончить с собой – это чересчур даже для нее. Она скорее вернется в Лондон и будет хвастаться своей любовной связью с фюрером, прижимая к сердцу его портрет с автографом, чем предпочтет гнить в могиле. А вообще-то ей повезет, если по возвращении в Лондон ее не посадят в Холлоуэй [62], как всех военнопленных.

Многочасовая поездка на пароме сменилась путешествием на ночном поезде из шотландского Обана до лондонского Паддингтонского вокзала. Окна в поезде были затемнены, и каждый раз, когда я тянулась отогнуть уголок бумаги, на меня злобно смотрела сварливая мегера, сидевшая напротив. Поезд шел набитый битком, и более половины пассажиров ехали в военной форме. Как это отличалось от моей поездки в Шотландию месяц назад! В какой-то момент, недалеко от границы, вагоны заполнились настолько, что люди стояли в коридорах.

Сходя на платформу лондонского вокзала Паддингтон, я едва держалась на ногах. Я ожидала увидеть встречающего меня Прода, но потом вспомнила, что забыла дать телеграмму и он не знает о моем приезде.

На перроне я увидела группу детей, жавшихся друг к другу. На шее у каждого висела табличка – вероятно, с именем и адресом, – в руках они держали рюкзачки. Многие плакали. В широко раскрытых глазах читался страх. Они очень походили на детей беженцев, которых я встречала во Франции. Измученные и встревоженные. Кто эти дети – беженцы из Германии, из Польши?

– Миссис Родд, – стоявший передо мной носильщик дотронулся до фуражки и указал на мой багаж, сложенный аккуратной кучкой на мокрой платформе.

Поблагодарив его, я в изнеможении села на свой чемодан. Мне требовалось перевести дух, прежде чем я попытаюсь дотащить все это до очереди на такси. Деньги у меня заканчивались – я с трудом наскребу несколько шиллингов на оплату таксисту, а потому не могу позволить себе носильщика. Передо мной остановилась какая-то женщина. Темные волосы, модная прическа, красная помада, легкий румянец на щеках. Красное платье в белый горошек – по последней моде, однако манжеты жакета потрепанные. Мое внимание привлекла блестящая булавка в виде бордового ириса, приколотая к лацкану. Женщина улыбнулась мне, глянув сверху вниз, а затем перевела взгляд на что-то за моей спиной. Она читала, и ее губы при этом шевелились.

Я обернулась. На стене прямо надо мной висел большой плакат: черно-белое изображение женщины с короткой стрижкой, сидящей за рулем фургона, на борту которого – логотипы противовоздушной обороны (ПВО) и Вспомогательной пожарной службы (ВПС). В верхней части плаката жирным шрифтом было напечатано:

ТРЕБУЮТСЯ ЖЕНЩИНЫ

В КАЧЕСТВЕ

ВОДИТЕЛЕЙ

И ТЕЛЕФОНИСТОК.

ОБРАЩАТЬСЯ В ЛЮБОЕ ПОЖАРНОЕ ДЕПО.

В моем воображении замаячил новый персонаж романа, его история зашевелилась в моем сознании. По-видимому, в нем объединится эта незнакомка, плакат и мое стремление быть полезной, желание искупить вину фашистов в моей семье. Эта новая героиня связана с Министерством обороны; возможно, с Управлением специальных операций. Женщина с сильным характером. Модная, хорошенькая, смышленая, остроумная. С красной помадой на губах.

– Вы собираетесь записаться? – спросила меня незнакомка, кивнув на плакат. – Не уверена, что справлюсь с вождением, но в обращении с телефоном я великолепна.

Я вспомнила слова Прода, которые постоянно меня преследовали: «Мы оба знаем – в действительности у тебя не хватает духу…» Я взглянула на свои руки в перчатках, сложенные на коленях. Ручка чемодана больно упиралась в спину.

До чего же я жалкая! Сижу здесь на багаже, когда эта женщина рвется в бой! Я подняла глаза и обнаружила, что она изучает меня, внимательно рассматривает, и я представила себе, о чем она думает: такие снобы, как я, не станут утруждать себя военной службой. Судя по ее нервным движениям, она пожалела, что спросила меня, и теперь искала пути для отступления.

Я выпрямила спину. Принадлежность к определенному классу не означает, что я не способна помочь. Я же водила фургон с продуктами и беженцами в Перпиньяне! И доказала – и снова докажу: мне хватит духу на тяжелую работу, что бы Прод ни говорил. Даже если это утомляло меня до костей. Даже если я предпочла бы писать или читать, слушать музыку или танцевать – все что угодно, лишь бы вне боевых действий. Но я знаю, что не стану отсиживаться дома в подобной ситуации.

Поднявшись, я встретилась с незнакомкой взглядом.

– Превосходная идея. Мы должны делать все, что в наших силах. Тем более что я, к счастью, отличный водитель.

Она вопросительно склонила голову набок.

– Мой муж поступил на военную службу, – продолжила я. – И брат тоже. – Насчет сестер я умолчала. – Так почему бы и мне не записаться?

Улыбка осветила ее лицо.

– И мой брат завербовался. Я подумывала о Женской добровольной службе [63], но это подходит мне больше.

– Как и мне. – Почему бы не сделать это сейчас? Я огляделась в поисках ближайшего пожарного депо. – Посмотрите, кажется, это там, – я указала направление.

– Может, пойдем вместе? – Платье-в-горошек широко улыбнулось, и я ответила улыбкой.

– Да, конечно. Я Нэнси Родд, – я умышленно опустила «достопочтенная».

Слава богу, она не узнала фамилию Родд. Если бы я представилась как Митфорд, то могла бы и не услышать в ответ ее имени.

– Софи Гордон, – она протянула руку в перчатке, и я пожала ее.

– Приятно познакомиться. – Ее имя идеально подошло бы моей героине, которую я только что вообразила. Натуральное, как пирог с голубями. – Я только оставлю свои сумки у носильщика.

Потратить деньги на носильщика я решила за долю секунды. Проду придется раскошелиться, чтобы уплатить таксисту. Ну ничего, я делала для него подобное множество раз.

Несколько минут спустя мы с Софи рука об руку перешли через дорогу к пожарному депо и записались на службу своей стране.