Любить что бы то ни было – значит упорно настаивать на его существовании «…» Заметьте, однако, что это, по существу, то же самое, что непрерывно вдыхать в него жизнь, насколько это доступно человеку – в помыслах.

Любовь – это извечное дарение жизни.

– Поздравляю еще раз! – воскликнул Луи, обнимая Йенни в зале прилета аэропорта Стокгольм-Арланда спустя две с половиной недели после окончания кинофестиваля. – Я тобой так горжусь! Критики просто в восторге!

– Спасибо, – коротко ответила Йенни и отстранилась. – Тебе вовсе не обязательно нужно было после операции мчаться за мной в аэропорт. Я бы на такси доехала. Ты выглядишь таким уставшим…

Ее брови сошлись к переносице. Голова мягко качнулась в сторону.

– Я почти месяц не видел тебя. Да и операция была не из сложных. Даже немного раньше закончили. Так что все нормально.

С годами Луи стал больше похож на отца. Его медового цвета волосы немного отросли, потемнели, и лицо лишилось легкой юношеской полноты. А твердый взгляд синих глаз полнился жизнелюбием и нежностью.

Луи взял два пухлых чемодана в обе руки и направился в сторону парковки. Йенни молча шла следом, пряча замерзшие прозрачно-белые ладони в рукава свитера.

Закинув чемоданы в просторный багажник черного «Рено», Луи открыл дверцу перед Йенни и, когда она забралась в машину, сел на водительское сиденье. В салоне пахло хвойным ароматизатором. По радио зазвучала «The Unforgiven». Йенни закусила губу и повернула колесико регулятора громкости вправо. Под ее опущенными ресницами дотлевал тусклый блеск уставших глаз.

– Я хотел забронировать нам столик в ресторане, но потом подумал, что ты, наверное, после фестиваля, съемок и этих сумасшедших двух недель катаний по странам будешь жутко измотанная. Поэтому я приготовил ньокки с песто в обед. Надеюсь, тебе понравится, – сказал Луи, выезжая на трассу.

– Спасибо, – повторила Йенни. Она теперь глядела в окно. На мглистом молочно-белом небе проявлялись свинцово-красные царапины облаков. – Это очень мило.

Луи повернул голову в сторону Йенни и прищурился. Несколько мгновений он скользил взглядом по ее профилю, неподвижно лежащим на коленях рукам. Затем сосредоточил все внимание на дороге.

«Неужели она уже знает? Но кто мог ей сказать? – думал Луи, вздрагивая от тошнотворного чувства тревоги. – Или не знает? Может, она и впрямь просто утомилась?»

Через сорок минут автомобиль остановился напротив входа в дом. Йенни устало смотрела на бежевый фасад, подняв голову, зацепилась взглядом за кофейного цвета раму окна в их квартиру. Она встряхнула головой и прошла вперед, следуя за Луи, который успел уже выгрузить чемоданы.

Ужин прошел в безмолвии. Йенни, как обычно, была погружена в свои мысли, которыми она никогда почти с Луи не делилась. Впрочем, он и не настаивал. Луи молча наблюдал за тем, как она протыкает ньокки вилкой, но, поднеся их ко рту, снова опускает вилку на тарелку. Йенни потягивала из стакана газировку, глядя на город, укутанный теплым пледом наступившего вечера. За полупрозрачной дымкой облаков поблескивали черепицы звезд.

Тихо поблагодарив Луи за ужин, Йенни ушла в спальню. Исколотые ньокки в холодном соусе остались сиротливо лежать на тарелке.

Пока Луи мыл посуду, Йенни стащила с себя плотные черные джинсы и серый свитер крупной вязки. Раскрыв шкаф, она принялась копошиться в вещах в поисках старой застиранной футболки черного цвета с выцветшей надписью «The Real Slim Shady».

Переодевшись, Йенни опустилась на заправленную бирюзовым бельем кровать и уставилась на себя в зеркало.

– На что ты похожа? – с презрением спросила она свое отражение. Черный цвет только подчеркивал едва заметные морщинки и усталость, сквозившую в чертах ее лица.

Вскоре в спальню пришел Луи. Он бесшумно сел позади Йенни, обвил руками ее талию. Его объятия были подобны зимнему солнцу – отдавали тепло, но не грели. Вдоль позвоночника Йенни поползли мурашки.

– Я так по тебе соскучился, – шептал Луи, покрывая поцелуями ее ключицы, шею, щеку и тонкую кожу за ухом.

Йенни отстраненно взирала на его светлую макушку. Она видела, как исказилось его лицо от нахлынувших эмоций, как выступили на предплечьях вены оттого, как крепко, как отчаянно он прижимал к себе ее безвольное тело.

Ладони Луи между тем переместились под футболку Йенни, они ласково касались ее живота. Затем Луи провел пальцами по тонким струнам выступающих ребер. Зажмурив глаза, он водил носом по шее Йенни, глубоко вдыхал аромат ее духов.

– Луи, я устала. Прекрати… Пожалуйста.

Он замер, вынув руки из-под футболки, и, уперевшись лбом в плечо Йенни, пробормотал:

– Да, конечно, извини. Тебе нужно поспать. Ты не против, если я буду спать сегодня здесь?

– Без разницы. Как тебе угодно.

Отодвинувшись от Йенни, он добавил с застенчивой улыбкой:

– Хорошо, что ты наконец дома.

Йенни попыталась улыбнуться, но губы ее, точно каменные, замерли. Она неспешно перебралась на свою сторону постели. Укрывшись одеялом, Йенни повернулась к Луи спиной, закрыла глаза.

– Спокойной ночи, Лилу, – прошептал он, вытянувшись рядом.

– Спокойной ночи.

Какое-то время они лежали молча. Монотонный стук секундной стрелки бессовестно врывался в их мысли.

– Лилу, а когда я смогу уже твой фильм увидеть?

Йенни закусила внутреннюю сторону щеки, вздохнула коротко, шумно.

– Не знаю. Если честно, я не хочу, чтобы ты его видел. – Она сделала паузу. – Пожалуйста, пообещай, что не станешь смотреть, даже когда он выйдет?

– Почему? Мне ж интересно. Я почти всю сознательную жизнь мечтал о том, что, когда мы вырастем, я в кино буду смотреть твои фильмы.

– Я… не хочу тебя расстраивать. Он слишком личный. Не хочу, чтобы ты это видел.

– И тем не менее ты не против того, что весь мир этот фильм посмотрит, – нахмурился Луи. Едва различимая обида проскользнула в его тоне.

– Они не знают меня так, как ты, – вымолвила Йенни, разворачиваясь к нему. – Для них это куча образов, на которые люди проецируют что-то свое. Для них это чья-то чужая тоска и боль, которую они превращают в свою, если хотят. Ты будешь смотреть этот фильм иначе. Ты будешь смотреть на меня. Я не хочу этого.

Луи провел пальцем по нижней губе Йенни, обеспокоено разглядывая блики ее опечаленных глаз.

– Знаешь, мне иногда страшно понимать, как много ты в эти фильмы вкладываешь себя. Как много ты видишь, как остро чувствуешь. Страшно, когда ты не выходишь из комнаты дни напролет, не разговариваешь, не отвлекаешься от написания сценария. Я даже забываю порой о том, что живу не один. А потом еще и съемки. Мне иногда кажется, что ты отснимешь фильмов пять, и они высосут из тебя все до капли. Я так боюсь… тебя потерять.

Йенни поджала губы.

– Глупо на твоем месте, наверное, было ко мне привязываться в таком случае.

– О да, если бы я знал это лет двадцать назад, не подошел бы к тебе на детской площадке, – отшутился Луи, улыбнувшись. Его мальчишеская искренняя улыбка с годами ни капли не изменилась. На серьезном повзрослевшем лице она выглядела неуместно ровно настолько, чтобы ею можно было восхищаться.

– Мы были бы совсем другими людьми тогда, согласись?

Йенни отняла его ладонь от своего лица и перевернулась на левый бок.

– Спокойной ночи… – сказал Луи. Спустя пару секунд он добавил: – Я люблю тебя.

– Я знаю, – обронила Йенни. – Спасибо тебе за это.

Взгляд Луи замер на ее угловатых плечах, тронутых серебристо-синим светом с улицы. Бессчетное количество ночей он лежал без сна, глядя на эти хрупкие меланхоличные плечи. Он любовался ею как прекрасной, но до изнеможения холодной скульптурой. Скульптурой, что вот уже третий год благодарила его за саму собой разумеющуюся любовь.

Луи давно не задевало то, что он никогда не слышал и вряд ли когда-нибудь услышит от нее «я тоже люблю тебя», сказанное вне контекста их дружбы. Наивные мечты о таких же отношениях, какие были у его родителей, остались позади годы назад. Луи почти уже не помнил, каково это было – мечтать о подобном. В какой-то момент ему наконец пришлось признать, что его семья – скорее редчайшее исключение, нежели обыденность. Луи убеждал себя, будто он счастлив уже оттого, что Йенни позволяет быть рядом, что дарит ему поддержку и понимание, когда он в них больше всего нуждается. Луи почти верил: именно так и выглядят обыкновенные семьи.

И все же он не мог отрицать, какие странные у них с Йенни отношения. Запутанные. Болезненные. Построенные на костях светлой детской дружбы, на жалости и сожалении. Совсем не такие, какими он представлял их себе в начале.

Когда Йенни вернулась в Стокгольм из Соединенных Штатов и Луи предложил ей снимать квартиру с ним вместе, обоим это показалось хорошей идеей. Но время шло. Нет, оно кралось. Беззвучно. Беспощадно. И все яснее становилось: дружба Луи и Йенни медленно умирает, преданная ими обоими.

Луи с каждым днем становилось все сложнее играть роль «просто лучшего друга». Уставший от бесконечного одиночества, от холода пугающего стокгольмского безразличия, от нужды притворяться и быть сильнее, чем был на самом деле, он тянулся к Йенни, как мотылек к багряному, трепещущему во тьме пламени – неистово, безрассудно. Луи стремился к ее нежным, знакомым с детства рукам, к ее всепрощающим объятиям, к ощущению, будто, сняв врачебный халат, он мог наконец быть слабым, быть человеком.

И как бы Луи ни старался, его внезапно вспыхнувшая любовь оказалась слишком очевидной: она заполняла каждый квадратный метр их крохотной квартирки, белесым пеплом оседала в темных углах. Йенни замечала, как он смотрит на нее, чувствовала, как по-особенному прикасается к ней, но до последнего надеялась: ей все это кажется, Луи никогда бы не посмел в нее влюбиться. Напряженная неловкость, царившая между ними, изматывала, иссушала, точно знойное солнце пустынь. Порой им обоим казалось, что от недосказанности, витающей в воздухе, в доме было нечем дышать.

Все началось – или же закончилось в тот день, когда Луи вернулся с работы домой и обнаружил в гостиной Йенни, бережно укладывающую вещи в чемоданы. Она объявила, что съезжает, потому что теперь может позволить себе снимать квартиру отдельно.

– Зачем тебе съезжать? Нам же хорошо вдвоем?

Йенни робко качнула головой, поднимаясь с пола.

– Не начинай, пожалуйста.

– Давай не будем торопиться с такими решениями? Я очень хочу, чтобы ты осталась.

– Какая разница? Мы все равно сможем видеться по вы…

– Ты знаешь, что не сможем и не будем, – оборвал ее Луи. Он дышал тяжело, сжимал и разжимал кулаки. – Если ты уедешь… ты исчезнешь. Как в прошлый раз. Ты это знаешь лучше меня. Мы оба знаем, как друзья умеют исчезать.

– Луи, прекрати. Не будь ребенком. Зачем я тебе здесь?

Он смотрел на нее несколько секунд, глубоко дыша, словно перед погружением в воду.

– Потому что я испытываю к тебе то, что… Господи, да неужели ты сама не видишь? – Голос его натянулся, подобно струне, и слова, точно жемчужины, нанизанные на внезапно порвавшуюся нить, рассыпались у ног Йенни. В его взгляде застыло непримиримое отчаяние. – Мне жаль. Я… Я не знаю, что мне с этим делать. Мне очень жаль. Прости меня. Ты, наверное, должна съезжать, раз хочешь. Я не имею права тебя переубеждать и закатывать сцены.

Йенни непоколебимо стояла на месте, рассматривала сосредоточенно облупившийся лак, покрывающий деревянные доски пола.

– Уезжай, если считаешь, что так будет правильней.

И он вышел из квартиры. Не закрывая за собой двери. Не оборачиваясь. Луи не вынес бы наблюдать за тем, как Йенни исчезает в дождливых стокгольмских сумерках.

Однако она не смогла, не сумела уйти тогда. Луи был слишком дорог ей, чтобы она оставила его после такого признания. Это милосердно – так думала Йенни. Это правильно. Оставшись, она не разобьет ему сердце. Если бы Йенни только знала, что за монстр родится из праха детской дружбы. Если бы знала, что их искалечит нелюбовь.

С тех пор они были уже не друзьями, но пока что и не любовниками. Они стали сожителями.

Йенни отдалялась от Луи стремительно и неумолимо, так безнадежно и неумело стараясь не разрушить, не опошлить все то светлое, что между ними еще осталось. Чаще она теперь запиралась в спальне, не разговаривая с ним неделями, погребенная в сценариях и грязных чашках из-под кофе. Вдоль холодных стен, зажмурившись от страха, слонялся истерзанный призрак их дружбы; он жалостливо стонал, видя, во что эти двое превращаются.

Они больше не смотрели вместе кино. Среды превратились в обыкновенные дни недели, ничем не отличавшиеся от вторников или четвергов.

Несколько раз между Луи и Йенни случалась близость, и в эти минуты они были либо пьяны, либо настолько эмоционально опустошены, что казалось, будто их кожа обугливается под натиском студеного, саднящего пламени одиночества. Это были дрожащие, тонущие в чужом тепле руки, рваные вздохи и стыдливые стоны, выгнутые спины, полные надежды и вины поцелуи, изнывающие от слепого желания бедра, обсыпанные кристаллами испарины плечи. Замершие в экстазе фигуры.

И едва сдерживаемые слезы.

Йенни смотрела в глубокие, полные желания и обожания глаза Луи, и ей хотелось кричать от отвращения к себе. Она мечтала забиться в угол и плакать от душившего ее чувства вины перед ним. Йенни казалось, будто каждый раз, отдаваясь Луи, она дарила ему надежду на то, что вот-вот все изменится. Но она знала: они застряли в этом кошмаре надолго.

И потому мечтала исчезнуть, превратиться в кружащуюся в солнечном свете пыль, только бы не испытывать больше стыда, что въелся в ее кожу; стыда, что изо дня в день жег ее кукольные остекленевшие глаза.

Из года в год она никак не могла найти в себе силы уйти, однако и любить Луи так, как он того заслуживает, как он желает, чтобы его любили, она не умела. Йенни была способна лишь мучить его. Уничтожать надежды и детские мечты в метелях своего показного безразличия, в то время как горячая и слепая любовь Луи ножом вонзалась ей меж ребер, оставляла уродливые смердящие ожоги везде, где он ее касался.

Такими ночами, дождавшись, когда он уснет, Йенни бесшумно плакала, спрятав лицо в подушке. Ее совесть неистовствовала, голодным безжалостным зверем вгрызалась ей в горло.

* * *

Когда Луи вернулся домой на обеденный перерыв, Йенни только проснулась. Она стояла у островка на кухне в футболке, с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой. Под тонкой кожей ее бедер просвечивались нитки бирюзово-лиловых венок.

Луи улыбнулся:

– Привет, соня.

Отложив телефон в сторону, она подняла голову и взглянула на Луи. Привалившись плечом к дверному косяку, он глядел перед собой, щурился от солнца – забившегося в углу панорамного окна квартиры, бьющего больно по глазам – и неспешно закатывал рукава синей рубашки.

– Привет. Как дела в больнице?

– Хорошо. А́нжела передавала тебе привет и поздравления.

– Спасибо. Ей тоже передавай привет.

Йенни опустила чашку в раковину и растянула губы в улыбке.

– Есть какие-нибудь планы на сегодня? – спросил Луи, пройдя к месту, где топталась Йенни.

– Я думаю съездить к маме сегодня и остаться в Истаде на несколько дней. Я сто лет не была у нее.

– А Марк? Не хочешь навестить его сначала? Он хоть в Стокгольме.

– Его подружка не любит, когда мы видимся, – отрезала Йенни и двинулась к выходу из кухни. – Пойду собираться. Поезд отбывает в четыре.

– Йенни, погоди, – выдохнул Луи. Он смотрел на нее в упор, но как будто бы не видел. Костяшки его пальцев поочередно захрустели. – Я должен кое-что сказать тебе. Я узнал позавчера утром, но ты вчера была такая уставшая, что я решил… лучше рассказать сегодня.

– Что-то случилось? – насторожилась Йенни, замерев на полушаге. – С тобой все хорошо? Что-то на работе случилось?

– Помнишь… Акселя? С которым ты в школе встречалась?

Йенни медленно кивнула. Сердце забилось так гулко, так часто, что стук его отдавался у нее в висках.

– В общем, он… он покончил с собой в пятницу. Через две недели состоятся похороны.

Йенни на мгновение оцепенела, и ей показалось, что ее сейчас стошнит. Стошнит пылающей тысячеконечной звездой, которая изувечит ее похолодевшие внутренности. Лицо ее стало бледным, оно почти сливалось с белыми стенами кухни, и единственным ярким пятном дрожали на нем бальзаминовые мазки ее плотно сжатых губ.

– Этого… этого не может быть. Ты уверен?

– Мне очень жаль, Лилу, – произнес Луи и попытался заключить Йенни в объятия, но она резко отстранилась.

– Не надо. Со мной все в порядке.

Она зашагала прочь из кухни, растерянно оглядываясь по сторонам. Грудь ее быстро вздымалась, щеки горели. Ноги стали совсем легкими, неустойчивыми, и Йенни даже подумала, что сейчас рухнет наземь.

Луи двинулся следом, намеренно отставая. Когда Йенни дошла до спальни, он попытался взять ее за руку, но она резким движением высвободила запястье и оттолкнула Луи от себя.

– Не надо ходить за мной! Оставь меня! – прикрикнула Йенни, захлопнув дверь у Луи перед носом.

Он устало вздохнул и прижался лбом к холодной деревянной поверхности двери. Луи смежил веки, крепко сжимая челюсти от боли, что монотонными толчками выбивала из легких воздух. Его подбородок дрожал, ноздри широко раздувались.

Сейчас он как будто наконец признал неприятную, но неоспоримую правду, которая преследовала его все эти годы, – Луи всегда пытался стать пусть и плохонькой, вечно недотягивающей до оригинала, но заменой Акселю. Причем никому не нужной и совершенно нежеланной.

Луи сморгнул слезы, прислушался к тому, что происходило в спальне. До его слуха долетали шелестящие шорохи и тяжелое прерывистое дыхание Йенни.

Спустя пятнадцать минут Луи решился войти в комнату. Он надавил на ручку, и дверь бесшумно открылась. Однако на пороге Луи замер, словно в его как никогда тяжелом теле вместо крови застывал свинец.

Йенни сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и крепко прижимала колени к груди. Точно опавшие листья, ее окружали сотни цветных и черно-белых фотографий, что когда-то висели у нее в комнате. Почти на каждой был запечатлен Аксель – веселый, смущенный, задумчивый, растерянный, влюбленный. Живой.

Она не плакала. На ее ярко освещенном солнечными лучами лице отражалась глубокая скорбь. В потухших глазах, едва сомкнутых губах, дрожащих ресницах и сведенных вместе бровях читалось искреннее сострадание, выворачивающая наизнанку человечность и тихое безропотное смирение.

– Прости меня, – просипела Йенни. – Прости, пожалуйста. Я правда не хотела… Тебе больно. Я так устала тебя разочаровывать…. Снова и снова. Прости меня.

Она качала головой, обнимая себя за плечи.

– Прекрати. Я все понимаю, – сказал Луи, опускаясь на пол рядом с Йенни. – Ого, я не знал, что ты сохранила все эти фотографии… – Он приподнял уголки губ: – И уже совсем забыл, что ты умеешь улыбаться так, как улыбаешься на них.

– Как их не сохранить? – ответила Йенни. Голос ее звучал отстраненно, как будто доносился откуда-то издалека. – Посмотри на него. Он каждую фотографию превращает в произведение искусства одним лишь своим присутствием на ней.

Луи проследил за ее взглядом, что упал на снимок, на котором Йенни с Акселем обнимались на фоне базилики Святого Петра. Закатное небо приняло волшебный бледно-сиреневый оттенок, плавно переходящий в лимонный ближе к горизонту, а сам храм, укрытый сине-лиловой тенью вечера, мягко окутывал рассеивающийся желтый свет. Йенни и Аксель стояли на паперти. В том, с каким невыразимым трепетом они притрагивались друг к другу, как смотрели друг другу в глаза, было нечто настолько личное, светлое и неприкосновенное, что у Луи возникло необъяснимое желание виновато отвести взгляд в сторону. Изнутри его подтачивало чувство стыда – словно он не имел права смотреть на эти фото.

– Как он… – Йенни сделала паузу, набирая в грудь побольше воздуха. – Как он умер?

– Я знаю только какие-то детали, все со слов Оскара. Он просто занимается оформлением документов и перевозкой тела в Швецию.

Йенни пронзила острая болезненная дрожь на слове «тело». Ей невыносимо было осознавать, что живой, улыбающийся, любящий, страдающий Аксель превратился в безличное «тело».

– Он уволился с работы, заперся в своей квартире и тем же вечером… покончил с собой. Он умер от передозировки препарата, насколько мне известно. Никто из его коллег не знает, что стряслось. Впрочем, и про его биполярное расстройство никто не знает. Оскар, когда мы созванивались, сказал, что у Акселя были ужасные проблемы с алкоголем, с которыми он пытался бороться последние несколько лет. Может, в этом дело… Когда не можешь избавиться от такой зависимости, это ужасно давит морально.

Йенни несколько секунд молчала, ее зыбкие мерзлые пальцы замерли.

– Каково это – умереть так, как умер он? Он мучился?

От робкой, безотчетной надежды в ее голосе сердце Луи рвалось на части. Он потер переносицу, беспомощно бегая взглядом по комнате. Сложно было придумать, как мягко сказать о том, что Аксель, скорее всего, потерял сознание, задыхаясь и содрогаясь в страшных конвульсиях, обессиленный и перепачканный собственной рвотой.

– Тут зависит от того, как скоро он впал в кому… Самоубийства почти всегда бывают болезненными.

Йенни издала приглушенный полувсхлип-полустон, впиваясь ногтями в беззащитную кожу на ладонях. Зажмурилась.

Спустя некоторое время она прошептала покусанными губами, по-прежнему не глядя на Луи:

– Он мечтал умереть под Женевой, окруженный горами, которым было бы на него плевать. Он хотел умереть вдали от человеческих глаз. И чтобы на следующий день никто не помнил, что он вообще когда-то жил.

– Почему именно Женева?

– Это был любимый город Робби, его брата.

– Того, который…

Йенни кивнула.

Следующие несколько минут комната истлевала в молчании. Солнечные лучи – омерзительно яркие, как и всегда июне – разрисовывали стены, обсыпали позолотой темно-синий ковер.

– Я не говорила тебе, но я видела его в Каннах, – осторожно произнесла Йенни. – Между нами ничего не было. Мы просто разговаривали.

– Это многое объясняет, – спокойно прокомментировал Луи. В его шумном вздохе было не осуждение, но тень какого-то едва различимого сожаления.

– Я знала… В глубине души я понимала, что это произойдет. Он был таким уставшим, таким одиноким. – Йенни глядела прямо перед собой, но казалось, что она ничего не видит. Перед ее опустелыми, как рассветное небо, глазами проносились воспоминания о той ночи, ладони ей жгло еще незабытое ощущение прикосновений Акселя. – И его… его буквально трясло от ненависти к себе. Я смотрела на него и в какой-то момент невольно задумалась, сколько еще он так протянет? Сколько еще эпизодов мании или депрессии нужно, чтобы он сдался? Сколько еще раз он должен в себе разочароваться, чтобы сгноить себя окончательно? Но я сразу же сказала себе: у него все будет хорошо, жизнь его налаживается. Я никогда, никогда ни в кого и ни во что не верила так, как я верила в него. И знаешь, за два года его повысили до хорошей должности на работе, благодаря его огромному таланту; он перестал резать себя. Это ведь хороший старт? Он ведь… он ведь заслуживал быть счастливым… – Голос ее истончился и сорвался на сиплый шепот: – Не умереть в двадцать семь, не умереть в муках, захлебываясь в ненависти к себе.

Йенни медленно опустила голову Луи на колени, свернувшись в позе эмбриона, и замерла. Малейшее движение отдавалось нестерпимой рвущей болью под ребрами. Ее руки были прижаты к груди, золотившиеся на солнце волосы падали на щеку. На лбу у Йенни выступила бледно-зеленая венка, и лицо с шеей залились мареновой краской. На нижних ресницах задрожали слезы.

Луи бережными, почти неощутимыми движениями приобнял Йенни за плечи, уперевшись лбом в ее висок.

– Он говорил той ночью обо мне, о моих фильмах. Все время я, я, я и ничего, кроме меня. Он спрашивал, какие у меня планы, за какие проекты я хочу взяться. Он спрашивал о тебе, о том, как у тебя дела, или о том, что ты думаешь делать в будущем. А на вопросы о своем будущем пожимал плечами. Словно эту жизнь доживать он не собирался. – Йенни прикрыла веки, касаясь глянцевой поверхности фотографий кончиками пальцев. – Но если он все же говорил о себе хоть немножко, то с отвращением. С таким презрением, с каким он говорил о себе, не говорят даже о самых злейших врагах. И я… Я не понимала… Я не понимала, откуда в нем все это? Он никогда не был жесток к людям. Откуда в нем эта жестокость к себе? Аксель так ненавидел себя. И его болезнь… она приводила его в ужас. Я чувствовала, как жутко он ее боялся. Я знаю, что, даже когда все было хорошо, он боялся засыпать по ночам, потому что постоянно ждал очередного эпизода. Он боялся проснуться утром и не встать с постели, потому что его пригвоздит к матрасу депрессия. Или что нагрянет мания, и он снова лишится работы, квартиры… Всего. Но ведь в этом не было его вины.

– Мне жаль это слышать…

Луи отпрянул от Йенни, заботливо убирая прядь волос ей за ухо.

– И никто не мог ему помочь. Он был так одинок. Даже с сестрой и матерью он последние семь лет не общался. Это был тот страшный вид одиночества, когда ты можешь приехать в Шарль-де-Голль[84] и купить билет в любом направлении, но стоишь и понимаешь: куда бы ты ни отправился теперь, нигде тебя не ждут. Ты сделал все возможное, чтобы не осталось тех, кому будет до тебя дело. Нет больше той малюсенькой точки на карте, которую ты можешь назвать домом. Такое одиночество, которое пожирает заживо, но ты всем говоришь, что тебе так комфортнее.

Йенни взглянула на Луи, и глаза ее казались ему непривычно большими, слишком несчастными и удивительно незнакомыми. Он не мог вынести этого взгляда, что рождался из обреченной муки воспоминаний и пронзал теперь его насквозь.

Между тем она продолжала:

– Если бы только кто-то просыпался напротив него каждое утро и напоминал ему, какой он молодец, что борется с этой болезнью, что принимает эти отвратительные, но нужные лекарства, что находит силы на то, чтобы работать и достигать всех этих высот. Если бы у него был бы кто-то, кто перед сном напоминал бы ему, какой он… – Она улыбнулась. Надломленно. Горько. – Если бы кто-то говорил ему о том, как безмерно он любим и что он заслуживает этой любви не меньше других… Если бы у него только был кто-то, кто отвлекал его ото всех мрачных навязчивых мыслей или был бы рядом, когда он просыпался от кошмаров, чтобы напомнить, что все это временно. Что все это обязательно пройдет. Что это не его вина. Если бы кто-то повторял изо дня в день, как верит в него и как им гордится. Если бы кто-то навещал его все те многочисленные разы, когда его госпитализировали, а потом забирал его домой, туда, где его ждут… туда, где он нужен. Если бы у него был кто-то, кто просто его любил.

– Даже не хочу знать, сколько бы ты отдала за то, чтобы быть этим «кем-то», – с задумчивой грустью проговорил Луи, понурив голову. В его интонации не слышалось ни зависти, ни ревности, ни обиды. У него не осталось душевных сил на такие глупости.

– Он больше не позволил бы мне так себя любить…

Йенни едва заметно качнула головой, опустив взгляд блестящих слезящихся глаз на очередную фотографию.

– Сначала он должен был полюбить себя сам.

На ней уже не было Акселя. Лишь тонкая, словно белоснежный шифон, кожа Йенни и крохотные родинки, соединенные между собой капиллярной ручкой.

Его грустные, лишившиеся смысла созвездия.

* * *

Похороны состоялись две недели спустя в небольшой часовне, рядом с которой раскинулось Новое кладбище – бежевые плиты, усыпанные гравием дорожки, траурно-пышная зелень, и все это пестрело в объятиях синего, сверкающего в июньском солнце моря.

Йенни пришла одна, без Луи. В день, когда он рассказал ей о смерти Акселя, она, как и планировала, уехала в Истад к матери, а затем решила и вовсе остаться там до самых похорон. Они не созванивались и не писали друг другу. Лишь на утро перед похоронами Йенни получила сообщение о том, что Луи не сможет приехать.

Войдя в церковь, первое, что Йенни заметила – гроб в центре, который стоял на серой, каменной подставке. Окруженный теплым мерцанием свеч, он был украшен пышными букетами, фиолетовыми атласными лентами. В трогательной цветочной ряби утопала фотография Акселя. Йенни сразу же узнала ее. Это была фотография, которую она сделала на Мидсоммар. Аксель на ней улыбался, румяный и блестящий от пота после танцев вокруг Майского шеста. Волосы его были убраны в смешной полураспустившийся хвостик, глаза горели ласковым, почти детским счастьем. В этом фото было заключено столько жизни и яркой, безграничной радости, что Йенни невольно задумалась о том, что не мог в гробу лежать Аксель со снимка. Это не мог быть ее милый, улыбчивый Аксель. Аксель, жизнь внутри которого когда-то взрывалась миллионами красок. Жизнь внутри которого была похожа на поле золотых одуванчиков.

Вскоре к ней подошел Лукас и, крепко обняв, показал, где оставить пальто и куда можно присесть. Он также объяснил, когда начнется служба и прежде, чем отправиться встречать очередного гостя, предупредил, где искать пастора на случай, если Йенни хотела бы поделиться какой-то историей об Акселе. Она не успела ничего сказать ему, только благодарно кивнула в ответ на слова о том, что Лукас еще обязательно к ней вернется. Пусть он и улыбался – учтиво, в меру ободряюще, – глаза его были красными, то ли от недосыпа, то ли оттого, что он недавно плакал.

Когда Лукас отошел, Йенни направилась прямиком к Кристин, которая сидела на деревянном стуле в первом ряду, в окружении Свена, своего второго мужа, который держал ее крепко за руку, и Флер, что убаюкивала полуторагодовалую дочь, расположившись по левую сторону от матери.

– Примите мои соболезнования, – сказала Йенни тихо, избегая смотреть кому-либо в глаза. Ей казалось, что все это было глупо и наигранно. Она понимала: слова сейчас неуместны. Слова не созданы для того, чтобы говорить о смерти. В особенности о смерти любимых. – Нам всем будет его очень… очень не хватать.

Кристин едва заметно кивнула, пусто и бесцельно таращась в сочащееся морской синевой окно. Глаза ее блестели лихорадочно, нездорово, но она не плакала. Йенни вздрогнула от мысли о том, как постарела за эти годы Кристин, как иссохло, сморщилось ее некогда красивое лицо. Хотя они и были с Исабель ровесницами, Йенни казалось, ее мама могла бы теперь запросто сойти за дочь Кристин.

– Спасибо, – ответили почти в унисон Свен и Флер.

Йенни поджала губы и, коротко кивнув, отошла к своему месту.

Вскоре началась процессия. В перерывах между чтением псалмов Йенни часто глядела в сторону Свена и думала, видел ли он когда-то Акселя? Разговаривал ли с ним хоть раз? Или впервые увидел своего новообретенного сына мертвым, в морозильнике местного морга? Увидел не жизнерадостного паренька с фото, но обезличенное, обезображенное смертью тело. И если так, думала она, мог ли Свен любить его? Мог ли знать, каким человеком был Аксель? Достаточно ли было этих знаний, чтобы испытывать к нему отцовскую нежность? Достаточно ли их было, чтобы сегодня скорбеть о нем, тосковать так, как тосковали те, кто любил его при жизни?

Когда служба закончилась, Лукас, как и обещал, снова подошел к Йенни. Обменявшись любезностями, они молча стояли, глядя на то, как выносят из часовни гроб. Тогда Лукас неожиданно произнес:

– Я рад, что Робби не дожил до этого дня. Он бы этого не перенес. Он слишком любил его.

Призадумавшись, Йенни прошептала:

– Робби бы, наверное, этого не допустил… Он его слишком любил.

* * *

После похорон все направились на кофе к Экландам. Дом почти не поменялся с тех пор, как Йенни видела его в последний раз. По-прежнему выглядел как картинка из каталога «Икеи». По-прежнему для завершения не хватало лишь счастливой семьи.

Йенни простояла в гостиной, где вполголоса перешептывались гости, совсем недолго. Она отказалась от кофе и булочек, любезно предложенных Свеном, и скоро вышла в коридор. Немного колеблясь, Йенни направилась в сторону комнаты Акселя. Перед самой дверью она остановилась, облизнула нервно сухие губы. Йенни не знала, была ли она готова к тому, чтобы спустя столько лет снова переступить порог этой спальни. Не знала, остались ли в ней силы на то, чтобы выстоять перед лицом собственной памяти, выдержать свирепую яркость того, что перед ней предстанет в той осиротевшей, ничей спальне. Простояв на месте около минуты, она осторожно нажала на ручку – та мучительно скрипнула, – и дверь тихо распахнулась. Войдя в комнату, Йенни попятилась на несколько шагов.

Здесь все было как прежде. Только спальня пахла той особенной горечью пустоты и заброшенности, какой полнится обычно любое помещение, в котором когда-то жили люди, а после оставили, позабыли о нем. Казалось, будто комната все еще ждала, что Аксель вернется, наполнит ее холодные стены жизнью. Тихая, печально дрожащая в ржавых солнечных лучах, она не знала, что ее хозяина больше нет в живых. Что он уже не вернется. Йенни завидовала бессознательности неодушевленного. Она бы все отдала, лишь бы не понимать, что это такое – человек, который не вернется.

Йенни прошла к постели и, тяжело плюхнувшись на нее, провела ладонью по пыльному покрывалу. Она чувствовала, как проваливается в воспоминания: яркие, живые, они стояли перед глазами, горели под опухшими от слез веками. Йенни медленно, слово боясь лишний раз двигаться от сковавшей ее боли, легла на кровать, осторожно подтянула к груди колени.

Она помнила, как часто засыпала в этой кровати, оставшись на ночь у Акселя, как всегда побеждала в борьбе за одеяло, ибо он каждый раз ей поддавался. Она помнила, как они беззвучно занимались любовью, чтобы их не слышала Кристин; помнила, как смотрели сериалы до рассвета, поедая приготовленный Акселем «чили кон карне». Помнила, как могли часами обниматься на этой кровати и слушать музыку. Но также она помнила, как будила Акселя от кошмаров, как отвоевывала его у фантомов прошлого. В такие ночи он лежал, неподвижно глядя в потолок, потерянный где-то между сном и реальностью. И тишина расходилась в клочья из-за его тяжелых вздохов, частых сиплых стонов. Йенни помнила, как смотрела на его серебрящееся, покрытое бисеринами пота лицо, и ей казалось, что он вот-вот от боли закричит.

Она пролежала так десять минут, прежде чем услышала шаги в коридоре. Йенни сразу же подскочила на месте, привстав на локтях. Она встала с постели, и, растерев по щекам слезы, прошла к письменному столу.

На левом краю лежала толстая черная папка, в которой были собраны рисунки Акселя. Йенни подвинула ее в центр и открыла случайную страницу. Перед ней был тот самый рисунок, на который она наткнулась, впервые оказавшись в комнате Акселя, – обнаженный, повалившийся на колени юноша, окруженный десятки раз продублированной надписью «обнуленный смертью герой». Йенни провела дрожащими пальцами вдоль поверхности рисунка, рухнула шумно на стул, который стоял до этого застенчиво рядом, словно готовый вот-вот ее поймать.

Вдруг дверь распахнулась, и в спальню вошла Флер.

– Привет, – сказала она, прошла внутрь и опустилась на край постели, глядя на свои сведенные вместе колени.

– Привет, – ответила Йенни запоздало. – Еще раз… прими мои соболезнования.

Флер кивнула, даже предприняла почти что убедительную попытку улыбнуться. Они сидели в тишине, не поднимая друг на друга глаз, не шевелясь. Йенни не могла заставить себя говорить, ибо говорить с Флер было невыносимо – каждое произнесенное слово ранило, в кровь кромсало сердца обеих.

– Можно… – Йенни вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе. – Можно мне сделать фотографии его рисунков? – выдавила она наконец. – Я скоро начну снимать фильм о нем. И я хотела бы воссоздать его рисунки. Я написала где-то треть сценария. Как закончу, пришлю вам копию на одобрение. Конечно, я поменяла имена, какие-то события сильно преобразила в угоду художественности, но что-то будет воссоздано почти с документальной точностью. И я бы хотела… чтобы рисунки были в точности как его.

Флер склонила голову на бок, пронзительно глядя на Йенни.

– Да, конечно. Можешь даже на время съемок забрать папку.

– Правда? Ты уверена?

Флер кивнула.

– Спасибо, – прошептала Йенни. – Огромное спасибо.

– Он много рисовал тебя, – произнесла Флер, указав подбородком на папку.

– Да, я знаю.

– Я очень люблю эти его рисунки. В твоих портретах так много его самого. Он очень тебя любил. И его любовь пробирает до костей, когда смотришь на то, как он прорисовывал твои родинки, ямочки, глаза… Он такой уязвимый и беззащитный в тех работах. Невероятно. – Флер медленно выдохнула и часто захлопала ресницами, смаргивая слезы. – Там ближе к концу есть рисунок, где ты обнаженная спишь, обняв подушку… Я за всю свою жизнь не видела ничего трогательнее. Я никогда… его таким не знала. Мне кажется, я его вообще никогда по-настоящему не знала.

Йенни осторожно положила папку на стол, словно то была многовековая реликвия, и сделала несколько шагов в сторону Флер. Она мягко опустилась перед ней на колени, взяла ее сухие, пахнущие детской смесью ладони в свои руки.

– Он нарисовал самый настоящий комикс, в котором сделал меня супергероиней. Я его повсюду с собой ношу до сих пор. Он всегда лежит в мешочке, который висит на моем режиссерском стуле, где я держу сценарий и раскадровки. И я его таскала с собой на все экзамены, на все съемки в универе. Каждый раз, когда мне хотелось опустить руки или сразу пойти на компромисс в ущерб фильму, я просматривала этот комикс и говорила себе: «Соберись! Он считал, что ты достаточно крутая, чтобы сделать тебя супергероиней. А ты вот так просто сдаешься». Я всегда представляла себе, как он сильно разочаруется, если вдруг увидит, что я опускаю руки… Он как будто всегда был со мной, даже когда мы не виделись годами… – Йенни отвернулась пристыженно, быстро вытерла слезы основанием ладони. – Прости, я столько болтаю. Не нужно было…

– Нет-нет, это прекрасная история. Мне нравится слушать о нем. – Флер улыбнулась. Впервые весело и искренне за этот бесконечный день. – Йенни, почему ты решила снять об Акселе фильм?

Йенни пожала плечами:

– Я не знаю. Мне просто казалось, что если я не сниму этот фильм, если не начну сейчас же работать над ним, то просто сойду с ума. – Она сделала паузу, прикрыв глаза. – У меня есть чувство, что это мой самый важный фильм. Будто всю жизнь я шла к тому, чтобы снять его… я с восемнадцати лет знала, что сниму о нем кино. Правда, я всегда мечтала, что он все же его посмотрит, смутится. Скажет, что я несправедливо сильно им восхищаюсь… Он всегда так говорил.

Флер ничего не ответила, лишь сжала крепко-крепко руки Йенни.

– Но, наверное, глубоко в душе я хочу увековечить его, память о нем. Хотя понимаю, что это все бессмысленно и иллюзорно. Но я так… так боюсь его забыть, позволить смерти обнулить все, что с нами было. Я так боюсь проснуться однажды и не испытывать этой неподъемной боли, с которой засыпаю сейчас. Боюсь, что смогу когда-то говорить о нем спокойно. Мне кажется, я наконец полностью поняла, что Аксель имел в виду, когда говорил, что боится не смерти любимых, а беспамятства. Я не знаю, почему мы устроены так, что поклоняемся своей боли, создаем произведения искусства, чтобы нас эта боль никогда не покидала. Но я такой же человек, как и все. И я хочу помнить. И мне хочется, чтобы моя память жила в этом фильме.

– Эта боль никогда не забывается и так, – прошептала Флер. – Я все еще вспоминаю папу и Робби каждую ночь, и мне так же больно, как было одиннадцать лет назад. Иногда это немного отпускает, но потом наваливается снова. Такое нельзя забыть. Но с Акселем… с ним все иначе. Перед ним я испытываю еще и вину.

– Я тоже, – сказала Йенни. – Я тоже.

* * *

В шесть часов Йенни отправилась домой. Она шла неторопливо, крепко прижимая к груди черную папку и глядя себе под ноги. Дорога – влажная от недавно прошедшего дождя, переливающаяся золотом, – по-вечернему устало ширилась перед ней.

– Хей, привет, – послышался голос Луи. Йенни подняла голову и увидела, что он стоит, привалившись плечом к двери ее дома, и улыбается. Его рубашка была выпущена наружу, волосы взъерошены. Под глазами коричневыми мазками расплылись синяки от недосыпа.

– Привет, – сказала Йенни с едва скрываемым волнением, приближаясь к Луи. Шаг ее стал быстрее, отрывистее. – Все хорошо? Я думала, ты не собирался приезжать.

Когда Йенни остановилась напротив, Луи резко обнял ее, коснувшись губами уха. Он зажмурился и, постояв немного на месте, прошептал:

– Нам нужно поговорить, Лилу. Давай сходим к церкви, если ты не сильно устала? Я там сто лет не был.

– Давай, – согласилась Йенни. Она крепко сжала Луи в объятиях напоследок и тут же разомкнула руки. – Я тоже.

Они молча зашагали в сторону церкви.

– Ты выглядишь как будто только с красной дорожки сошла, – прервал молчание Луи, когда перед ними показался церковный сквер. – Ты в этом платье разве не в Каннах была?

– Да, в нем. Это единственное черное платье в моем гардеробе. Думаешь, слишком нарядное? – Йенни провела рукой вдоль бедра, распрямляя ткань, словно бы вопрос адресовался и платью тоже.

– Нет, просто красивое. – Луи улыбнулся, скосив взгляд в сторону Йенни. – Ты сегодня хорошо выглядишь.

– Ага, с опухшими глазами и вся в прыщах от шоколада. Какой же ты лгун! – произнесла Йенни, устало вздохнув. – Если бы Лоренцо увидел, что я надела «Версаче», не уложив волосы и не накрасившись, то конфисковал бы это платье.

– Давай сядем тут?

Луи кивнул и опустился на ближайшую к ним скамью. Йенни присела рядом. Над ними крикливо пронеслась стая похожих на молочные капельки чаек.

– О чем ты хотел поговорить?

– Я последние две недели много думал о нас и о том, куда мы движемся… и мне кажется, что ты была права с самого начала. Нам нужно заканчивать со всем… этим. – Луи вздохнул, провел широкой ладонью вдоль спутанных локонов. – Я не хочу, чтобы ты превращалась в свою мать. И я тоже не хочу превращаться в Марка.

Йенни замерла, в упор глядя на Луи, словно бы не до конца веря в сказанные им слова. Руки ее неподвижно лежали на коленях, сцепленные в замок.

– Мне очень жаль, что я не слышал тебя. Я просто… когда ты приехала в Стокгольм, у меня никого там не было. Мне было так одиноко, я жутко скучал по дому, по детству. А ты… ты все мое детство, все, по чему я скучал, объединенное в одном человеке. – Он смущенно усмехнулся. – Еще я помню, как решил, что в тот день, когда умерла моя первая пациентка, не смогу без тебя жить. Малышка Эбба, помнишь? Я не знаю, как пережил бы ту ночь без тебя, правда. Я очень в тебе нуждался тогда. И, наверное, до сих пор нуждаюсь. Но то, что происходит сейчас, – это неправильно, я понимаю. Это не любовь и это нездоро́во. Я… я вспомнил теперь, как выглядит твоя любовь. Я знаю теперь, к кому ты ее испытываешь. Мне не хочется тебя привязывать к себе.

– Луи, – протянула Йенни и крепко обняла его за шею, зажмурив глаза. Луи осторожно провел ладонями по ее плечам. – Я… это правильный поступок.

Она отодвинулась от Луи, ласково взяла его лицо в ладони, поглаживая большими пальцами скулы, и широко улыбнулась. Ее вдруг накрыло таким всеобъемлющим, трогательным счастьем, что в груди стало тепло и тесно, словно что-то там вот-вот взорвется. И все внутри у нее замерло, натянулось от радости за него, от нежности, что рвалась болезненно наружу.

– Ты обязательно встретишь потрясающую девушку, которая тебя достойна. Это будет кто-то намного лучше меня. Кто-то, кто тебе нужен. Лет через десять-пятнадцать у вас появятся замечательные дети… и у тебя будет семья твоей мечты! Я стану той самой тетей, которая будет баловать твоих детей и позволять все, что родители запрещают. И вы будете еще двести раз думать перед тем, как отправлять их ко мне на выходные или летом. И ты будешь самым-самым счастливым человеком из всех, кого я знаю. После всего, что ты вытерпел рядом со мной, это меньшее, чего ты заслуживаешь… Господи, я так рада, что не угроблю тебе жизнь, – сказала она, рассмеявшись на последних словах.

Луи смотрел в ее глаза, блестевшие как мокрые от дождя листья, и качал головой.

– Я буду по тебе скучать, Лилу.

– Мы все еще лучшие друзья, окей? – прошептала Йенни, убирая прядь у Луи со лба. – Ты можешь на меня положиться, можешь звонить, писать, и я сразу же приеду. Как это было раньше.

– Знаешь, что забавно? Мне казалось все это время, несмотря ни на что, я тебя отлично знаю. Как это было в школе. Но я даже не мог представить, что ты все еще любишь его. Я… до меня правда дошло только в тот день. И я до сих пор не могу поверить, что ты носила это в себе столько лет.

Йенни пожала плечами, словно он говорил о само собой разумеющихся вещах.

– Я тебе не рассказывала еще, кажется… я собираюсь снять о нем фильм. У меня уже есть треть сценария. – Закусив губу, Йенни уставилась на свои опущенные на колени руки. – Если бы кто-то сказал мне раньше, что создавать кино может быть настолько больно, я бы никогда не поверила. У меня такое чувство, будто я в него снова влюбляюсь. Будто я одновременно и проживаю все снова, и не могу ничего по-настоящему прожить… потому что тех, кто ушел, мы любим иначе.

Луи осторожно коснулся ее щеки тыльной стороной ладони и проговорил тихо:

– Только пообещай мне, что ты не будешь еще десяток-другой лет тосковать по нему.

Йенни отвела в сторону глаза, спрятала лицо у Луи на груди, позволяя ему обнять себя за озябшие плечи. Ее руки нежно, смиренно замерли под его лопатками, похожие на два распустившихся ландыша.

– Ты сразу все поймешь… я брошу снимать кино, как только перестану о нем тосковать.

КОНЕЦ