But don’t bring tomorrow

(Но давай не думать о завтрашнем дне),

‘Cause I already know

(Потому что я и так знаю, что)

I’ll lose you

(Я потеряю тебя).

9 лет спустя

За пять минут до показа фильма в зале не осталось свободных мест. Критики и журналисты со всех уголков планеты сидели в просторных, обитых красным бархатом креслах, о чем-то переговариваясь вполголоса. Аксель слышал, как два удивительно похожих между собой француза обсуждали предстоящий банкет, откуда-то спереди доносилась мягкая, точно белый песок на пляжах ривьеры, португальская речь, а также отовсюду слышался английский со всеми возможными акцентами.

– Я надеюсь, этот фильм будет лучше, чем то недоразумение, что мы только что посмотрели, – сказал Аксель, обращаясь к Эндрю, своему коллеге.

– Да чем он тебе так не угодил? Не шедевр, конечно, но снят прилично. Сюжет интересный.

– Заявлено, что у главного героя биполярное расстройство. А за полтора часа нам показали два комичных момента, где у него какие-то странные вспышки нерационального гнева. И еще там опять повторяют этот тупой стереотип, что биполярное расстройство – залог гениальности, и все люди с этим диагнозом через одного «Ван Гоги».

– Может, так оно и происходит в реальной жизни. Тебе-то откуда знать? – отмахнулся Эндрю.

– Ну да, – буркнул Аксель.

– Мне лично вообще все равно, насколько достоверно это там показано. У меня нет никакого желания разбираться, что творится у этих психов в голове, – сказал Эндрю, развернув голову к Акселю. – Как бы то ни было, думаю, этот фильм и впрямь будет лучше. В позапрошлом году режиссер получила «Золотую камеру» за свой дебютный фильм. В этом году, надеюсь, ей достанется «Золотая пальмовая ветвь».

Аксель безразлично пожал плечами.

– Я не помню программу, так что понятия не имею, что это за фильм вообще.

– Серьезно? – Вскинулся Эндрю, всплеснул драматично маленькими и аккуратными, как у женщины, руками. – Слушай, я тебя не узнаю. Я взял тебя с собой, потому что ты такой веселый и энергичный обычно. Думал, нам классно здесь будет. А ты последние пару дней похож на апатичный кусок дерьма, серьезно.

Аксель снова пожал плечами. В этот раз как будто даже более безэмоционально.

– Извини. Я просто… плохо себя чувствую.

Эндрю цокнул языком и затянул покрепче волосы в хвост.

Гул в зале утих, и взгляды всех присутствовавших устремились в одну сторону – на вошедшую в зал хрупкую фигуру режиссера с тянущейся за ней группой актеров.

Сердце Акселя забилось у самого горла, и живот свело от волнения. Губы медленно разомкнулись.

«Это она», – эхом проносилось у Акселя в голове.

Йенни была в скромном черном платье по колено, которое облегало тонкий стан, открывая взору плечи и прямые, точно лезвия, ключицы. Волосы ее были убраны в прическу на затылке. Губы изгибала сдержанная улыбка, подбородок был слегка вздернут. Васильковые глаза, подведенные черным карандашом, бегали по десяткам уже знакомых лиц.

– Эй, все в порядке? – спросил Эндрю, насторожившись.

– А? Да, все нормально, – выдохнул Аксель, не отрывая взгляда от Йенни, что ободряюще обнимала ангелоподобную актрису в полупрозрачном лиловом платье. – Просто… это моя бывшая одноклассница. Я не знал, что она в этому году в Каннах будет.

Глаза Эндрю, напоминающие по цвету кедровые шишки, округлились:

– Кто? Сьеберг? Ты серьезно? Твоя одноклассница? И ты молчал?!

Аксель хмыкнул неопределенно. Темно-серый пиджак теперь душил его своей внезапной тяжестью.

– На банкете мы обязательно к ней подойдем, – с оживленным видом сказал Эндрю. – И ты меня с ней познакомишь.

– Что? Нет, даже не мечтай.

– Чувак, не будь таким эгоистом! Хотя бы дай мне повод с ней познакомиться. Да и вообще, неужели тебе самому не интересно с ней поговорить?

Эндрю положил себе на колени маленький кожаный рюкзак, до этого покоившийся под сиденьем. Он достал оттуда многоразовый инсулиновый шприц, мобильный картридж с несколькими ампулами инсулина и протянул их Акселю.

– Подержи, пожалуйста. Я блокнот достану.

– Зачем тебе знакомиться с Йенни? – недовольно спросил Аксель, открывая и закрывая пластиковую крышечку шприца. Он с мрачной задумчивостью глядел на тонкую иглу, от которой отражался оранжевый свет настенных ламп.

– Слушай, я веду рубрику об искусстве, если ты вдруг забыл. Может, как-нибудь договорюсь с ней об интервью. – Эндрю вскинул бровь, проведя ладонью по волосам цвета голландского кирпича. Одним движением он выхватил у Акселя из рук свои вещи, а затем уложил их на место с педантичной аккуратностью. – А может, и о чем-то бо́льшем договоримся к концу вечеринки. Смекаешь?

Аксель закатил глаза, качая головой:

– Мне жаль тебя разочаровывать, но с ней тебе ничего не светит.

– Это еще почему? – оскорбленно воскликнул Эндрю.

Аксель пожал плечами:

– Потому что это Йенни.

Он так давно не произносил ее имени вслух, что уже и забыл, как сердце пропускает удар каждый раз, когда эти два слога слетают с его губ. И теперь ему хотелось вторить ее имя до тех пор, пока не сядет голос.

– Экланд, если бы я знал, что ты такая задница, то взял бы с собой Анри.

– Но ты уже взял меня.

Разговоры стали переходить на редкий, едва различимый шепот. Свет в зале потух.

* * *

Аксель смотрел на экран, крепко сжав челюсти и часто моргая. Он не помнил, когда в последний раз ему так сложно было сдерживать слезы. Не понимал, отчего каждый кадр кромсал душу на куски, почему боль героини была для него такой близкой, такой родной.

К концу фильма Акселя охватило стойкое чувство зыбкого ужаса. Словно из него вытрясли последние крохи надежды. Будто сам он теперь стал человеческим криком, что взорвался, воспарил над разбомбленным Бельчите[80]. Криком беспомощного отчаяния.

В финальной сцене героиня сидела на полу полуразрушенного храма в тонком платье оттенка январской луны. Ее спина была обращена к алтарю, изящные пальцы водили по белой пыли покрошившейся штукатурки.

На лице читалось неверие, смешанное со скорбью. И грубая, безжалостная усталость. Усталость, от которой все живое в человеке отмирает. Усталость, о которой не говорят. Ее только чувствуют, когда она вминает людей в землю.

Камера отъехала назад, и одиночество хрупкой, точно высохший белый нарцисс, героини стало казаться почти осязаемым в своей бескомпромиссной безнадежности. Голова фигуры Христа, словно в ужасе, была отвернута в сторону, глаза подняты к агрессивно-голубому небу, что виднелось из пробоины в потолке храма. Белый, точно хлопья снега, пепел падал на плечи девушки, оседал в ее прекрасных платиновых волосах.

А затем под последнюю лирическую пьесу Грига из пятьдесят седьмого опуса по экрану поползли титры. Прошло немало времени, прежде чем все присутствующие встали, и зал, до этого томившийся в болезненной тишине, взорвался оглушительными аплодисментами.

Йенни стояла, окруженная актерами, скромно отойдя на шаг назад, словно к созданию фильма была совсем непричастна.

– Когда я осознаю, что мы с ней одного возраста, мне становится стыдно за свою бездарность, – прокомментировал Эндрю, громко хлопая в ладоши.

Аксель молчал. Следующие десять минут он не мог выдавить из себя ни звука. Потерянный взгляд его был прикован к Йенни.

* * *

Через полчаса после показа фильма начался банкет. В просторном зале сновали красивые нарядные люди. На шеях у дам блестели и переливались в свете хрустальных люстр драгоценные камни. Меж пальцев звенели бокалы с шампанским. Отовсюду слышались веселые голоса, во всех концах необъятного помещения светились белозубые улыбки.

– Вот она! Идем! – воскликнул Эндрю, кивнув в сторону Йенни. Она мило о чем-то говорила с полным розоволицым мужчиной, который был похож на воздушный шар в смокинге.

– Эндрю, я… Я не знаю. Это не такая уж и хорошая идея. С чего ты решил, что она вообще меня помнит?

– Ага, тебя-то забудешь. Уверен, в школе ты был тем самым сладеньким мальчиком-красавчиком, за которым таскались почти все девчонки и даже некоторые мальчишки, – усмехнулся Эндрю. – И вообще, чего ты ломаешься? Подумаешь, одноклассница.

Аксель обречено вздохнул, предприняв последнюю попытку отговорить Эндрю:

– То, что я был клише на ножках, еще не означает, что она обязана меня помнить.

Но тот благополучно пропустил его слова мимо ушей. Лавируя между разодетыми гостями, они прошли к колонне, у которой стояла Йенни. Она со смущенной улыбкой принимала похвалу, щеки ее пылали ярко-розовым цветом.

Акселю с каждым шагом становилось тяжелее дышать.

Желая веселого вечера очередной собеседнице, Йенни на долю секунды обернулась. Улыбка сползла с ее лица, когда она наткнулась взглядом на Акселя.

«Этого не может быть, – подумала Йенни. – Этого не может… Нет, это и впрямь он».

Она резко отвернулась, приложив пальцы к губам. В груди защемило.

– Здравствуйте! Это было просто нечто, – приветливо затараторил Эндрю, подойдя к Йенни. – Каждый кадр можно вешать на стену, как отдельную картину. Такая страшная жестокая история, а так воздушно снята. И от этого еще больнее за всем происходящим наблюдать. А эти внутренние монологи… Ваши монологи – это чистая поэзия! Меня, кстати, Эндрю зовут. Я из испанского GQ.

Он протянул Йенни руку и осторожно встряхнул ее тонкую ладонь.

– Очень… очень приятно, – ответила она, хотя ни слова не расслышала, все это время глядя на Акселя, но избегая того, чтобы встречаться с ним глазами. В голове проскользнула мысль о том, что он выглядит грустнее и бледнее, чем Аксель из ее воспоминаний.

– Я вижу, вы узнали моего непривычно застенчивого коллегу, да? – Развернув голову в сторону Акселя, Эндрю сказал: – Ну вот, а он думал, вы его не вспомните.

– Правда? Уж кого-кого, а его точно не забудешь при всем желании. Я ему как-то говорила, что из всего нашего выпуска он будет единственным, кого помнить будут абсолютно все.

Йенни добродушно усмехнулась, решилась наконец заглянуть Акселю в глаза. Он попытался выдавить из себя подобие улыбки. Но тусклый аквамариновый взгляд его, словно выеденный ржавчиной жизни, оставался виновато-задумчивым и печальным.

Эндрю неловко почесал кончик носа – будто чувствовал, что подглядывает за сценой, не предназначенной для его глаз.

– Ладно, вам наверняка есть что обсудить. Я пойду к буфету. Принести что-нибудь?

Йенни благодарно покачала головой. И он растворился в толпе, глупо улыбаясь от смущения.

– Потрясающий фильм вышел, – сказал Аксель наконец. – Поздравляю. Ты огромная молодец.

Он засунул руки в карманы, понимая, что от волнения не знает, куда еще их деть.

– Спасибо… Я рада, что тебе понравилось.

Оба замолчали, опустив глаза на мраморную плитку под ногами. Девять лет выстроились между ними неприступной бетонной стеной.

Аксель не знал, как это, оказывается, больно: чувствовать себя чужим рядом с человеком, которого любил когда-то больше жизни.

– Посмотрев оба твои фильма, могу тебе точно сказать, что ты один из самых безжалостных режиссеров.

Йенни вскинула удивленно брови, склонила набок маленькую голову:

– Почему же?

– Ну… ты безжалостна и жестока по отношению к зрителю. Ты как будто не делаешь кино, которое предназначено для того, чтобы его смотрели люди. Не знаю, нигде не привираешь, ничего не сглаживаешь. Просто получается, ты как зритель наблюдаешь человеческое страдание, уродство, потерянность в чистом виде. Но снято так завораживающе, что хоть и понимаешь, что нужно бы отвернуться, как обычно отворачиваешься от мертвого или изуродованного тела, но отвернуться не можешь. При этом к героям ты… не жестока, пусть и обрекаешь их на такой ужас. Точнее, кажется, будто это даже не ты. Это все законы мира конкретного фильма, конкретной истории их на это обрекают… а ты не смеешь сопротивляться. И ты… проходишь это все с ними, держишь их за руку, сопереживаешь. Я это знаю, чувствую как зритель. Я не понимаю, как это работает… но жутко-болезненное чувство бессилия другого человека вне кадра убивает. Я правда не понимаю, как можно заставить себя пересматривать такое дважды. Это гениально, но очень больно и страшно. Для меня даже невыносимее «Хиросимы»[81] Рене.

Глаза Йенни наполнились слезами. Она смотрела на Акселя молча, прижимала к щеке холодную ладонь.

– Невыносимее «Хиросимы»? – переспросила она участливо, виноватым шепотом. – Я просто… я помню твою реакцию на него. Этот фильм тебя сильно раздражал, как мне показалось, а потом, когда мы легли уже спать, ты сказал, что это была интуитивная защитная реакция на то, какие чувства и мысли он вызывает…

Аксель кивнул, слабо улыбнувшись. Он тоже помнил ту ночь: Йенни лежала, свернувшись калачиком, и он крепко обнимал ее со спины. Она тихо рассказывала о главных идеях «новой волны», об Алене Рене, сжимая в своей ладони ладонь Акселя, пока он беззвучно плакал, покрывая поцелуями ее шею, нежное, полуобнаженное плечо. Аксель знал, что, скорее всего, она чувствовала его мокрые от слез щеки, но ему не было стыдно плакать при ней той ночью. На мгновение он скривился оттого, каким ярким было то воспоминание – оно ощущалось почти как грубый и хлесткий удар под дых.

– Я рад, что посмотрел «Хиросиму». Это шедевр. И твой фильм не менее прекрасен. Но… ты знаешь, после просмотра я ловлю себя на мысли, что мне…

– Только не говори, что переживаешь обо мне.

– Мне просто интересно, откуда… все это берется. Я почему-то всегда думал, что ты будешь снимать что-то забавное, красивое и странноватое в духе Уэса Андерсена. Хотя… учитывая, как восприимчива ты всегда была к чужой боли, то глупо, наверное, было такое ожидать.

– Может быть, когда-нибудь и что-то подобное сниму… Хотя Уэс, конечно, один такой единственный и неповторимый. – Она улыбнулась, то ли Акселю, то ли своим мыслям о Уэсе Андерсене. – Слушай, а ты был когда-нибудь в съемочном павильоне?

Аксель удивленно вскинул брови:

– Нет, никогда не был. А что?

– Здесь так шумно и людно… Мне очень хочется уйти. Ненавижу все эти ужины и банкеты. Хочешь… тоже пойти?

– Прямо сейчас? Нас впустят в такое позднее время в павильон?

– Ну, во-первых, это еще не позднее время. Иногда съемки до самого утра продолжаются. Но сейчас там и впрямь никого не должно быть, но это неважно. Мы снимаем тут короткометражку с другом, и я подружилась с охранником, который дает мне ключи, когда я прихожу туда ночами или рано утром. Поэтому теперь могу сидеть там столько, сколько мне влезет и когда мне будет угодно. Так ты… ты… согласен?

Аксель мгновение колебался, но все же утвердительно кивнул:

– Поехали. Только я предупрежу Эндрю.

* * *

Йенни с силой навалилась на массивную металлическую дверь, и та распахнулась с протяжным рыданием. Помещение заполнилось оглушительным писком сигнализации, но спустя тридцать секунд он прервался, затих – Йенни отключила ее.

– Сейчас придется пройти немного в темноте. Но как дойдем до нашей площадки, я включу там прожектор, хорошо? – спросила Йенни, прикрывая дверь. Аксель утвердительно хмыкнул. – Только дай мне свою руку. Тут очень легко потеряться, если не знаешь, куда идти.

В черничной темноте бело-синей искрой зажглась вспышка ее телефона, и тогда Аксель наконец увидел протянутую ему ладонь – развернутая внутренней стороной наверх, в обступившем ее мраке, она казалась жемчужной. Он осторожно, подобно молящемуся, что касался святого образа, сплел свои пальцы с тонкими и холодными пальцами Йенни. Она задержала дыхание, зажмурилась оттого, какой резкой, острой болью отозвалось в ней это прикосновение. Йенни едва заметно стиснула его пальцы в ответ.

Меньше чем через пять минут они дошли до нужной площадки. Йенни неспешно, как будто пересилив себя, отпустила ладонь Акселя и поторопилась включить единственный не убранный на склад напольный прожектор – сначала в глаза ударил слепящий белый свет, но вскоре он немного потускнел, рассеялся. Квадратная комнатка, выстроенная специально для фильма, преобразилась, обласканная персиково-молочным сиянием.

– Вот и спальня нашей героини, – сказала Йенни нежно, будто речь шла о ее ребенке или о любимом человеке.

В правом углу комнаты стояла одноместная кровать, застланная выцветшим маково-красным покрывалом, наглухо выбеленные стены были пусты – только тяжелое деревянное распятие и черно-белая семейная фотография темнели на фоне их саванной белизны. В противоположном углу стоял громоздкий дубовый стол, за ним – такой же несуразно-большой комод. В центре комнаты, прямо под убогой люстрой, расстелился круглый цветастый коврик – жутко неуместный в этой аскетичной, блеклой комнате, но до смешного гармонично, по-родному в ней смотревшийся.

Йенни легким и воздушным движением сбросила с ног туфли, отшвырнула их в сторону и выдохнула с облегчением, опустив босые медно-красные стопы на холодный пол. Аксель безмолвно наблюдал за ней, будучи не в силах оторвать глаз. Вновь его накрыло это пугающее по своей глубине и силе чувство – будто он снова впервые стоял перед «Сикстинской Мадонной», и от ее трогательности, ее неземного великолепия в горле появился огромный ком. И от собственной душевной наготы становилось то ли стыдно, то ли радостно, то ли больно.

Когда Йенни уселась по-турецки на пол, он тоже медленно опустился на деревянные паркетные доски напротив нее, стянул аккуратно пиджак, уложив его подле себя.

– Я обожаю оставаться на площадке после съемочного дня, – произнесла Йенни, оглядываясь кругом. – Да и вообще я обожаю на них находиться. Тут хорошо думается и такая невероятная энергетика царит. Ты чувствуешь? У меня всегда есть ощущение, будто здесь происходит что-то сакральное. Такое же по силе ощущение, какое было, когда я впервые попала на мессу. – Она улыбнулась.

Аксель слушал ее – полный глубоко и трепетного восхищения – и едва заметно покачивал головой. Он как будто все еще не верил в то, что перед ним была Йенни, что он ее не выдумал.

– Больше, наверное, люблю только монтажную. Там можно много плакать и играть в бога: исправлять ошибки, добавлять каким-то кадрам силы и выразительности, что-то удалять, притворяясь, что там ничего и не было никогда. Если бы я могла, то вообще бы, наверное, не возвращалась домой. Жила бы в монтажной. – Она протянула руки к затылку, вынула из прически несколько шпилек, и волосы мягкими блестящими прядями расстелились по ее плечам. – Странно, наверное, но у меня есть стойкое ощущение, будто моя «реальная жизнь» – какая-то безвкусная и дурно написанная мелодрама, глупый фарс. А тут начинается Жизнь… Настоящая Жизнь.

– Представляю лицо твоего мужа, если бы ты предложила ему переехать жить в монтажную, – сказал Аксель, по-доброму усмехнувшись.

Губы Йенни тронула улыбка, но глаза оставались задумчивыми.

– Я не замужем. Ты так, наверное, из-за фамилии решил, да? Она просто мамина девичья. Они с папой развелись недели через две после того, как мы с тобой расстались. Я решила, что хочу взять ее фамилию. – Она тяжело вздохнула, прежде чем продолжить: – Но я живу самбу[82] с Луи. Жениться мы пока не собираемся.

– То есть… ты сейчас с Луи? – переспросил Аксель, вскинув брови. – Я… Ого. Вы ведь с детства неразлучны… Здорово! Поздравляю. А давно вы вместе?

– Спасибо, года три, – грустно проговорила Йенни. – Он и впрямь замечательный. Ты и сам знаешь. Даже слишком замечательный для меня. Когда-нибудь до него дойдет.

– Йенни, что ты…

– Давай не будем? – попросила она, сморщившись. – Лучше расскажи, как у тебя дела? Ты… в отношениях сейчас?

– Нет, мне одному намного… комфортнее. Не обходится, конечно, без беспорядочных перепихонов в мании, за которые потом стыдно. Ну, ты помнишь это уродство на моем бедре.

Йенни поджала губы. Перед глазами стояли светло-розовые буквы-рубцы, выстроившиеся в слово «никчемный».

– Я не знаю, как даже самые пьяные на это соглашаются… Но, в общем, никогда ничего более серьезного не бывает.

Йенни обняла себя за плечи, шумно вздохнула. Глаза заблестели от слез – глянцево, тоскливо.

– Хотя лет в двадцать были какие-то интрижки. Но как можно раньше предупреждал о своих диагнозах, потому что мне казалось, о таком дерьме нужно говорить сразу. И обычно я всегда получал в ответ две забавные, но абсолютно противоположные реакции. Одни сильно пугались и сливались в тот же день, потому что думали, будто я как тот чувак из «Сплита»[83] или Билли Миллиган местного разлива. А другие… как ни странно, мои психические расстройства фетишизировали.

– Фетишизировали? Как это… можно фетишизировать?

– Я не знаю, но некоторым казалось, что это невероятно романтично – трахать грустного парня с психическими расстройствами и верить, будто они вернут в мою жизнь «смысл» или «излечат». Странное ощущение, когда ты как личность не интересуешь девушку, но зато она влюбляется в твою неполноценность – именно она дарит ей чувство того, что она особенная и вообще мать Тереза, раз подобрала тебя и взялась исправлять… Но на самом деле, конечно, она не хочет, чтобы ты выздоравливал, даже если бы это было возможно. Здоровый ты ей не нужен. Ты нужен ей «особенный» и зависимый от нее… Извини, это, наверное, не совсем то, что ты хотела услышать, – попытался отшутиться Аксель, выдавив неестественно широкую улыбку. Он не смог заставить себя смотреть Йенни в глаза – потупил взор, упрямо разглядывая складки ее платья и крохотные ушибы на белых голенях.

Она наклонилась вперед, и теперь кончики их носов почти соприкасались.

– Знаешь, что я хотела услышать? – сдавленно прошептала Йенни. – Я хотела услышать, что ты счастлив. Что болезнь тебя больше не мучит… Что где-то кто-то тебя очень сильно и искренне любит.

«Любит так, как я когда-то любила, – подумала она, – как я когда-то умела».

Аксель не нашелся с ответом.

Йенни взяла его за руку и нерешительным движением задрала рукав белой рубашки, оголив предплечье. Тепло его кожи согревало пальцы даже сквозь ткань. Аксель затаил дыхание, с интересом наблюдая за действиями Йенни.

Поверх шрамов была набита татуировка, изображающая удивительной красоты иву, выполненную в графическом стиле. Некоторые рубцы были покрыты плотным слоем краски, другие – незаметно вплетены тонкими линиями в рисунок. Понять, что скрывается под роскошными ветвями, можно было либо очень близко приглядевшись, либо проведя ладонью по рельефной поверхности.

Йенни ни в том ни в другом не нуждалась. Она прекрасно знала, что спрятано под татуировкой. Йенни осторожно прочертила полосу вдоль предплечья, с неподдельным восторгом разглядывая ювелирную работу мастера. Аксель вздрогнул. Прикосновения Йенни, как и прежде, жглись, и казалось, будто кожа под ними плавится.

– И как после этого не восхищаться человеком? Даже самую разрушительную боль мы превращаем в искусство, – тихим, как шелест страниц, голосом произнесла она. – Я так тобой горжусь.

Аксель поджал губы, когда Йенни закатала и второй рукав, обнажив татуировку с якорем, которая перекрывала шрамы на левом предплечье. Она растроганно улыбнулась, и Аксель вздрогнул, ощутив, как Йенни обвела пальцами контур рисунка.

– Очень красиво… Как давно ты покончил с этим?

– Пять лет назад, – ответил он молниеносно, даже не задумываясь.

Йенни бережно отняла руки от татуировки, переведя взгляд на лицо Акселя. Они молча смотрели друг другу в глаза, и стена девяти лет недосказанности и одиночества теперь как будто бы стремительно истончалась.

Аксель поднял ладонь с колена и осторожно прикоснулся к щеке Йенни. Она вдохнула через открытые губы, ее длинные ресницы с обгоревшими кончиками затрепетали. Пальцы с пыльной, позабытой нежностью касались запястья Акселя. Йенни осторожно взяла его руку, коснулась губами тыльной стороны ладони, закрыв глаза. Лицо ее исказила гримаса глубокого, будто бы въевшегося в его черты страдания.

– Ты знаешь, где-то раз в пару месяцев мне снятся о тебе сны, – прошептала она. – Точнее, в них не всегда есть ты, иногда это что-то максимально абстрактное, но всегда в этих снах есть ужас… и беспомощность того дня, когда ты… когда я думала, что ты можешь умереть. Я никогда в жизни больше не чувствовала подобного, никогда не ощущала такого невыносимого бессилия. Самого горького, чисто человеческого бессилия. Хуже, чем в моих фильмах.

Аксель затаил дыхание, совсем притих, стиснув зубы. По-прежнему не размыкая век, Йенни продолжала:

– И каждый раз, когда я просыпаюсь после такого кошмара… в ужасе, с ощущением, что я тебя все же потеряла, я потом неделю вздрагиваю от каждого звонка, каждого сообщения. Мне все кажется, вот-вот кто-то из наших одноклассников позвонит или напишет и расскажет о том, что ты… что с тобой что-то случилось. И каждый раз я не знаю, как я смогу с этим жить. Ты не представляешь, сколько раз я хотела написать тебе, просто убедиться в том, что ты в порядке. Как-то раз я даже и написала, но, видимо, ты сменил уже тогда номер, мое сообщение не дошло до тебя. – Она шмыгнула носом и выдохнула через полуразомкнутые губы, открыв влажные от слез глаза. – Но сегодня… ты тут, сидишь передо мной, ты рядом. И ты живой. И вся жизнь у тебя впереди. Такая интересная и обязательно счастливая. Слышишь? Обязательно. – Йенни приблизила свое лицо к лицу Акселя, прижала крепко его ладонь к своей щеке. Дрожащие губы ее изогнулись в теплейшей из улыбок. – Прости за то, что вывалила это на тебя. Тебе, наверное, странно слышать подобное. И за эти слезы прости. Я такая плакса… просто кошмар. Прости меня.

Аксель опустил виновато глаза, провел заботливо пальцем по влажной щеке Йенни. Он все силился вспомнить, когда в последний раз испытывал боль подобную той, что сейчас металась беспокойно в его груди, но не смог.

– Нормальные парни оставляют после себя память о чем-то хорошем, какие-то милые подарки… я оставил тебе долговременную психологическую травму, которая мучит тебя спустя столько лет, – прошептал Аксель, горько усмехнувшись. – Прости меня. Я такой болван.

– Аксель, ну брось. Я ведь…

– Мне так жаль… Единственное, о чем я жалею, если говорить о той попытке, так это о том, что ты все видела. Я никогда не смогу простить себе то, что подверг тебя… этому. Я знаю, каково это, когда кто-то, кого ты любишь, умирает на твоих руках. И я бы никому никогда не пожелал пережить подобное.

– Нет-нет, это не то, что я имела в виду…

– Я знаю, что ты не это имела в виду. Но мне правда невероятно жаль. – Аксель замолк ненадолго, так как голос его сорвался, дрогнул. – И о твоих кошмарах я тоже догадывался еще тогда. Помнишь, после того как меня отпустили домой, ты осталась у меня на ночь?

Йенни кивнула.

– Ты тогда во сне начала кричать и размахивать руками, как будто пыталась кого-то приподнять, прижать к себе… я сразу все понял. Мне было так стыдно.

– Боже, Аксель… – выдохнула Йенни, прижавшись губами к его запястью.

– Я хочу еще кое-что тебе сказать… Это касается нашего расставания. Я понимаю, что столько воды утекло и это все совсем неважно сейчас, но я не могу уйти сегодня, не сказав тебе этого. Не могу больше носить это в себе.

– Я все знаю, – ответила Йенни мягко, убирая золотые, переливающиеся в свете прожектора пряди ему за ухо. – Ты просто запутался. Тебе едва было восемнадцать. Я понимаю, почему ты так поступил.

– Откуда ты знаешь?

– Я же не дура. Я знаю, что между нами было. Знаю, что это не могла быть мания. Знаю, что в какой-то момент ты просто понял, что не испытываешь больше ко мне ничего. И это нормально, так бывает. Я бы не стала тебя за это винить. Ведь я всегда уважала твои чувства. Я и тогда понимала: люди могут просто разлюбить друг друга. Тебе не нужно было бояться сказать мне все прямо, не нужно было придумывать историю с манией. Конечно, я не сразу все поняла, первый год я убива…

– Нет, это не то, что я хотел тебе сказать, – произнес Аксель почти беззвучно. – Дело в том, что я просто… я так боялся сломать тебе жизнь тогда, поэтому просто решил сам из твоей жизни убраться. Ничего умнее мании я не смог придумать.

Йенни медленно отодвинулась от Акселя, качая головой. Она заговорила дрожащим, тихим голосом, который, казалось, вот-вот надломится и навсегда умолкнет:

– Ты не мог… ты бы не за что не поступил так со мной. Ты же знал, ты понимал… я ведь живой человек, Аксель! С людьми так не поступают! – Она сглотнула и перешла на сиплый и хлипкий шепот, поднимаясь на ноги: – У тебя не было права решать за меня, что сделает меня счастливой, а что нет. Тебе никто не давал права так поступать… Пожалуйста, скажи мне, что я тебе просто разонравилась. Что ты ничего ко мне не испытывал или что и впрямь это была мания, что я все себе напридумывала. Скажи… скажи что угодно, но не это. Пожалуйста. Не заставляй меня верить в то, что ты… смог все разрушить вот… так.

– Прости меня, – повторил Аксель, вставая с пола следом за Йенни. – Я хотел как лучше. Я хотел, чтобы ты была счастлива.

Йенни прижалась спиною к стене, голова ее безвольно склонилась в сторону. Она смотрела на Акселя глазами потемневшими, в которых печально и пусто отражался свет прожектора. Казалось, он просвечивал ее боль насквозь.

– Мне жаль, что я не дал тебе решать самой. Но ты ведь счастлива! Ты сама говоришь, что съемочная площадка – твое любимое место в мире. Тут вся твоя жизнь. – Он сделал шаг ей на встречу, протянул уже вперед руки, но так и не решился коснуться ее – замер, будто сломанная марионетка. – Я ничего в этой жизни не хотел так сильно, как твоего счастья.

– Может, если бы у меня было в жизни хоть что-то по-настоящему ценное кроме кино, мне не пришлось бы каждую минуту своего времени посвящать работе, бежать на площадку, как будто я умру, если не стану проводить там сутки напролет? Может, я могла бы, как остальные режиссеры, совмещать жизнь и кино. Может, мне бы хотелось возвращаться со съемок домой, если бы я знала… знала, что там будешь ты. – Она замолкла на несколько мгновений, и ее хрустальное, сиплое «ты» задребезжало в зеркальной темноте павильона, в его мрачной, бездушной тишине. – У нас все могло сложиться по-другому. Все могло бы быть хорошо. Как мы мечтали. Аксель, я ведь… я ведь могла бы возвращаться домой… к тебе.

– Все было бы по-другому, но это не было бы «хорошо». Я бы не смог дать тебе нормальную семью, я бы не смог быть тебе достойной парой.

– Ты не можешь знать этого! Зачем ты говоришь так?

– Могу. Мне, к моему огромному сожалению, приходится терпеть себя каждый гребаный день. И ты не представляешь, до чего я опускался, что творил в своих маниях. Не представляешь, как сам от себя устал. Ты бы тоже скоро от этого устала… Ты была бы очень несчастна… у нас ничего не было бы «хорошо». – Он понурил голову, его сжатые в кулаки ладони замерли в карманах. – С мамой и Флер последние семь лет я тоже не общаюсь по этой причине. Не хочу, чтобы они все это дерьмо видели и переживали из-за меня.

– Аксель, – выдохнула Йенни.

Она подошла к нему беззвучно, крепко обвила руками его талию. Замерев на несколько мгновений, словно пораженный этой внезапной близостью человеческого тепла, Аксель обнял ее в ответ – сильно, отчаянно, как будто в последний раз. Йенни прикрыла веки, прильнув губами к его плечу. Это были объятия, ощущение которых она уже почти не помнила, это были его изрезанные загорелые руки, его чуткое изувеченное сердце.

– За что ты так с собой? У меня есть знакомые с таким же диагнозом, и у них прекрасные отношения. У кого-то даже семьи уже, они создают удивительные вещи, проживают яркие жизни. Они так…

– Пожалуйста, не надо, не начинай, – прошептал Аксель, уткнувшись ей в волосы. Брови его были нахмурены, под ними дрожали бликами слез глаза. – Я знаю, что у большинства таких, как я, все получается. Я знаю, что они живут счастливо со своими любимыми, что умеют свою болезнь контролировать… Что у них есть силы терпеть все это по кругу. И я рад за них. Искренне рад. Но я к ним никакого отношения не имею. У меня так не выходит, я уже десять лет пытаюсь… и все бессмысленно. Я устал, я – статистическое меньшинство. Кто-то ж должен составлять этот процент тех, кто не справляется? Это нормально, так бывает. Только ради всего святого, не говори мне, что я должен стараться сильнее, что все наладится… Я так… так устал это слышать.

Йенни прильнула к нему ближе, крепко сжала в пальцах его рубашку. Ей нечего было на это ответить.

* * *

Йенни сидела на полу, опершись спиной о красно-белый бок кровати. Голова Акселя покоилась у нее на коленях. Йенни невесомо, самыми подушечками пальцев чертила линии вдоль его бровей, обводила контур мягких полуразомкнутых губ и острых, точно высеченных из камня, скул. Она едва прикасалась к Акселю, словно к прекрасному увядающему бутону, лепестки которого могут осыпаться от малейшего дуновения ветра. Ее глаза – два вайдовых огонька с платиновым отливом – сверкали ярко в приглушенном свете студии.

Она смотрела на Акселя с восхищением, которого не удостоились ни один из фильмов ее любимого Ингмара Бергмана и ни одна из картин обожаемого ею Вильяма Адольфа Бурго.

Йенни любила его больше, чем Бергмана и Бурго вместе взятых.

Они с Акселем улыбались, вспоминая прошлое, и пустые белые стены впитывали их негромкий, но такой искрений, такой теплый смех. Человек, к своему великому счастью, имеет свойство проносить сквозь годы только самые радостные, самые счастливые воспоминания.

Аксель смотрел в потолок, озвучивая сотни навсегда оставленных в прошлом моментов. Он вспоминал, каким не на шутку заинтересованным в победе игроком в «Монополию» была Йенни. Случалось, что они по пять часов лежали на полу в его комнате, пока она наконец не сравнивала счет в выигранных партиях.

Аксель помнил, как идея испечь брауни или шоколадные кексы оборачивалась катастрофой вселенского масштаба, если он подпускал Йенни к миксеру. Она умудрялась напортачить даже там, где напортачить было невозможно. А потом с виноватым выражением перепачканного мукой лица смотрела, как Аксель разливает остатки теста по силиконовым формочкам.

Он благоговейным полушепотом рассказывал Йенни, как смотрел на нее по утрам, когда она полусонная вертелась перед зеркалом в его мятой рубашке, напевая «Dancing Queen» себе под нос.

И все же было нечто особенно тягостное в том, чтобы вспоминать прошлое с человеком, с которым вы уже никогда не создадите ни одного воспоминания.

Йенни гладила Акселя по волосам, все еще улыбаясь. Но уже задумчивая, едва уловимая дрожь кривила губы. Запястья Йенни пахли цветочно-смородиновым парфюмом с отголосками по-домашнему теплых нот ванили и карамели. Аксель не знал, как после этой ночи будет жить без ее рук, без этого серебрящегося в полумраке голоса. Не знал, как следующей ночью снова останется один на один с собой. Со своим одиночеством. Со своей нестерпимой усталостью. Со своими навязчивыми мыслями. Но это было не важно в ту минуту. Это было лишь призрачное «завтра». Завтра, проживать которое он не был обязан.

– Я бы все-все отдала, чтобы нам снова было по восемнадцать и чтобы мы сейчас находились в той крохотной комнате на мансарде в доме твоих бабушки с дедушкой. Чтобы ты рисовал созвездия, а я не знала, куда себя деть от смущения. Чтобы с улицы доносились Мидсоммарские песни и воздух пах полевыми цветами…

– Я тоже, – ответил Аксель, сжав ее ладонь в своей. – Я тоже.

– Мне иногда кажется, я этой жизни ни за что так не благодарна, как за то, что между нами было. Но я не всегда это понимала. Приехав в Лос-Анджелес, я решила, что все забуду. Как будто я вообще прежде не жила. Как будто бы и тебя никогда не было. Самой сейчас смешно, но тогда мне было так больно. Хотелось лежать иногда сутками напролет в обнимку с твоим комиксом, плакать и никуда не выходить. Но вместо этого я заполняла дни кучей всяких дел: то учебой, то работой, то тусовками. Я вела такую бурную социальную жизнь, какой и сейчас даже не веду. И столько людей было в ней, столько безразличных мне лиц. Я заметила, что чем больше в твоей жизни таких вот ничего не значащих людей, тем более пустой и грустной она становится. – Йенни провела костяшками по щеке Акселя и вздохнула. – И у меня прекрасно получалось забывать. Но однажды я проснулась посреди ночи… И меня трясло от ужаса, трясло оттого, что я могла забыть такую любовь. Что я могла чего-то однажды не вспомнить.

Аксель поднял голову с колен Йенни и сел прямо, внимательно вглядываясь в ее посерьезневшее лицо.

– Предать что-то забвению так легко. Жить, мучась каждый день от того, что все помнишь, – куда сложнее. Но только в этом случае пережитое имеет смысл. Так ведь? А я думаю, мне невероятно повезло пережить такое в восемнадцать лет. Миллионы людей проживают свои жизни и умирают, ни разу не испытав ничего подобного, думают, что такое бывает только в книжках или в фильмах. Они не подозревают даже, что другого человека можно любить… так. Только представь, какая бы это была грустная жизнь?

Аксель долго молчал, пока в один момент с его губ не сорвалось:

– Я отвык оттого, что люди могут быть такими… искренними. И что могут говорить такие вещи вслух. С возрастом даже с собой уже не умеешь быть откровенен, не то что с другими. А ты… – Он улыбнулся. – Как же я по этому скучал.

Йенни отвела взгляд в сторону.

– Просто, в отличие от многих, я всегда в свою защиту могу сказать, что я не с придурью, а так, человек искусства. И к моей эмоциональности сразу начнут относиться со снисхождением. Вот я и говорю все, что думаю, вслух. – Она приподняла уголки губ в улыбке, но глаза ее тут же померкли, как будто укрытые кисеей непреодолимой грусти. – А если серьезно, я такая уязвимая только с тобой и на съемочной площадке. Перед тобой я вообще как будто бы совершенно нагая стою всегда… Это ужасно.

Йенни молча скользнула тыльной стороной ладони вдоль скулы Акселя, и он лишь молча прижал ее руку к своей коже.

В хмурой и липкой тишине комнаты они снова чувствовали друг друга. И ничего, решительно ничего, за этим не скрывалось, кроме немой муки, вины и сожаления.

– И я тоже по тебе скучала. Не так, как скучаешь по человеку, которого никогда больше не увидишь. И даже не так, как по человеку, чьего возвращения ждешь…

Йенни сделала паузу и подалась вперед, нежно прикоснувшись своим лбом ко лбу Акселя. Она понизила голос до трепетного прерывистого полушепота:

– Я скучала по тебе так, как скучают по Родине. Так, как скучают по дому.

Что-то над диафрагмой затрещало от боли, и Аксель сильнее сжал пальцы Йенни.

– Но я это пока преображаю в творчество, – продолжила она с тоскливой улыбкой. – Поэтому, наверное, мои герои по сути своей бездомные. И все мечтают о том, чтобы вернуться в то место, что они звали когда-то домом.

– Когда твой дом – разбомбленный Бельчите, туда разумнее не возвращаться, Йенни, – невесело заметил Аксель.

– Ты не заметил, да? Для моей героини Бельчите, пусть и разбомбленный, – прекраснейшее из мест. Это ее единственный дом. Другого быть не может.

* * *

Они просидели на холодном и жестком полу до утра – обнявшись крепко, прижавшись друг к другу так тесно и отчаянно, как два напуганных, оставленных в темноте ребенка. Той ночью, в маленькой безоконной комнате, им казалось, будто время для них двоих замерло, перестало вдруг бежать, торопиться. Будто неизбежное, чудовищное «завтра» все же забудет наступить. Они не видели, как светлело небо, как пылали багрянцем сполохи зари. Не чувствовали морозного утреннего дыхания.

Они много разговаривали, но, даже когда речь шла о чем-то веселом, голоса их дрожали от той неумолимой грусти, какая отравляет связки, когда знаешь, что говоришь с кем-то, кого вот-вот потеряешь. Порою они надолго замолкали, и тогда оба прислушивались к дыханию друг друга, к своим бьющимся в унисон сердцам. И в тот момент, в те одновременно бесконечные и самые быстротекущие минуты, это казалось чем-то обыкновенным, привычным чем-то, без чего они не могли бы жить, и в то же самое время редчайшим из чудес, почти иллюзией.

Той ночью, несмотря на то, как крепко они цеплялись друг за друга, они уже друг по другу тосковали.

В шесть раздался звонок – Йенни лениво достала телефон из потайного кармана платья и неохотно приняла вызов. Послышался высокий, встревоженный голос Миранды, ее ассистентки:

– Йенни, ты что, не возвращалась сегодня в номер? Где ты сейчас? С тобой все нормально?

– Да, все хорошо, не переживай. Я в безопасности, – поспешила успокоить ее Йенни. Она улыбнулась, почувствовав, как Аксель прижался губами к ее макушке.

– Ты помнишь, что у тебя в восемь пресс-конференция? Ты уже должна была собираться. Я привезла в номер несколько нарядов – ты ведь так и не сказала, в чем пойдешь. И еще вы с Бригиттой должны были завтракать вместе. – Миранда умолкла на несколько мгновений, словно бы проверяя, ничего ли не забыла, а затем продолжила: – Где ты сейчас? Я за тобой пришлю такси. Иначе ничего не успеем.

Йенни тяжело вздохнула и зажмурившись поцеловала костяшки пальцев Акселя.

– Я в «7.23 studio», где мы короткометражку с Эриком снимаем.

– Ты что, всю ночь там провела? – воскликнула Миранда.

Йенни виновато хмыкнула.

– Ладно, собирайся, такси скоро приедет.

Йенни убрала телефон в карман и снова обняла Акселя обеими руками.

– Ну что там? – спросил он.

– Да так, ничего серьезного. Пресс-конференция.

– Тебе надо идти, да?

Йенни покачала головой и прошептала:

– Я так не хочу никуда идти…

– Хей, ты чего? Ты ведь мечтала об этом. Со всего мира журналисты собрались на конференцию, чтобы поговорить о твоем фильме. – Он ласково убрал ей за ухо прядь. – И тебе всего-то двадцать восемь… с ума сойти.

– Мне просто очень повезло. Моей заслуги тут нет.

– Ну разумеется, – усмехнулся Аксель. – И фильмы тоже кто-то за тебя снимает. Нет, я серьезно, ты живешь в своей детской мечте, наслаждайся на все двести процентов. Ты это заслужила.

Йенни провела носом вдоль его шеи, а затем сказала тихо, голосом не более звонким, чем шорох мертвой зыби:

– Почему никто не предупреждал, что в этой мечте будет так одиноко?

Аксель обнял ее крепче, спрятав лицо в ее волосах.

– У тебя ведь есть Луи… Он очень тебя любит. Ты не одна.

– Ты не представляешь даже, о чем говоришь, – ответила Йенни. – Но я не хочу… Нет, конечно, я не одна, я это понимаю. Я постоянно окружена талантливыми людьми, которые делают возможным существование моих фильмов… Они меня очень поддерживают. И Луи поддерживает. Ты не подумай, я не жалуюсь. И я понимаю, что за все нужно платить. За мечты нужно платить двойную цену.

Она немного отодвинулась от Акселя, чтобы смотреть теперь ему в глаза. Йенни провела ладонью вдоль его скулы, мазнула пальцами по его губам. Слезы тихо покатились по ее щекам, но она их как будто бы не замечала – они скользили к подбородку, крупными каплями срывались вниз.

* * *

Когда Аксель с Йенни вышли на улицу, такси уже стояло у подъезда к павильону. Неторопливо они направились в сторону машины.

– Ты ведь не уезжаешь еще? – спросила Йенни, остановившись у задней двери такси. Аксель встал напротив нее. – Останешься до конца фестиваля?

– Уезжаю вообще-то, – пожал он плечами. – У меня вечером поезд до Парижа.

– Оу, – вырвалось у Йенни. Она затеребила тонкие браслетики из розового золота на запястье. – Ясно. Я почему-то так и думала, но решила, что все же лучше спросить…

– Да, понимаю. Извини, что не сказал раньше.

– Что ж, тогда… хорошей дороги. И, пожалуйста, не теряйся больше. Пиши мне в любое время, хорошо? Когда будешь в Стокгольме, тоже обязательно предупреди. Я тебя встречу, останешься у нас. И, пожалуйста, позвони своей маме. Не мучь ее больше своим отсутствием.

– Хорошо, – улыбнулся Аксель и обнял Йенни в ответ на ее протянутые к нему руки. Он прижался к ней крепко, и лицо его исказилось в страшной, безобразной гримасе боли. Аксель вдыхал аромат ее духов, волос, ощущал ее тонкие руки на своей талии и понимал – это их последнее объятие. Оно не было похоже на то полуобъятие во время выпускного. Оно не было похоже ни на что из всего, что ему приходилось испытывать прежде. – Заботься о себе как следует, пожалуйста. И наслаждайся своей жизнью. Ты должна быть самая-самая счастливая.

– Не говори так, будто мы навсегда прощаемся, – прошептала Йенни в складки его рубашки. – Пожалуйста, не поступай со мной так.

Аксель бережно выпустил ее из кольца своих рук со словами:

– Езжай, тебе пора.

Йенни развернулась к машине, открыла уже дверцу, но что-то в ней в последнюю секунду переменилось – она обернулась к Акселю, мягко, коротко поцеловала его в уголок губ и тут же исчезла за черной дверцей машины, которая сразу тронулась с места.

Аксель не двигался, пока такси не слилось с серебристо-белым потоком, что змеился по бледно-серым утренним улицам. Затем он опустился на землю прямо посреди улицы, уперся локтями в колени и вздохнул – тяжело, шумно. Аксель ощущал, как, помимо пустоты, ужаса и изнуренности, что волочились за ним по пятам последние десять лет, грудь ему насквозь прожигает новое, незнакомое чувство – одновременно пугающее и притягательное. Он испытывал облегчение. И оттого, каким сильным, пронизывающим и сокрушительным было это облегчение, Аксель не мог пошевелиться. Ему казалось, будто он всю ночь провел на исповеди. Будто ничего в нем больше не осталось – ни хорошего, ни плохого.

Аксель знал, что ничего прекраснее уже не испытает в своей жизни. Да и ничего больше ему испытывать не хотелось – он сидел, придавленный к земле неизмеримой силой своей внезапно навалившейся усталости, своего неподъемного облегчения, и город расплывался, расходился бессмысленными пятнами перед его размытым от слез взором.