1 апреля

Я не верю, что этот день закончился и что я все же написал этот гребаный hogskoleprovet[76]. Я понимаю теперь, что нужно было готовиться к нему, чтобы получить реально хороший балл… Но все же надеюсь, что у меня выйдет 1,5 или что-то около того. Если не выйдет, я не знаю, в какой универ меня возьмут с моими теперешними оценками. Хотя можно будет пересдать в октябре, мне некуда торопиться. Но меня тошнит от мысли о том, чтобы еще и в следующем году париться с экзаменами.

Уже четыре часа утра, я не могу перестать думать об этом экзамене. Я вообще не могу перестать думать. У меня сейчас взорвется голова от этого бесконечного потока мыслей. Мне почему-то не просто тревожно, а страшно. И я не уверен, что дело в экзамене. Этот экзамен… он как спусковой механизм (?).

Он заставляет меня думать о моем будущем, о каких-то стремлениях. И я только сейчас понял, что последние месяцев восемь жил как будто без будущего. Я не мог представить себя в будущем. Его будто не существовало. Просто черный экран. И я до сих пор не могу осознать… что я живой, цельный человек, а живые люди должны мечтать о чем-то, чего-то добиваться. Не знаю, я так привык к тому вязкому, беспросветному (не)течению времени, как было в моей депрессии, или к полному отсутствию времени, как в мании, что осознавать себя как человека внутри времени, человека, который должен бороться за свой успех и которого ждет будущее, – странно и как-то ненатурально. Так непривычно вдруг ощутить на себе тяжесть этого внезапно появившегося в моей жизни «завтра». Я не знаю, что с ним делать. Мне намного проще жить с мыслью о том, что дальше ничего не будет, что надо мной не маячит гильотина этого гребаного далекого будущего. Слишком много ответственности за собственную жизнь. Я забыл, каково это. Я до сих пер не уверен, кто я вообще такой, где я настоящий, а где уже начинаются мои эпизоды. Оглядываюсь назад и понимаю: сам себе я одинаково чужой в любом из моментов прошедшего года. Я не знаю, кто я. Как можно мечтать о будущем, когда не понимаешь, чье это вообще будет будущее.

Семь утра. До меня лишь сейчас начинает доходить то, как это страшно и тупо – не видеть для себя никакого будущего, когда тебе только 18.

10 апреля

Сегодня один из самых радостных дней за долгое время. И нет, это говорит во мне не моя гипомания[77] (может же это быть просто хорошее настроение? В этом вся проблема – я никогда не понимаю, где мои нормальные эмоции, а где начинаются эпизоды, пока все не зайдет слишком далеко.)

После второго урока был долгий перерыв. Я решил, что посижу этот час в библиотеке. Я не собирался ни читать, ни играть в «Плейстейшн». Просто хотелось сидеть в тишине и пялиться в окно.

Скоро в библиотеку подтянулись и Йенни с Луи. Они уселись напротив друг друга и молча занимались своими делами. Я достал из портфеля учебник по экономике и уставился в него с заинтересованным видом, хотя на самом деле я просто раз десять перечитал один и тот же коротенький абзац, потому что был слишком рассеян, чтобы понять, о чем там говорилось.

Я часто поглядывал на Йенни, надеясь, что она не заметит этого. Вообще говоря, мы прекрасно делаем вид, что мы просто одноклассники, что мы едва знакомы.

Сегодня ей и впрямь было не до меня. Она нервно стучала пальцами по клавиатуре, закусив ноготь на большом пальце.

Вдруг Йенни замерла, подняв взгляд на Луи. Она сказала взволнованным многозначительным полушепотом:

– Это оно.

Луи выпрямился, уставившись на Йенни в ожидании чего-то. Он спросил:

– Хочешь, я прочитаю его?

– Нет-нет, я сама. Боже, я так волнуюсь.

Йенни переложила ноутбук с колен на стол. Затем пару раз кликнула по тачпаду и стала внимательно читать письмо. Удивительно было наблюдать за тем, как сменялись ее эмоции: вот губы сжаты от волнения, меж бровей появилась складка, а в следующее мгновение ее лицо озаряет яркая потрясенная улыбка, широко распахнутые глаза наполняются слезами счастья.

– Я поступила! – Она вскочила из-за стола, приложив ладони ко рту. – Поступила в Южно-Калифорнийский университет! Ты в это веришь?!

Луи встал с места и, приговаривая, что ни на секунду в ней не сомневался, обнял Йенни. Ее трясло. Она плакала, обняв его в ответ.

Я даже не могу словами выразить, как гордился ей. До сих пор у меня по спине бегают мурашки от осознания того, какая она молодец. Она заслужила это.

Луи прижимал Йенни к себе долго и крепко. Он целовал ее в висок и щеку. Он утирал ее слезы и насмешливо улыбался, говоря, что ей незачем плакать, что она огромная умница.

Я смотрел на них и думал о том, что я бы все отдал за то, чтобы оказаться на его месте.

Но я сразу же одернул себя. Если бы на его месте был я, то, возможно, всего этого и не произошло бы. Она бы, скорее всего, даже не сняла короткометражку для поступления, разбираясь с моим декабрьским маниакальным эпизодом. Хорошо, что я больше не тяну ее вниз. Замечательно, что у нее есть Луи.

Мне не грустно. Не тоскливо. Я ни о чем не жалею.

Я счастлив, потому что счастлива она. Только у меня до сих пор не укладывается в голове, что уже через несколько месяцев она будет в Лос-Анджелесе. Но я рад. Хотя нет, «рад» – это какое-то совсем поверхностное и пустое слово. Я счастлив за нее.

Когда Луи с Йенни снова расселись по местам, я встал, засунул учебник обратно и собрался уходить из библиотеки.

Но я не смог просто уйти, делая вид, будто не знаю, как много значит для нее поступление в этот университет. Поэтому проходя мимо, я наклонился у Йенни над ухом и сказал, что искренне поздравляю ее. У меня во рту пересохло от волнения. Я едва сумел выговорить эти несчастные несколько слов, потому что это был первый раз за последние месяцы, когда я с ней заговорил.

Йенни вздрогнула. Ее дрожь отдавалась во всем моем теле, а затем она медленно выдохнула «спасибо».

Я до сих пор чувствую запах карамели и ягод, что исходил от нее. На моих пальцах осталось ее тепло.

А за окном уже рассвет, небо истекает кровью.

15 апреля

Через пять дней мы летим с мамой в Рим. Мама сказала, что это рабочая поездка и она не сможет проводить со мной много времени, но ей хочется, чтобы я все равно поехал.

Если честно, я рад, что могу забыть про школу на неделю. Я не знаю, как я вытерплю этот адский год до конца.

Уже почти два часа ночи, я только закончил пересматривать наши с Йенни видео из Рима. Сейчас я понимаю, почему она хотела заснять все. В отличие от просто воспоминаний, видео и фотографии никогда не поблекнут, не помутнеют под пеленой лет.

Только вот чувства, с которыми пересматриваешь видео и фотографии, к сожалению, со временем меняются. Раньше было весело и даже смешно, теперь – одиноко.

Йенни смеется на этих видео, улыбается и смущается самым очаровательным образом. На некоторых из них она делает вид, будто ведет шоу про путешествия и, отойдя от камеры на добрый метр, рассказывает выдуманные на ходу истории про Витториано, пирамиду Цестия и базилику Святого Клемента.

Она так счастлива. И глаза ее сверкают потрясающим мерцающим светом. Мне тогда казалось, что уж я-то сохраню этот блеск в ее глазах, сохраню ее удивительную детскую непосредственность, эту вдохновляющую любовь к жизни. Я думал, что смогу сберечь эту невероятную гармонию, в которой она жила со своим внутренним «я». Мне так хотелось спасти в ней все то, что у меня жизнь отняла. Или же я сам у себя это отнял. Но не суть. Главное, что нихрена у меня не получилось. Даже неудивительно.

Еще она такая красивая. Я не могу наглядеться. Это совершенно особенный вид красоты, к которой нельзя остаться равнодушным. Красота наподобие той, что была у Психеи в мифах – ей хочется поклоняться, но никак не обладать. Наверное, поэтому я никогда не понимал, как все эти парочки помимо тошнотворных прозвищ еще гордо называют друг друга «мой» или «моя». Словно любимый человек – их собственность.

Я слишком восхищался Йенни, чтобы даже допустить мысль о том, что хотя бы одна сотая часть ее может принадлежать мне.

19 апреля

Я не знаю, с чего я вдруг решил писать о своей ДПДГ[78] терапии. Я не знаю, хорошая ли это идея, но мне хочется оставить хотя бы маленькую заметку о первых сеансах. Надеюсь, что через несколько недель перечитаю эту запись и увижу прогресс.

Этот сеанс, как и прошлый, был сущим адом. Мы так и не смогли пройти через все фазы. Как только мы доходим до четвертой фазы, у меня начинается диссоциация плюс я перестаю контролировать свои эмоции. Я не знаю, что мне делать, но это дерьмо выматывает. Я не могу вспоминать, как он умирает, и параллельно фокусироваться на чем-то, кроме своего ужаса и нежелания снова это видеть. Стиг говорит, что со временем станет легче. Он сказал, что нужно запастись терпением.

С сеанса прошло часов семь. Я по-прежнему жутко встревожен и вымотан. У меня такое чувство, будто я пробежал марафон. Эта усталость невыносима. Я старался отвлечь себя всем подряд, потому что мне было страшно к себе прислушиваться. Да и до сих пор страшно. Я не хочу понимать, что за херня со мной сейчас происходит. Я хочу поспать. Просто поспать.

21 апреля

Мы прилетели в Рим вчера вечером. Еще в такси меня захлестнуло такое безнадежное чувство ностальгии, когда я смотрел на разноцветные старые обшарпанные стены (только итальянским домам это придает особый шарм, как я заметил) и жутко красивые соборы. Меня не отпускало стойкое ощущение, будто чего-то не хватает. И я прекрасно знал чего.

Сегодня мама с утра уехала по делам. Я проснулся в двенадцать и сразу же убрался из номера в поисках завтрака (а еще я забыл выпить утреннюю дозу своих лекарств, и теперь понятия не имею, что мне делать).

С собой у меня была карта Рима, на которой отмечены все места, которые мы с Йенни успели посетить. Поэтому на завтрак я поплелся в кафе, где мы ели почти что каждый день. В нем ничего не изменилось: внутри по-прежнему изумительно пахнет кофе, улыбчивые итальянцы говорят о чем-то своем, и голоса у них хрустят, как хворост в камине, они как будто пропитаны ярким итальянским солнцем. Здесь все так же варят прекрасный эспрессо и пекут ее любимые фруктовые слойки.

Хозяин кафе увидел меня и даже подошел, чтобы переброситься парой слов. Не знаю, как он вообще нас запомнил среди всей этой кучи клиентов, но Джорди просил передать привет «la bella, которая разбила сердце Аполлону». Помню, он дал Йенни такое прозвище в день первого нашего визита сюда, потому что на ее бледных щеках и плечах ярко выделялись веснушки, которых стало больше из-за здешнего солнца. Он в шутку говорил, что это следы от поцелуев смущенного Аполлона. Вероятно, даже боги не знали бы, как подступиться к Йенни.

Я не стал говорить ему, что мы расстались.

Не знаю, то ли мне не хотелось отнимать у него время, то ли я, сам того не осознавая желал, чтобы хоть в реальности Джорди у нас было все хорошо. Пусть хотя бы кто-то будет верить в то, что когда-нибудь мы с Йенни вернемся в Рим. Вместе.

Глупо? Еще бы! Куда уж глупее?

Остаток дня я гулял по улицам, по которым мы когда-то с ней ходили, бесцельно бродил возле достопримечательностей, которые мы видели.

Но теперь все это казалось каким-то пустым и печальным. Как будто у каждого камня, вокруг каждой колонны змеями вились наши воспоминания. Как будто без Йенни этот город вдруг лишился половины своего величия. Как будто без нее Рим растерял все свои яркие краски.

И так во всем. Она смотрела со мной самые лучшие фильмы, она читала мне самые потрясающие книги, она познакомила меня с самыми завораживающими картинами. Показала удивительнейший из городов. И теперь я не могу наслаждаться этим, не чувствуя, что без нее все то, что когда-то я звал прекрасным, превратилось в тусклые серые тени.

И это уже не смешно. Прошло четыре гребаных месяца.

Никто не убивается по бывшим по четыре месяца.

Но… какая же она мне «бывшая»?

Аксель

Восемнадцать

ИстадРобби, Кристин, Флер, Арвид

Двадцать четвертое ноября

Я это контролирую я пытаюсь Все будет хорошо Обязательно будет Ты справлялся с этим сотни раз… Ты справлялся?

Я контролирую

Это мои руки я чувствую бумагу пальцами Она шершавая Это реальноЭто я. Это я упираюсь ногтями в кожу я себя контролирую.

Я не понимаю Мне страшно Страшно?

Это я ковыряю порезы Это мои слезы я чувствую их Моя кровь На пальцах и на предплечье я узнаю свой шепот.

Узнаю себя.

Это реально.

Ужас который во мне гнездится нереален

Удушье нереально

Я не умру сейчас

Не умру как отец

Я больше не думаю об этом я должен отвлечься я должен

Но мои мысли… они такие громкие Как будто кто-то заходится в безумном крике срывая связки.

Это конец

Слышишь

С каким трудом даются вздохи

Это конец Это конец Это конец

Конец

Этот крик

он невыносимЯ не знаю, куда от него прятаться.

Он заполняет такого пустого меня заполняет эту комнату заполняет сдавившийся в бусину мир Он застилает собою реальность Хотя я уже не уверен где она реальность?

И вообще мои ли это мысли? Мои крики? Чей это голос?

Нет-нет-нет

Я это контролирую Это по-прежнему я Я и мои мысли Просто мысли Просто глупая паника.

Но это не мой почерк!!! Чей это блядь почерк Почему я не могу ничего разобрать Почему???

Но это ведь я Это я Это все еще мои руки Мои пальцы я ими шевелю Сгибаю поочередно все десять

Это мои шрамы Ежевичного цвета я себя узнаю.

И я не умираю Не умираю Не умираю

Это не я.

Аксель

Восемнадцать

Думай о чем-то хорошем

Ну же пиши

Что-то реальное

Что-то

У нее тридцать три веснушки и восемь родинок на спине Три созвездия

Это я помню Помню, как пересчитывал их на пляже Нам было до неприличия весело тогда Это реально

Она не любит Хемингуэя и зеленый чай Зато любит меня я помню это чувство Оно реально.

Робби замирает в дверях увидев коллаж Мы с Лукасом весь день его клеили Робби прячет слезы Раскрывает руки и крепко нас обнимает я помню как с ним было тепло я помню что мой одеколон звучит на нем по-другому я сказал что он пахнет как апельсиновый бисквит с корицей

Он рассмеялся.

Тот день был реальным

Он был реальным

И я… Я тоже был реальным

Я был счастливым

Не знаю, сколько времени прошло. Мне уже не так больно дышать. Чуть менее страшно. Сердце больше не бьется в горле. Я до сих пор боюсь смотреть в зеркало.

Этот парень в зеркале встревожен. У него дрожат губы. У него мертвые глаза. И шрам как у меня.

Аксель Восемнадцать ИстадРобби, Флер, Арвид, Кристин

Мне хочется, чтобы рядом был другой человек. Я хочу чувствовать, что я тоже человек. Не глупая карикатура.

Если бы она была рядом… Она бы повторяла: «Это просто паническая атака. Сейчас все закончится, все будет хорошо. Пока я рядом, с тобой ничего не случится».

И я бы ей поверил. Я всегда ей верил. Только ей и могу верить.

Я так хочу, чтобы этот ад в моей голове кончился.

Сижу как можно тише. Как будто мне не кажется, что я умираю в этой чужой сужающейся комнате. Но мне легче. Я дышу. И, наверное, знаю, как отвлекать себя.

Нужно перетерпеть.

Молча.

Как всегда.

Перетерпеть.

Аксель

Восемнадцать…

17 июня

Сегодня был выпускной. Не верится, что я окончил школу. Я даже не знаю, как к этому относиться. Не знаю, чего мне ждать от завтрашнего дня. Наверное, я должен быть счастлив и должен радоваться, как все мои одноклассники. И я бы непременно так и делал, если бы сегодня мне пришлось прощаться только со школой.

Но нет. Сегодня я попрощался с ней.

Когда начался праздничный ланч, я вышел из кафетерия на задний двор, чтобы покурить. Это был последний раз, когда я курил в школе. Почему-то я только сейчас об этом подумал.

Но дверь вдруг открылась с душераздирающим скрежетом. Из-за нее показалась Йенни. В руках она держала фуражку со своими инициалами, которая спустя всего несколько мгновений упала на землю. Почти бесшумно. Йенни была в аспиринно-белом[79] платье, как и все остальные девчонки. Ей очень идет белый.

Выронив из рук кепку, Йенни вдруг прислонилась к стенке и сползла на пол, закрыв нездорово бледное лицо ладонями. Я тут же выбросил сигарету и подорвался с места, спрашивая, позвать ли врача, нормально ли она себя чувствует. Я едва ощутимо дотрагивался до ее локтей. Впервые за шесть месяцев ее лицо было так близко.

Йенни слабо сжала мой пиджак пальцами и кивнула, пронзая меня нечитаемым взглядом. Она тихо выдавила: «В столовой очень душно».

Я сел на землю рядом с ней. Я чувствовал, как наши плечи соприкасаются, смотрел, как черные локоны вьются у ее шеи, как дрожат накрашенные ресницы. Йенни сидела, дыша глубоко и шумно.

– Не верится, что это конец, – сказал я, чтобы заполнить неловкую тишину.

– Да, не верится, – ответила она.

Я спросил, когда она собирается улетать в Калифорнию.

Йенни сказала:

– На следующей неделе. Мне так уже не терпится.

– Да, понимаю. Тебя ждет великое будущее.

Я улыбался, но мне хотелось умолять ее, чтобы она никуда не уезжала. Это не имеет никакого смыла. Какая разница, будет она в девяти тысячах километрах от меня или в пятистах? Все равно у нас никогда не будет ни общего дома, ни общей улицы, ни, скорее всего, даже общего города. Но мне почему-то казалось, что если мы будем с ней разделять хотя бы одну страну, то это уже хоть что-то. Да что там страну, хотя бы один континент!

Как же это глупо. Но я до сих пор не могу смириться с мыслью, что нас ничего, кроме воспоминаний, больше не связывает. Это, наверное, хорошо. Для нее. Здорово, что я больше не стану мозолить ей глаза каждый чертов день.

Йенни молчала, по-прежнему не глядя на меня.

– Я был в Риме этой весной. Джорди просил передать тебе привет. Прям так и сказал: «Передай привет красавице, что разбила сердце Аполлону».

Она усмехнулась, крепче вцепившись пальцами в плечи. Йенни так печально улыбалась… Казалось, уколи я ее кончиком тетрадного листа, она бы истекла кровью на этом самом месте.

Вдруг Йенни взяла меня за руку. Я замер, даже не дышал, кажется. Ее пальцы касались моей ладони. Нежно. Почти невесомо. Только она умеет так касаться. Я напрягся всем телом и крепко сжал челюсти. До этого момента я не понимал, что мне хотелось просто дотронуться до нее все это время.

Наши взгляды встретились. В глазах у нее стояли слезы, а за ними как будто ожили и принялись метаться в жестокой агонии тени воспоминаний.

И снова не улыбка, а растрескавшийся витраж в окнах церкви.

Прикосновение прервалось совершенно неожиданно. Йенни суетливо поднялась на ноги, отвергнув предложенную ей руку. Я встал следом.

Прежде чем исчезнуть в дверях, она опустила ладонь мне на плечо и сказала:

– Я желаю тебе всего-всего самого лучшего. Ты заслуживаешь быть счастливым. И я надеюсь, что ты будешь. – Она убрала руку, и мне показалось, что она уже уходит. Но, чуть замешкавшись, Йенни добавила: – Для меня ты по-прежнему человек, для описания невероятности которого в шведском языке еще не придумали эпитета.

Я не смог ничего выдавить из себя. Просто смотрел, как Йенни подняла свою фуражку и ушла.

Сухой безжалостный стук каблуков по асфальту.

Так звучит конец. Так звучит безвыходность.