На следующий день в школу Йенни не пошла. Заснув в шестом часу утра, она проснулась лишь в двенадцать и долго не могла ни шелохнуться, ни произнести хоть слово. В висках разлилась боль, лицо ее опухло от слез.

В половине второго пришел Луи – он прогулял последние уроки, чтобы поскорее увидеться с Йенни. В дом его пустила Исабель, торопившаяся вернуться на работу с обеденного перерыва. Луи это показалось странным, ведь обычно она никогда не приезжала домой на обед. Но сегодня был не обычный день.

Поднявшись на второй этаж, Луи приостановился, чтобы собраться с мыслями, крепко вцепился в круглую ручку двери. Он постучал несколько раз, прежде чем вошел в комнату Йенни.

Она сидела на кровати, глядела безучастно в окно. Белое, холодное ноябрьское небо, похожее на туго натянутый саван, отражалось в ее глазах, яркий дневной свет серебряными нитями вплетался в ее волосы.

– Привет, Лилу, – негромко произнес Луи и, не обронив больше ни слова, обвил руками ее острые плечи, крепко прижал к своей часто вздымающейся груди.

– Привет, – ответила Йенни, прислонившись щекой к плечу Луи. От него пахло морозным зимним днем и снегом.

– Сегодня твоему классу рассказали, что случилось. Конечно, на следующей перемене знала уже вся школа, и мне тоже Ребекка рассказала… Вообще, это первый раз, когда она заговорила со мной после расставания… Она очень распереживалась из-за случившегося. – Он сглотнул, застопорился. – Мне жаль, Лилу. Я даже представить не могу, что ты чувствуешь.

– Спасибо. Я так… – Она вздохнула, стараясь унять дрожь в голосе. – Я так рада, что ты не можешь этого представить.

Луи нахмурил брови, качнул слабо головой.

– Это правда… правда, что это ты нашла его и вызвала скорую?

– Ага.

– Черт… Мне безумно, безумно жаль, Лилу. Это просто сумасшествие какое-то…

Он осторожно гладил Йенни по волосам, ласково уткнувшись носом в ее макушку. Йенни отстранилась от Луи, и руки ее тяжело, безропотно упали на колени. Губы изогнулись в неуверенной улыбке.

– Все нормально. Аксель жив, о нем там позаботятся, я совсем скоро снова его увижу. Все остальное не так уж и важно.

Луи смотрел на Йенни прищурившись. В дрожащих уголках губ, в меркнущих от боли глазах, в том, с каким трудом она натягивала на лицо улыбку, Луи видел ее настоящую – напуганную, потерянную.

– Ты уверена, что с тобой все нормально?

Йенни пожала плечами, улыбка медленно сползла с лица. Взгляд сделался отстраненным и туманным, точно она смотрела на Луи из-за запотевшего стекла.

– Сегодня я проснулась, и меня всю трясло, как от озноба. Мне было так страшно. Я не могла дышать от ужаса. Почему-то в душе я была уверена, что Аксель что-то с собой сделал. Я не знаю, что это было… Знаешь, такое чувство, будто голова разрывается от звука сирен? Я так панически боялась, что вот-вот раздастся звонок и мне скажут, что он мертв. – Ее речь прервал громкий вздох, и она согнулась, сжалась, словно в ожидании удара. – Я так боялась никогда больше не услышать его голос, никогда больше не взять его за руку, зная, что он живой… что он стиснет мою ладонь в ответ. – Йенни заправила за ухо локон, подняла на Луи глаза – припухшие, влажные. – Я знаю, что это совершенно неразумно и очень глупо, но я просто не могла соображать от паники. Знаешь… Я так устала бояться.

Луи взял ладонь Йенни, прижал ее тыльную сторону к своей щеке, слегка склонив голову набок. Лицо его было тревожным и хмурым.

– Мне жаль, что тебе приходится проходить через это, Лилу.

Луи подался немного вперед, так что теперь их с Йенни лбы почти соприкасались. Он опустил взгляд на ее искусанные губы, зажмурился. Его большой палец ласково поглаживал запястье Йенни.

* * *

Когда Исабель вернулась с работы, Йенни сидела в гостиной, бесцельно щелкая пультом. Каналы сменяли друг друга едва ли не каждую секунду, и комнату озаряли разноцветные блики. Пастельные стены были похожи на непрестанно вращающийся калейдоскоп.

Войдя в гостиную, Исабель включила свет, присела на диван рядом с дочерью. Она положила сумку на пол и, выпрямившись, стянула с шеи душистый бирюзовый шарф.

– Привет, солнышко. Как ты?

Йенни отложила пульт в сторону и взглянула на мать:

– Все нормально. Весь день сегодня провела с Луи. Он минут пятнадцать назад ушел.

Исабель улыбнулась.

– Милая, нам надо серьезно поговорить. Сейчас.

– О чем?

– Об Акселе. – Исабель сделала глубокий вздох перед тем, как продолжить: – Я понимаю, что у вас там любовь и все прочее. Я представляю, что ты чувствуешь сейчас, но как твоя мама я должна убедиться, что ты понимаешь… что, возможно, находишься в очень сложной и опасной для тебя ситуации.

Йенни сощурилась, отшатнулась от Исабель.

– Мам, ты ведь понимаешь… из-за того, что у него есть психическое расстройство, он не становится каким-то безумцем из голливудского триллера?

– Йенни, я прекрасно это понимаю. Но если он решился на самоубийство, то откуда ты знаешь, что он не решится на какую-нибудь другую глупость? Ты ведь не можешь ни в чем быть уверена? И ты это понимаешь, даже если не хочешь это признавать.

– И к чему ты клонишь? – то ли устало, то ли разочарованно спросила Йенни. – Хочешь, чтобы я рассталась с ним только потому, что он болен?

– Нет, я не прошу тебя с ним расставаться, хотя это бы меня очень успокоило, если честно.

– Мам, пожалуйста… – жалостливо протянула Йенни, и в глазах ее застыла, заискрилась мольба, не просьба.

В ту минуту Йенни выглядела такой уязвимой, такой призрачно-хрупкой, что, казалось, даже слишком яркий блик экрана телевизора мог бы ее убить, уничтожить.

Исабель покачала головой, протянула боязливо руки к сжатым в кулаки ладоням дочери:

– Милая, я прошу лишь о том, чтобы ты держала дистанцию и заботилась в первую очередь о себе. Ты для себя должна быть на первом месте. Потом уже все остальное. – Исабель остановилась, словно проверяя, слушает ли, слышит ли ее Йенни. – И еще ты должна понимать, что не несешь ответственности за его поступки. Самоубийство – это результат его слабости, его эгоизма. Твоей вины в этом не было.

– Слабости?! – вскинулась Йенни, стряхнув возмущенно мамины руки. – Ты даже не представляешь, что ему приходится переживать! Ты не представляешь, с чем он борется каждый чертов день! Эти… тупые таблетки, которые не подходят ему, от которых ему становится лишь хуже. Эти флешбэки… и тревожность. И его ужасные кошмары! Если бы что-то подобное выпало на мою долю, я бы давно уже с собой покончила. Слышишь? Я бы никогда не смогла терпеть столько! Я до сих пор не знаю… не понимаю, откуда в нем силы держаться. О какой… о какой слабости ты говоришь?!

Ее щеки залились краской, глаза блестели лихорадочно, ярко. Йенни сбивчиво дышала, и всю ее трясло нещадно от обиды, от яркости закравшихся под корсет ребер воспоминаний.

– Хорошо-хорошо, извини меня, милая. Я… не это имела в виду, – примирительно произнесла Исабель, вновь ласково коснувшись холодных ладоней Йенни своими. – Я просто не хочу, чтобы это все хоть как-то сказывалось на тебе, слышишь?

– Со мной все нормально, мам. Правда. – Йенни крепко вцепилась в мамины руки, отвела в сторону слезящиеся глаза.

– Ну а оценки ты свои видела? Раньше я не понимала, почему ты вдруг так скатилась по учебе. Когда мы говорили об этом, ты ведь не давала мне никаких вразумительных ответов. Но теперь… теперь я понимаю, кажется, в чем дело.

– Я же сказала, что постараюсь все исправить. Аксель здесь ни при чем, – упрямо возразила Йенни.

– Ты исправишь их только тогда, когда Акселя с его проблемами не будет в твоей жизни. Что бы ты ни говорила сейчас. Но это глупо и наивно, милая. Так глупо поступиться своим будущим ради парня! У тебя таких Акселей будет впереди еще вагон и маленькая тележка. А вот этот год – твой единственный шанс поступить в Калифорнийский университет. Я уже не говорю про обязательное получение гранта. Платить сорок тысяч долларов в год за твое образование мы не сможем. Ты это знаешь. – Она вздохнула, коснулась осторожно дрожащего плеча Йенни. – Считаешь, это разумно: похоронить все свои мечты о режиссуре из-за глупой школьной влюбленности?

– Это не глупая влюбленность! – воскликнула Йенни. – И никакие мечты я не хоронила. Я исправлю все свои оценки. Только не нужно приплетать сюда Акселя. Здесь его вины нет. А вообще, мне интересно, с каких пор тебя волнуют мои мечты о кино? Насколько я помню, ты последние два года только и делаешь, что убеждаешь меня заниматься твоим чертовым бизнесом! Я даже старшую школу из-за тебя вынуждена заканчивать по профилю, который мне не нравится!

– Я лишь прошу тебя, чтобы ты была осторожна и хоть немного думала о своем будущем. Я не хочу потерять тебя из-за какого-то там нездорового на голову мальчишки, не хочу, чтобы твоя карьера как-то из-за него пострадала. Ты – все, что у меня есть, Йенни. Становись кем хочешь, но не рушь свою жизнь из-за больного парня.

– Прекрати, пожалуйста! Прекрати говорить о нем как о каком-то умалишенном психе! – Йенни вскочила на ноги, вцепилась трясущимися пальцами в волосы. – Ты ведь знаешь Акселя! Ты же знаешь, что более светлого, доброго и заботливого человека, чем он, просто невозможно найти! Ты ведь знаешь, какой он… – Голос ее затих, истончился, и по щекам зазмеились слезы. – Почему этот чертов диагноз уничтожил в нем личность в твоих глазах? Он… Он не заслуживает, чтобы о нем говорили в таком тоне. Он не заслуживает…

Йенни бросила на Исабель презрительный взгляд и торопливо вышла из комнаты, шурша обнаженными стопами.

Следующая неделя выдалась для Йенни мучительно длинной. Несмотря на то, что из-за съемок короткометражного фильма у нее почти не было свободного времени, дни казались ей бесконечными, чудовищно пустыми.

Тех пяти часов, что Йенни проводила на площадке, не хватало, чтобы подарить ей чувство того, что она живет, а не существует. Попытки Луи поднять Йенни настроение во время съемок или после них всегда сводились к тому, что она давила из себя фальшивые улыбки, смеялась сквозь подступающие к глазам слезы. Она слишком боялась обидеть друга своим безразличием.

Также у Йенни совершенно пропало желание подниматься с постели по утрам и идти в школу. Теперь все глазели на нее в коридорах, шептались за спиной и отныне из «девушки-того-красавчика-третьекурсника» ее переименовали в «девушку-того-красавчика-который-попытался-суициднуться».

Аура с Оскаром ходили первые дни как в воду опущенные. Им не верилось, что Аксель, так влюбленный, как им казалось, в жизнь, мог решиться на самоубийство. Но каждый раз, когда Оскар глядел на проходящую мимо Йенни, он думал о том, что еще сложнее ему поверить в то, что Аксель, так влюбленный в Йенни, мог осознанно обречь ее на подобное страдание. Хотя о какой осознанности можно было говорить, когда речь шла о самоубийстве?

Спустя неделю со дня рождения Акселя Йенни позвонили с его номера. Она вскинула удивленно брови; медленно, словно боясь разбиться, опустилась на край постели. В ушах зашумела кровь, и глубоко в груди больно кольнуло. Нерешительно приняв звонок, Йенни произнесла робко, испуганно:

– Алло?

Ее голос завис в хрипловатом шуршании. На той стороне молчали, но Йенни слышала протяжные глубокие вздохи.

Вдруг на том конце провода прозвучало:

– Йенни, привет, это Кристин… Мне сегодня позвонили из больницы и сказали, что Акселя можно теперь навещать. Если ты не возражаешь, я могу заехать за тобой минут через пятнадцать. Мы могли бы поехать вместе.

Йенни громко выдохнула, уперлась затылком в стену. К горлу подступили слезы – то ли от счастья, то ли от облегчения. Шмыгнув носом, Йенни ответила:

– Да, конечно, я с удовольствием! Спасибо за то, что решила взять меня с собой.

– Отлично, – протянула Кристин. – Я заеду за тобой через пятнадцать минут тогда. Подойдет?

– Да, хорошо, – быстро проговорила Йенни. – Только я еще хотела попросить кое о чем.

– О чем?

Йенни закусила губу, встала с постели и принялась мерить шагами комнату.

– Тут такое дело… я общалась по интернету с ребятами из сообщества людей с биполярным расстройством, спрашивала у тех, кого госпитализировали, что они бы хотели, чтобы их близкие им принесли во время визита… и я хотела попросить тебя взять с собой несколько вещей. Могу прийти, и мы соберем их вместе.

– Не стоит, я все возьму. Что именно надо?

– У вас там недалеко от дома есть кондитерская… я думаю, он очень обрадуется, если мы привезем его любимое миндальное печенье.

– Без проблем. Я по дороге заеду. Еще что-то?

– Да, можешь взять его гель для душа и его шампунь? Там, конечно, все это есть… но намного приятнее, когда это что-то свое, из дома. А, и его скетчбук! Он лежит на столе. В такой… черной обложке с черепом. Я принесу ему книг каких-нибудь. И, наверное, это все…

– Печенье, гель для душа, шампунь и скетчбук, так?

– Ага. И еще наушники! С музыкой ему будет легче, наверное, все это переносить. Ты ведь вернешь ему телефон, да?

– Да, конечно. Я все привезу.

Йенни улыбнулась, прижала телефон ближе к уху.

– Спасибо.

– Тебе спасибо. Я бы… сама не додумалась до этого. Увидимся тогда. Я заеду где-то через полчаса.

– Хорошо, – прошептала Йенни и сбросила вызов.

Она в первую очередь кинулась к своей книжной полке. Цветные томики выплывали из ранних зимних сумерек покосившимся рядом, точно разбитая армия оловянных солдатиков. Йенни с минуту стояла в задумчивом молчании, разглядывая яркие корешки, потом достала три небольшие книги и закинула их в рюкзак, которой тут же забросила себе на спину. Следом она подошла к шкафу, распахнула настежь двери и вытащила оттуда черный кейс с гитарой. Следом Йенни достала миниатюрный усилитель – черный ящичек, похожий на паука-переростка, благодаря торчащим в разные стороны проводам. Быстро сменив домашние штаны на джинсы, Йенни взяла в обе руки «Гибсон» с усилителем, сбежала по ступеням в прихожую.

Когда в конце улицы, точно два змеиных глаза, зажглись фары, проткнув сумеречную тьму двумя желтыми столпами света, Йенни спустилась с крыльца. Напротив дома плавно остановился серебристый «Вольво». Йенни сначала уложила подарок в багажник, а затем уселась на переднее сиденье.

– Привет, – сказала она дружелюбно и пристегнула ремень безопасности.

– Привет, – ответила Кристин, трогаясь с места. Она смотрела прямо перед собой, ее выцветшие глаза источали неземную усталость.

Ехали в неловком молчании. Мокрый снег лип к окнам, украшенные к Рождеству улочки, сверкавшие и искрившиеся разноцветными огнями, были пустынны. Йенни временами поглядывала на Кристин, поджимая губы, и снова отворачивалась к окну. Мама Акселя думала о чем-то, отбивала ритм пальцами по рулю. От ее нескрываемого волнения казалось, что воздух сгустился, наэлектризовался.

Когда до больницы оставалось меньше пяти минут, Кристин внезапно остановила машину, прикрыла рот ладонью. На глазах ее – широко, как будто бы в ужасе распахнутых – показались слезы. Она смежила веки, и черная от туши полоска потянулась вдоль щеки. Йенни встревоженно посмотрела на Кристин, слегка подавшись вперед.

– Ты тоже считаешь, что это моя вина? – спросила наконец Кристин, размазывая слезы по сухой коже. Она повернула голову в сторону Йенни: – Ты тоже думаешь, что это все случилось из-за меня?

Йенни жалостливо свела брови и покачала головой:

– Нет, я не считаю так. – Она осторожно коснулась плеча Кристин, провела заботливо ладонью вниз, до самого локтя. – Это все… болезнь. Мы не можем никого винить в том, что случилось.

Кристин откинулась на спинку водительского кресла, закрыла глаза руками.

– Ты просто меня жалеешь. Не надо… этого. Ты ведь знаешь, что я за мать. Ты ведь знаешь… он, наверное, тебе все рассказывал.

Йенни кивнула кротко, беззлобно.

– Я не говорила, что он совсем не нуждался в тебе, – сказала она после долгой паузы. Кристин медленно развернула к ней лицо. Чувство вины – разъедающее и горькое – многотонной глыбой громоздилось на ее сердце. – Он нуждался. Может, его депрессия проходила бы чуть легче, если бы он знал, что нужен хоть кому-то кроме меня… что он нужен тебе. Но Аксель сильнее, чем тебе кажется. Он бы не попытался покончить с собой только потому, что… ты не могла быть рядом.

– Пока мне не позвонили из больницы, я не осознавала, что могу потерять еще и его. Мне почему-то казалось, после… Робби ничего ужаснее уже случиться не может. Я не понимала, насколько его болезнь серьезна. А он был таким стойким, таким сильным все это время… я знала, что его ранит все, что я делала, все, что говорила. Но я не могла контролировать это, понимаешь? Мой мальчик, мой бедный Аксель…

Грудь Кристин сотрясалась от надрывных рыданий, вдоль щек извивались угольно-черные линии.

– Я – чудовище, а не мать. И сердце у меня не материнское, а как будто бы… фарфоровое. Холодное и твердое. Не способное больше чувствовать. Оно может только разбиться.

Йенни часто заморгала от застилавших глаза слез, подалась вперед – крепко, нежно обняла Кристин, прижимаясь щекой к ее трясущемуся от рыданий плечу. Кристин интуитивно обняла Йенни в ответ, и все в ней трепетно сжалось от ощущения мягкого ласкового тепла, искреннего человеческого сочувствия.

– Ты ведь можешь теперь все исправить, – вымолвила Йенни. – Ты можешь снова быть ему мамой.

Кристин покачала головой:

– Он никогда меня не простит. Я бы никогда не простила свою мать за такое.

– Он не злится на тебя, поверь мне. – Йенни медленно вдохнула, отстраняясь от Кристин. – Он так тебя любит. Он всегда говорил о тебе с такой теплотой, даже… даже когда был уверен, будто ты жалеешь о том, что вообще родила его. Ты не представляешь, как он умеет любить. Даже не подозреваешь, как он любит именно тебя.

– Я чувствую себя такой виноватой перед ним. Я знаю, что я виновата. Но я не знаю, как я могу искупить эту вину… я не знаю, что мне делать! Как я стану смотреть ему в глаза? – в отчаянии воскликнула Кристин. – Мне стыдно смотреть даже в глаза тебе.

* * *

Как только машина остановилась у ворот больницы, Йенни открыла дверцу и выбралась наружу. Достав гитару с усилителем из багажника, она собиралась уже войти во внутренний дворик, но, сделав пару шагов в сторону машины, остановилась. Кристин сидела на месте, руки ее были сложены на руле.

Йенни отворила дверцу и слегка наклонилась:

– А… почему ты не выходишь?

– Я не могу. Я не пойду. Я подожду тебя здесь.

– Что? Нет, не говори глупостей! Идем, он будет счастлив тебя видеть!

– Йенни, я никуда не пойду. Я… я не готова. Я не знаю, как мне смотреть ему в глаза. Что мне ему говорить? – Она покачала головой. – Нет-нет, иди одна.

– Кристин, пожалуйста, подумай еще раз.

– Нет, я сказала, что не пойду! Оставь меня.

Йенни разочарованно покачала головой, крепко сжимая в руках кейс.

– Я все же надеюсь, что ты присоединишься ко мне… я не хочу, чтобы он решил, будто и впрямь не нужен тебе.

Йенни захлопнула дверцу и направилась ко входу в больницу, что представляла из себя трехэтажное здание, которое когда-то стояло здесь белоснежным айсбергом, но теперь то там, то здесь из-под стертой краски виднелся серый бетон. Окружали больницу старые раскидистые деревья, немного нагнувшиеся к земле, словно застывшие в вечном поклоне перед человеческой болью. Быстро перебирая ногами, Йенни вглядывалась в окна больницы – на затемненные стекла то там, то здесь клеили молочные пятиугольные звезды. Она слушала, как скрипит под ногами снег.

После тщательного досмотра один из санитаров провел Йенни в пустую общую комнату, а также предупредил, что из-за рисков, связанных с гитарой, останется у двери наблюдать. Аксель должен был прийти с минуты на минуту. Йенни села на дешевый ярко-красный диван, сняла с плеч рюкзак и пристроила рядом подарок. Затем, опустив руки на колени, стала оглядываться по сторонам. На кофейном столике лежали пазлы – почти что собранная картина Колизея, а рядом были разбросаны мелки, фломастеры и куча измаранных листов бумаги. В нескольких рисунках Йенни узнала руку Акселя. Уголки ее губ невольно приподнялись в улыбке. На тумбе стоял небольшой телевизор, покрытый тонким слоем пыли, на противоположном диване покоилась старая игрушечная гитара с порванной струной.

Вдруг Йенни услышала приближающиеся шаги. Она вскочила на ноги и глубоко вздохнула, отряхивая джинсы. В дверном проеме показался Аксель.

На нем свободно болталась оранжевая толстовка, волосы были собраны в хвостик на затылке, из которого местами выбивались золотые пряди. Глаза его впились в шахматный пол, плечи были устало и грустно опущены.

Остановившись, Аксель нерешительно поднял взор на Йенни. Какая-то нечитаемая, но пугающе искренняя, мрачная эмоция скользнула в его взгляде.

Йенни бросилась к Акселю, с разбегу уткнувшись лицом ему в грудь, отчего он чуть не потерял равновесие. Ее руки обвивали его шею, пальцы с невыразимым трепетом касались его теплой кожи, путались в мягких волосах. Йенни зажмурилась, прильнув к Акселю настолько тесно, насколько может один человек прижаться к другому, словно бы убеждая саму себя, что все это ей не снится. Ее колотила крупная дрожь.

Аксель обнял Йенни в ответ, уткнулся, прикрыв глаза, носом в яблочную нежность ее волос. Он сдавил Йенни в объятиях отчаянных, исступленных, болезненных. Грудь его тяжело вздымалась, и горло сжималось предательски. Аксель с трудом мог высвободить хоть звук из своей гортани.

– Йенни, – выдохнул он едва слышно. Родной до дрожи аромат карамельно-цветочных духов кружил ему голову.

Аксель слегка отстранил Йенни от себя и, взяв лицо ее в свои ладони, прижался своим лбом к ее. Кончики их носов соприкоснулись.

– Ну здравствуй, – прошептал он, опаляя своим дыханием губы Йенни.

Она обвила пальцами его запястья, улыбнулась слабо, но искренне, смаргивая слезы:

– Здравствуй.

На мгновение тишина расстелилась по комнате, точно полупрозрачный туман. Ребята смотрели друг другу в глаза, замерев в неверии. Они касались друг друга невесомо и робко, словно боялись, что эти заботливые искренние прикосновения – не больше, чем жестокая шутка воображения.

– Прости меня. Прости за все, что тебе пришлось увидеть в тот день. О чем я только думал… Прости.

– Неужели ты помнишь, что происходило после того, как ты?.. Ну сам понимаешь, – удивленно спросила Йенни.

Аксель улыбнулся, качая головой.

– Нет. Просто после того, как я пришел в себя, Филипп зашел в палату проверить, как я, и первое, что он сказал было: «С такой девушкой тебе не светит умереть раньше времени. Если опустишь руки ты, за твою жизнь придется сражаться ей. И поверь мне, уж она точно справится лучше тебя». В общем, настоятельно посоветовал мне больше так не тупить.

Йенни грустно усмехнулась и подалась вперед, чтобы запечатлеть короткий поцелуй на губах Акселя. Он провел большим пальцем по ее щеке, а затем выпустил Йенни из объятий.

– Пожалуйста, прости меня. Мне так жаль…

– Перестань, все в порядке… теперь. Ты не хочешь взглянуть на свой подарок? – уже более оживленно спросила Йенни, кивнув в сторону гитары. – Я не успела подарить тебе в тот день, поэтому принесла его сюда.

Аксель наконец отвел взгляд от ее лица и, повернув голову вправо, обнаружил черный кейс с логотипом «Гибсон», горизонтально уложенный на полу у дивана.

– Не может быть, – прошептал он, приближаясь к подарку.

Аксель опустился на колени, щелкнул медленно три металлических замка, откинул назад широкую крышку. Йенни подошла к Акселю сзади. Не стараясь даже сдержать улыбку, она положила ладони ему на плечи.

Аксель провел рукой по деке гитары, наслаждаясь прикосновением к гладкой отполированной поверхности. Затем его пальцы заскользили по золотой гравировке.

– Йенни, спасибо огромное, конечно, но я не могу принять такой подарок, – сказал Аксель наконец. – Эта гитара стоит тысяч пятнадцать крон. Это слишком дорого. Я правда… правда не могу.

Йенни улыбнулась еще шире и тоже встала на колени. Она тесно прижалась к Акселю со спины. Ее руки покоились теперь у него под грудью. Йенни поцеловала Акселя в шею, с умилительным задором щекоча носом его кожу. По его спине пробежали мурашки, и он вздрогнул.

– Йенни, я серьезно. Я настаиваю на том, чтобы ты вернула гитару в магазин.

– Ее никто уже не примет. И вообще, я бы все равно не стала возвращать твой подарок. Когда еще дарить такие вещи, если не на восемнадцатилетие?

– Это те деньги, что ты копила на новую камеру, да? – спросил он, развернув лицо к Йенни.

– Тебя это волновать не должно, – ответила она уклончиво, придвинувшись ближе.

– Значит, это они, – заключил Аксель. Спустя несколько секунд он поднес ладонь Йенни к губам и проговорил: – Спасибо тебе. Я об этой гитаре мечтал с тринадцати лет… Спасибо.

– Пожалуйста. С прошедшим днем рождения!

Йенни чуть приподнялась и прижалась щекой к щеке Акселя.

– Ну так ты сыграешь что-нибудь? Мне не терпится послушать!

– О, поверь, тебе не придется просить дважды.

Аксель высвободил ладонь Йенни, а затем достал гитару из кейса. Поднявшись с пола, ребята прошли к красному диванчику и плюхнулись синхронно на продавленное сиденье.

– Ну… А как проходят твои дни? Чем вы занимаетесь обычно? – поинтересовалась Йенни, пока Аксель подключал гитару к усилителю, что-то внимательно рассматривая в инструкции.

– Ходим на психотерапию, гуляем во дворе. – Он стал поочередно защипывать струны, поворачивать хромированные колки, настраивая гитару. – Очень часто просто сидим здесь, в этой комнате, и разговариваем. Заняться особо нечем, и ничего лучше мы пока не придумали. И, на самом деле, это здорово. Здорово слушать других людей и понимать, что ты не один с этими проблемами столкнулся. Нас много.

– Это и впрямь здорово, – согласилась Йенни. – Я очень рада это слышать.

– Здесь есть еще два человека с биполяркой, помимо меня. Анне всего пятнадцать, Исак моего возраста. Обоих госпитализировали из-за того, что они были в зоне высокого суицидального риска. Все тут рассказывают, что им помогает хоть как-то контролировать их болезнь, рассказывают про то, как это все протекает у них. Мы делимся хитростями, опытом, иногда так по-чернушному шутим, как можно шутить только с кем-то, кто с таким же дерьмом живет. Да и вообще, это не такое ужасное место, как его показывают по телику. Ты многому учишься здесь. – Призадумавшись, он добавил: – Точнее, конкретно эта больница не так уж и плоха. Исак до этого был госпитализирован четырежды, и все четыре был раза в разных больницах. В некоторых местах реально невыносимо, судя по его рассказам.

Йенни слушала его, но взор ее был прикован к тонкой полосе, что розовела на его шее. Йенни совсем притихла, ожидая, когда Аксель начнет играть. Краем глаза он уловил на ее лице печаль, какой ему не доводилось видеть прежде.

Спустя несколько мгновений раздался сочный, низкий звук гитары. Аксель молча перебирал пальцами по грифу, закусив губу и ритмично постукивая ногой. Йенни узнала это соло мгновенно, растроганно свела вместе брови. Гитара плакала, и боль ее изливалась в череде прекрасных меланхоличных звуков, в едва уловимой дрожи струн.

– Потому что ничто не длится вечно. Даже холодный ноябрьский дождь[71], – прошептала Йенни, и губы ее искривила печальная улыбка.

– Даже холодный ноябрьский дождь, – повторил Аксель. Гитара замолкла. Аксель взглянул на Йенни. – Ты ведь говорила, что любишь это соло.

– В твоем исполнении я люблю его еще больше.

Аксель открыл рот, словно хотел что-то сказать, но сразу же передумал. Вновь послышалась музыка – она скользила по коже, точно шелковая простынь, застывала на губах прохладой осенней ночи. Йенни замерла на месте, осознав, что Аксель играл вступление к «Fix you».

Он внимательно смотрел в ее глаза, видел, как, подобно елочным игрушкам, в них звенели, переливались утомление и тоска. Сердце, которое, казалось, онемело за последние недели, забилось чаще, и каждый удар приносил с собой боль, от которой спирало дыхание. Аксель не мог без ужаса смотреть на то, во что он превратил девочку, которая когда-то носила в себе ослепительный свет ясного звездного неба.

– Ты же ненавидишь эту песню, – заметила Йенни неуверенно.

– Я ее не ненавижу. С чего ты взяла? Просто… недавно я посмотрел на нее совсем по-новому. Наконец она обрела смысл и для меня. – Аксель взял до мажор, провел по струнам медиатором. – Да и как я могу ее ненавидеть, если с нее все началось?

Рассеянно улыбнувшись, он тихо запел, вдумчиво и осторожно произнося каждое слово.

Губы Йенни задрожали, слезы засеребрились в уголках ее глаз. Она обняла себя за плечи, глядя на Акселя заботливо и печально. Весь этот необъятный мир как будто остался в расфокусе, и все исчезло, испарилось. Все, кроме Акселя, его голоса и гипнотически-прекрасных звуков гитары.

Воспоминания обрушивались на Йенни, как колючие хлопья снега в суровую февральскую стужу. Все эмоции, пережитые за последние восемь месяцев – от безудержной эйфории влюбленности до непереносимой боли и парализующего ужаса – сплелись, соединились воедино.

Йенни принялась тихо подпевать:

Голос Акселя надломился, задрожал, и он опустил взгляд на свои руки. Пропустив второй куплет, он перешел к быстрому, ритмичному проигрышу. Когда-то они оба слышали в этом гитарном соло светлую лучезарную радость. Однажды Йенни сказала, что если бы надежду можно было услышать, то она звучала бы именно так. Аксель же теперь слышал в нем только свою обреченность, различал отзвуки своей немощности.

Он знал, что никогда не сможет никого «излечить» или спасти, потому что сам был сломлен и жалок, точно вышедшая из строя марионетка, забытая кукловодом на пыльном чердаке.

Аксель знал, что не в его силах склеивать чьи-то сердца. Ему казалось, он не умеет любить так, чтобы его любовь не отравляла близких едкой дегтярно-черной болью.

Аксель знал, что единственный способ излечить самого дорогого для него человека – это излечить его от себя.

Доиграв проигрыш, он снова взял тихие и завораживающие, точно дрожащее пламя свечей, аккорды, и проговорил, с раскаянием глядя Йенни в глаза:

Музыка затихла, отголоски последних нот выбежали из комнаты на носочках, оставив ее в безмолвии.

– Прости меня, – сказал Аксель, отложив гитару в сторону. – Прости за каждый раз, когда ты нуждалась во мне, но меня не было рядом, за каждый раз, когда ты плакала из-за меня или не могла уснуть от волнения. Прости за то, что я сомневался в твоих чувствах. Прости… прости за то, что я запятнал тебя своей болезнью.

Йенни зажала рот ладонью, качая головой.

На полу задвигалась бледно-синяя тень дерева, чьи ветки колыхались из стороны в сторону, точно живые. Спрятавшееся за горизонт солнце золотой лужей растеклось по всей его длине.

– Ты не должен ни за что извиняться…

– Посмотри на себя, – умоляющим тоном протянул Аксель, коснулся ладонями плеч Йенни. – Тебе вечно грустно, тебе постоянно больно, тебе страшно каждую минуту. Ты совершенно сломлена. Изранена везде, докуда я смог добраться… Я тебя не узнаю. И мне… мне правда жаль, что тебе пришлось пережить столько всего ужасного из-за меня.

– Что ты такое говоришь?! Это не так!

Аксель наклонился вперед:

– Послушай, ты ведь чувствуешь меня? Я имею в виду, мне не нужно говорить тебе, что я чувствую, когда мне плохо. Ты все и так знаешь. Ты все всегда чувствуешь. Даже когда я притворяюсь, что все нормально. Так ведь?

Йенни коротко, растерянно кивнула.

– Так вот, я тоже чувствую. Я знаю, что если бы слова могли убить, то можно было бы считать, что я сотни раз покушался на твою жизнь.

– Аксель… Не надо. Перестань.

– Я знаю, как тебе было больно из-за наших ссор, и ты никогда не сможешь спрятать это от меня. Ты пыталась, я знаю. Но я не такой болван, я вижу, что с тобой происходит. И мне очень стыдно. Я не хочу, чтобы ты постоянно боялась очередного эпизода, я не хочу быть твоей огромной уродливой, незаживающей раной… Я не хочу, чтобы все твои силы уходили на меня, а не на что-то по-настоящему важное и стоящее… Но по-другому не выходит, как бы я этого ни хотел. – Он понурил голову и потерянно пожал плечами, опустив руки на диван. – Все, что я делаю, это затягиваю тебя в свои проблемы… и все. Ничего хорошего я еще для тебя не сделал.

– Прекрати! Пожалуйста, замолчи! – Йенни взяла его лицо в свои ладони. Меж бровей ее залегла тонкая складка. – Почему ты во всем видишь только что-то плохое? Почему ты не замечаешь, как я счастлива, что наконец могу видеться с тобой, могу обнять тебя? Почему ты не видишь, как безумно я рада тому, что ты вообще жив?

Аксель уже собирался возразить, что в нормальных отношениях живой партнер – это не повод для радости, а нечто само собой разумеющееся, но сумел сдержаться. Он не хотел начинать ссору. Не хотел, чтобы его слова в очередной раз проходили сквозь нее, точно пули, оставляли после себя сотни кровоточащих незаживающий отверстий.

«Опять все испортил… Да сколько уже можно?» – подумал Аксель, когда Йенни притянула его к себе, уткнувшись носом ему в шею. Ее губы касались шершавой поверхности пореза.

– Я так люблю тебя, – дрожащим голосом выдавила она, зажмурившись. – Господи, как же сильно я тебя люблю.

Аксель обвил руками ее плечи и несколько раз поцеловал Йенни в висок. От нежности, что разливалась внутри, подобно реке в половодье, он не знал, что делать. До сих пор Аксель не умел обуздать этого чувства.

– Это несправедливо. Так быть не должно, но я…

Акселя прервал тихий голос Кристин. Она стояла в дверях, робко поглядывая на сына. В руках Кристин держала небольшой черный пакет с вещами.

– Привет. Я не помешала?

Ребята развернули головы в ее сторону. Йенни закусила губу, расплылась в растроганной улыбке.

– Мама? – удивленно спросил Аксель, поднимаясь на ноги. Он часто заморгал и тоже улыбнулся: – Мам, ты никогда не мешаешь.

* * *

Акселя отпустили домой спустя два дня. Теперь он четыре раза в неделю ходил на восьмичасовую терапию, так как отныне числился в больнице пациентом частичной госпитализации. Лечение помогало ему оставаться в стабильном состоянии, новые лекарства не вызывали столько побочных эффектов, как предыдущие. Аксель был все еще в депрессивном эпизоде, но теперь депрессия протекала в более легкой форме. Теперь с ней можно было мириться. Аксель мог жить, как любой другой человек, с той лишь разницей, что в его теле поселилась вселенская усталость и все чувства притупились, потускнели, словно занесенные пылью фонари.

Аксель снова ходил в школу, общался с друзьями. Жизнь потихоньку возвращалась в привычное русло. Даже любопытно-сожалеющие взгляды, жадно разглядывавшие Акселя в коридорах, спустя неделю заметно поредели. Йенни всегда была рядом, поддерживала его, помогала соблюдать новый режим. Хоть они и проводили вместе бо́льшую часть дня, по-настоящему почти не общались. Аксель обычно сидел безмолвно в своей комнате или делал вид, что занимается.

За день до празднования Святой Люсии[72], Йенни сразу после уроков поехала к Акселю домой – в четыре часа он уже должен был вернуться с психотерапии. Небо внезапно потемнело к обеду, а вечером, когда весь город содрогался от ворчания грома, оно разошлось, растрескалось, израненное этим громким, потусторонним звуком и лиловыми ударами молний. Дождь крупными каплями ударялся о землю, а порою казалось, что это и вовсе был град.

Йенни, промокшая до нитки, продрогшая до стука в зубах, ударила несколько раз по двери, переминаясь с ноги на ногу от холода. Аксель отворил сразу же, отойдя в сторону, чтобы Йенни смогла войти внутрь.

– Привет, – поздоровался он. Лицо его не выражало никаких эмоций. Челюсти были крепко сжаты.

– Привет! Ты видел, какой дождь там начался?! – воскликнула Йенни, разматывая шарф. – Ты успел домой до начала ливня? Не промок?

Аксель покачал головой, отходя от двери.

– Что-то случилось? – Йенни обеспокоенно взглянула ему в глаза. – На тебе лица нет.

Сделав глубокий вздох, Аксель произнес холодным, твердым, словно мрамор, голосом:

– Йенни, я долго думал об этом и решил… В общем, я считаю, нам нужно расстаться.

Йенни оцепенела, широко распахнув глаза. Темно-синий шарф сполз с плеч, упал беззвучно на пол.

– Ты ведь это несерьезно? – беспомощно спросила Йенни, бегая глазами по равнодушно-белым стенам. – Давай… давай завтра сядем, все обсудим… Давай не будем торопиться?

– Прости, но с этим правда пора завязывать, – негромко, но твердо заявил Аксель. – Так больше не может продолжаться. Я так больше не могу.

Йенни покачала головой, словно поверить в сказанное было для нее невыполнимой задачей. Поджав губы, она часто заморгала.

Аксель закрыл глаза, выдохнул шумно. Ему было невыносимо смотреть на нее, ощущать во рту отвратительный привкус лживых слов, держаться холодно и уверенно. Сейчас она казалась даже более бледной, чем обычно. В блестящих глазах теплилось столько надежды и преданности, что он просто не смог более задерживать взгляд на ее лице.

– Но… Мы же…

– Нет никаких «нас», – перебил Аксель. Ему отчего-то казалось, что если она не будет ничего говорить, то мерзкое ощущение, будто бы он поступает неправильно, исчезнет, испарится само по себе. – И никогда не было. Была только… моя мания. Я любил… То есть думал, что любил тебя, в маниакальном эпизоде. Ты сама знаешь, что такая «любовь» проходит вместе с манией. В депрессии я пытался изолироваться от тебя, потому что мне не хотелось быть с тобой. Я боялся того, что ничего к тебе не испытываю. Я думал, это пройдет. Но сейчас я стабилен, и я по-прежнему ничего к тебе не чувствую… Прости. Мне правда очень жаль.

Каждое слово требовало недюжинных усилий и мастерского умения врать. Правда, чем дольше Йенни стояла перед ним, кусая свои растрескавшиеся губы, тем стремительнее маска показного безразличия сползала с лица. У него сложилось впечатление, что еще несколько минут – и он сломается, поддастся эгоистичному желанию проявить слабость. Лишь бы не видеть ее горячих слез. Лишь бы не смотреть на то, что его любовь с ней делает.

Тем временем одинокая слеза скатилась по щеке Йенни.

– То есть это конец? – прошептала она тихо, надломленно. Ее слова, точно камень, привязанный к шее, с глухим стуком ударились о деревянный пол. Из-за безостановочной дроби капель о крышу, заглушавших трепещущий голос, фраза прозвучала особенно жалко и тоскливо.

Печальная мелодия дождя, воссоединившая в себе каждую минорную симфонию Гайдна, стала панихидой по их любви.

– Да, конец, – ответил Аксель невозмутимо спустя некоторое время.

Предложение осталось громыхать в воздухе, пуская яд в сердца теперь уже бывших возлюбленных.

Йенни закивала и, опустив взгляд в пол, направилась к выходу. Отчего-то коридор казался бесконечно длинным, хотя она прекрасно знала, что пройти нужно было всего пять шагов. И даже собственное тело казалось ей теперь чужим, невыносимо слабым.

– Тебе не обязательно уходить сейчас, – спохватился Аксель. Он глядел на крохотные ладошки, сжатые в кулаки, и единственное, чего хотел, – так это взять ее холодные руки в свои, чтобы хоть немного облегчить ее боль, но не мог. Он ничего больше не мог. – Ты можешь согреться и высохнуть, а потом уйти, когда посчитаешь нужным.

Она мотнула головой и вышла из дома, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Аксель еще с минуту стоял в коридоре, глядя перед собой. Осознание того, что случилось, приходило к нему постепенно – так же медленно, должно быть, приходит к узникам осознание, что их приговорили к казни. И чем яснее Аксель понимал, что произошло, тем сильнее становилась душившая его тревога.

Он сел на пол и, подняв забытый Йенни шарф, прижал его к лицу. Аксель дышал тяжело и громко, с ужасом вслушиваясь в мертвую тишину. Неукротимая паническая дрожь обратила его тело в руины. Холодные пальцы неистово сжимали ткань, что хранила в себе тепло и аромат своей хозяйки. Лицо Йенни, искаженное неверием и болью, стояло перед глазами. Секундой позже на смену ему пришла сраженная горем фигура Аполлона, склонившегося над телом мертвого, истекшего кровью Гиацинта. Аксель встряхнул головой и зажмурился, тщетно пытаясь прогнать назойливые яркие образы.

Это был первый раз, когда Аксель ощущал пустоту столь явственную, что от нее хотелось кричать.

– Зато теперь я не смогу и не буду ее мучить, – одними губами произнес Аксель. Ему казалось, что, если он повысит голос хоть на сотую долю децибела, его сердце разорвется, подобно проколотому иглой шарику. – Ей не будет больше больно, я точно не сломаю ей жизнь… Ей больше не придется страдать в чаду моего безумия. – Он мрачно усмехнулся.

«Это единственный правильный поступок, который я совершил за долгое время. Отчего же на душе так гадко?»