«Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит».

Поздняя осень в Истаде была особенно живописна. Деревья, укутанные в золотые и багровые мантии, с гордой тоской взирали на умытый частыми дождями город. Желтые, оранжевые, пурпурные листья неспешно кружили за окнами, легко и грациозно опускаясь на землю, точно балерины в ярких пачках. Небо хоть и было всегда затянуто тучами, но сквозь их белоснежную пелену всегда пробивался мягкий солнечный свет. Казалось, природа пытается спрятать за этой царственной холодной красотой всю печаль своего умирания.

– Мне сегодня приснился сон… – сказал, задумчиво нахмурившись, Аксель, неотрывно глядя на ползущие по окну капли дождя. – Впервые за столько месяцев мне снился не Робби и не что-то связанное с ним. Но то, что приснилось сегодня… Не знаю, наверное, это было даже хуже.

Он сидел на постели в своей комнате, привалившись к спинке. Йенни устроилась рядом. На ее коленях лежала раскрытая книга, которую еще минуту назад она читала вслух. Сегодня был один из редких хороших дней, когда Аксель разговаривал, не пытался изолировать себя от всего живого и не спал по шестнадцать часов в стуки.

– Расскажешь, что тебе приснилось? – попросила Йенни, придвигаясь ближе.

Аксель неуверенно кивнул, по-прежнему не отрывая взора от окна.

– Мне снилось, что я был на похоронах. Я почему-то не знал, чьи это похороны, и вообще не понимал, как я там оказался. Люди вокруг плакали, но, знаешь, так надрывно и горько, как обычно в жизни на похоронах не бывает. Там было много наших одноклассников, и все оглядывались на меня, но избегали того, чтобы смотреть мне в глаза. В центре комнаты стоял гроб, и я, не раздумывая, пошел к нему. А на полпути мне встретилась Исабель. У нее были красные от слез глаза, она выглядела лет на десять старше, чем в реальности. И она смотрела на меня с ненавистью… С такой ненавистью можно смотреть лишь на того, кто отнял у тебя все.

Йенни озадаченно свела брови к переносице, сплела свои пальцы с загорелыми пальцами Акселя, которые, казалось, впитали в себя каждую частицу летнего солнечного тепла, оставшегося далеко позади.

– Исабель ничего не говорила, просто следила за моими действиями. И когда до гроба оставалось всего несколько шагов, я вдруг почувствовал, что не могу дышать, что все внутри у меня содрогается от ужаса. Но я все равно прошел вперед… – Он сжал челюсти, закрывая глаза. Его густые черные ресницы дрожали. – Там была ты. Такая бледная, такая холодная. Такая далекая… Я помню, что стал кричать, повторяя, что быть такого не может. Что ты не можешь умереть. Не можешь… – Его голос резко оборвался, точно в миг умолкший раскат грома. Йенни утешительно поглаживала ладонь Акселя между большим и указательным пальцами. – И я хотел обнять тебя, но когда я протянул руки вперед… то увидел, что они были в крови. В твоей крови. По самые локти.

Аксель покачал головой, словно пытаясь отряхнуться от ужасных картин, что всплывали в сознании. Его тревожные, напуганные глаза напоминали беспокойное штормовое море, чей оглушительный рев стучался в окно.

– Это всего лишь сон, – произнесла Йенни. – Просто плохой сон.

– Просто плохой сон… – повторил Аксель. – В последнее время я постоянно думаю о том, что ты наплевала на все из-за меня. У меня такое чувство, будто я медленно… разрушаю твою жизнь?

– Аксель, ну что ты такое гово…

– Нет, выслушай! Ты всегда со мной, ты иногда даже школу прогуливаешь в те дни, когда я не могу подняться с постели. Ты делаешь уроки в перерывах между тем, чтобы заботиться обо мне, потому что сам о себе заботиться я не в состоянии. Ты до сих пор не начала даже снимать короткометражный фильм, от которого будет зависеть, поступишь ты в университет или нет, хотя у тебя осталось меньше месяца. У тебя нет жизни, ты забила на свои интересы. Ты променяла все на мой депрессивный эпизод.

Йенни опустила взгляд на их переплетенные руки. Она понимала – ей нечего на это возразить.

– Молчишь… Потому что знаешь, что я прав, – сказал он, горько усмехнувшись. – Я очень тебе благодарен. Но от моей благодарности нет никакой пользы.

Аксель развернулся к Йенни, их носы почти соприкасались.

– Я не хочу быть палачом для твоей мечты.

– Не говори так… пожалуйста, – выдавила Йенни, ласково прижимая свою холодную ладонь к лицу Акселя. – Ты ни при чем. Я в любом случае не начала бы снимать фильм раньше. Мне нужно было все хорошо обдумать, посоветоваться с Луи. А на это нужно время. Здесь нет твоей вины… Выброси эти глупости из головы.

Она закрыла глаза и запечатлела нежный поцелуй на его губах. Аксель медленно смежил веки, целуя Йенни в ответ и скользя пальцами вдоль ее тонкой ладони, спускаясь к острому локтю и к хрупкому плечу. Йенни уселась на его бедра, аккуратно обвила его шею руками. Она отстранилась от Акселя, чтобы иметь возможность смотреть в его глаза – блестящие, извечно скорбные.

Аксель склонил голову набок, разглядывая лицо Йенни так пристально, будто бы не видел его каждый день. Он осторожно обрисовывал подушечками пальцев контур ее бровей, скул, расплывшихся в смущенной улыбке губ. В потоке холодного серого света из окна Йенни напоминала ему неземное создание из сказок или мифов.

Иногда Акселю казалось, что он просто выдумал ее, когда жить вдруг стало безумно страшно.

– Я люблю тебя, – произнес он, прижавшись губами к плечу Йенни. Его шепот звучал тихо, прерывисто – так шепчут молитву в полуночном мраке, пытаясь хоть немножко облегчить теснящую грудь тоску. – И поэтому я хочу, чтобы через тридцать лет о тебе говорили, что ты Бергман нашего столетия. Помнишь, твои мечты – это и мои мечты?

Йенни рассмеялась:

– Я даже не смею мечтать о том, чтобы меня звали Бергманом нашего столетия. У меня и близко нет такого выдающегося таланта. И такой… хм… такой глубины мысли тоже нет.

– Единственное, чего у тебя нет – это умения по достоинству оценивать себя, – возразил Аксель, щекотливо водя носом по ее шее.

Йенни обняла его за плечи, и губы ее задрожали. В васильковых глазах переливались, мерцали жемчужные слезы. Она так давно не слышала этой насмешливой улыбки в голосе Акселя, что сердце ее невольно замерло и сжалось от щемящего трепета.

Однако весь октябрь и половина ноября состояли из длинных и серых дней, не похожих на этот. Йенни всегда была рядом с Акселем, чтобы готовить для него и напоминать ему, что он должен хоть изредка есть. Была рядом, чтобы напоминать принимать лекарства. Порою даже такое элементарное дело, как купание, не совершалось без ее помощи. Нередко Аксель просил – нет, скорее даже умолял – оставить его одного. Это случалось, когда он чувствовал себя отвратительнее обычного «плохо» – флешбэки случались по двадцать раз в сутки, диссоциация[69] врывалась в его жизнь стремительно и безжалостно, словно ноябрьский сквозняк в распахнутое окно. И от пожирающей разум тревоги Акселя рвало после каждого прихода воспоминаний; тело невыносимо ломило, даже волосы причиняли нестерпимую боль. Мысли о самоубийстве снова и снова кружили в голове, словно куча черно-оранжевых воздушных шаров, выпущенных в серое небо.

Аксель не хотел, чтобы Йенни видела его таким жалким. Он из последних сил стремился сохранить хотя бы крохотный ошметок достоинства в ее глазах. Но даже в эти дни она просто уходила в другую комнату и каждые полчаса-час заглядывала в его спальню – хотела убедиться, что он в порядке.

И Аксель был благодарен ей за то, что она не оставляет его насовсем, не позволяет быть совершенно одному наедине со своей болезнью. Но он пребывал в такой глубокой и беспросветной депрессии – у него не хватало сил даже сказать «спасибо».

Как и в прошлый раз, во время их нахождения на Искье, бо́льшую часть времени Аксель спал или делал вид, что спит. А когда он просыпался, Йенни пыталась отвлечь его чтением книг, просмотром комедий или игрой в приставку, которую она одолжила у Луи. Бывало, они разговаривали о чем-то серьезном, но обычно все их дни сопровождались гнетущим молчанием.

Особенно те из них, когда от антидепрессантов Аксель испытывал неконтролируемый гнев, который всегда выливался на Йенни, стоило ей сказать что-то не то или с не той интонацией. Она знала, что Аксель сам не верит в то, что говорит, и все же каждое слово больно ранило ее, будто его раскаленным железом выжигали у нее на сердце. Но Йенни никогда не позволяла себе ни грустить, ни плакать при Акселе. Вымученная дрожащая улыбка почти всегда зажигалась на ее лице вновь.

Только вот он все понимал, все видел. Глядя на Йенни, Аксель с глухим и бессильным ужасом представлял, насколько было бы честнее, если бы каждый раз вместо того, чтобы так улыбаться, она кричала. Кричала от отчаяния как можно громче.

Но в этих отношениях Аксель обладал монополией на грусть.

* * *

Аксель с Кристин поехали ставить свечи на могилы Робби и Арвида в честь Дня Всех Святых.

На кладбище в это время людей почти не было, только оставленные утром свечи маленькими желтыми звездочками дрожали в ноябрьском сумраке, напоминая о том, что и живые сегодня ступали по влажной, усыпанной сосновыми иглами земле. Выйдя из машины, Кристин замерла у низенькой, покрытой облупившейся краской калитки. Она смотрела вниз, на ряды могильных плит – задумчиво, напуганно. Как будто не хоронила здесь мужа, не провожала в последний путь сына. Она крепче прижала к груди две белые свечи, вздохнула. Аксель мягко коснулся ладонью ее спины.

Они спускались в молчании, под перешептывания сосен со старыми кленами. В метре от могил Робби с Арвидом Кристин остановилась, голова ее склонилась вниз. Аксель осторожно взял из ее замерзших рук свечи, опустился на колени перед двумя плитами и поочередно зажег тонкие белые фитильки. К этому времени у могил уже горела пара свечей. Их пламя безмятежно дрожало, отбрасывало длинные четкие тени на массивы гранита.

– Странно, что Лукас не зашел к нам, – прошептала Кристин. Она оперлась рукой о плечо Акселя.

– Ты же знаешь, он не любит навязываться.

Аксель отчего-то ярко представил себе, как Лукас проснулся рано утром, может, с кем-то, может – один. Как он ехал в поезде безмолвно, как вспоминал: все, что было у него с Робби, все, чего уже никогда не будет. Он представлял, как Лукас тоже стоял перед этой могилой на коленях, и как чудовищно одиноко выглядела его крупная мускулистая фигура. И как на сердце у него гремела такая же тяжесть, какая повисла теперь у Акселя под ребрами.

Он вздохнул. Его замерзшие пальцы резкими движениями выдергивали сухую траву из земли. В глазах стояли слезы, но он не плакал. Аксель никогда не позволял себе плакать при матери.

Он смотрел на лица папы и Робби – на их вечные, застывшие в камне улыбки, и молчал. Молчал беспомощно. Молчал, вспоминая. И трагедия его была не в том, что он помнил так много, а во всем том, чего не помнил, во всех мелочах, которые стерлись, выветрились за полтора года. Он стерпел бы любую боль – даже ту лютую, безжалостную, что накрывает в первые месяцы после потери, – лишь бы все воспоминания о папе с братом – живых, счастливых и не очень – вновь оказались к нему настолько близко, насколько близко могут подкрасться воспоминания.

Аксель боялся забывания любимых больше самой смерти, больше всякой боли. И тем не менее помнить их так, как помнил он, было сродни жесточайшей из пыток.

– Идем, – негромко сказала Кристин. Ее холодные пальцы крепче сжали плечо сына.

Аксель поднял взгляд на мать. В ее глазах – потемневших, блеклых – отражались потери и огни свеч. Она не плакала. Но губы ее дрожали.

Аксель накрыл ее ладонь своею и сказал:

– Я еще побуду здесь. Домой пройдусь пешком.

Кристин кивнула. Ее рука выскользнула из ладони сына, прижалась маленьким кулаком к пустой уставшей груди.

– Я пока приготовлю ужин.

И она развернулась торопливо, зашагала в сторону выхода. Под ее подошвами хрустели сухие ветки, зелено-синие иголки.

Аксель долго смотрел матери вслед. Он понимал, почему ей хотелось бежать отсюда, бежать как можно скорее. Здесь, на сыром и мрачном кладбище, Арвид с Робби были от нее несравнимо дальше, чем дома, где на полках стояли их журналы и книги, где деревянные половицы помнили шорох их ног, где подушки хранили тепло их сонных щек.

Здесь, склонившись перед холодными могилами, Аксель и сам не чувствовал ничего, кроме барахтающейся в груди боли и острой тоски. Только здесь он понимал, как сильно скучал по ним, как в глубине души не верил в то, что и впрямь ничего не может сделать, чтобы изменить случившееся. Только здесь понимал, как он в своих покойниках умирает, как растворяется в их неприсутствии.

Вдруг в кармане пальто завибрировал телефон. Аксель сначала не собирался вытаскивать его, но, подумав о том, что это может быть Кристин, все же достал смартфон из кармана. Как оказалось, сообщение пришло от Йенни.

Jenny Andersson: Привет. Ты был на кладбище? Все хорошо? Ты дома сейчас?

Axel Ekland: Привет:) Да, все нормально. Мама только что уехала домой. Я еще на кладбище, но скоро тоже пойду домой.

Телефон молчал меньше тридцати секунд.

Jenny Andersson: Я сейчас на ужине у бабушки и ее мужа, они живут в красном доме через дорогу от кладбища. Если хочешь, можем встретиться? Я тебя провожу хотя бы до центра.

Axel Ekland: Нет, спасибо. Я хочу немного побыть один. Наслаждайся вечером!

Jenny Andersson: Да, конечно, я понимаю.

Аксель смотрел на экран с минуту. Он улыбнулся, засунув телефон обратно в карман. Его уставшие глаза скользили по портретам на могилах.

«Вы бы были от нее в восторге», – сказал он одними губами. Камни молчали в ответ.

Аксель, повинуясь зову нестерпимой внутренней тревоги, позвонил маме. Он не решался, не хотел даже самому себе озвучивать, чего именно так боялся в ту минуту. Но когда Кристин ответила, Аксель вздохнул с облегчением. Он как-то совсем не к месту сказал на прощание, что любит ее. В ответ донеслись неразборчивые шорохи, а затем – короткий вздох. Потом закричала во весь голос тишина.

Акселя накрыло темными, мутными волнами воспоминаний – как накрывает при наводнении маленькие приземистые домики.

Чуть больше года назад, в обед, вернувшись из школы, Аксель с удивлением обнаружил, что мамы не было в спальне (она проводила там целые дни в первый месяц после смерти Робби), не было в прилегающей ванне, не было в зале. Ее запылившиеся выходные туфли стояли на своем привычном месте. Он звал ее, бегал из комнаты в комнату, пока с силой не раскрыл дверь в общую ванную. Кристин стояла у сушилки для полотенец, привинченной к стене, на шее ее краснел шарфик. Один конец его был привязан к металлической трубе, и дрожащие руки с силой сжимали ткань. Дикими, безумными глазами мама оглядывалась вокруг. По ее бледным щекам змеились слезы. Акселю тогда показалось, что смерть уже стояла в углу комнаты, ждала терпеливо, когда все кончится. С показным спокойствием он подошел к матери, нежно и заботливо снял с ее тонкой шеи шарф, и она – обессиленная, истощенная – упала ему в руки. Все равно что тряпичная кукла. Он говорил подбадривающие слова, но сам не понимал того абсурда, что срывался с его губ. Аксель уложил Кристин в постель, дал ей снотворного. И вскоре она забылась горячим беспокойным сном. Тогда, по-прежнему не смея покидать материнской спальни, он закрыл лицо руками, заплакал. В тех слезах не светилось надежды, в них не было жалости. Это плакали его пустота, его необъятный ужас. Он тогда всерьез задумался о том, чего не мог себе даже представить прежде – каково ему будет потерять еще и ее. Аксель с устрашающей ясностью понял, что этого пережить не сможет.

Он просидел на кладбище еще час – с погребенными во влажной земле коленями, искусанный холодным ветром, сокрушенный под грузом всего, что он помнил и чего не помнил. Чего никогда не вспомнит.

Когда кладбище осталось мерцать свечами за спиной, Аксель перешел дорогу и зашагал вдоль длинного красного дома. Они с Йенни часто ходили здесь летом. Тогда она показывала ему, где живет бабушка, рассказывала, как проводила с ней раньше все субботы. Аксель не знал, что скажет при встрече, какую отговорку придумает, лишь бы оправдать необходимость увидеть ее сейчас.

Остановившись у нужной двери, Аксель нажал на пузатый звонок. Громкий, но приятно-мелодичный звук раздался из дому. Дверь открыла Йенни. Она была в красном рождественском свитере с оленями, который казался ей большим на несколько размеров, в теплых домашних носках. Из свободной косички во все стороны торчали угольные прядки. Такая домашняя, родная, она стояла на пороге, глядела на Акселя своими лучистыми добрыми глазами. Глазами, в которые не смотрелись еще потери. Глазами, в которых не могла стынуть тень смерти.

– Привет! Я рада, что ты… все же пришел.

На короткое мгновение по лицу ее пробежала тень удивления, но никаких вопросов не последовало. Вместо этого, улыбнувшись – мягко, радостно, – она прижалась к Акселю. Крепко-крепко. Он обнял ее в ответ. Молчание могил больше не раздавалось у него в голове.

Йенни немного отстранилась от Акселя, снова взглянула на него снизу вверх. Ее теплые ладони осторожно, с материнской нежностью легли на щеки Акселя.

– Ты весь ледяной. Сильно замерз, наверное? Может, зайдешь? Мы только сели ужинать.

Аксель покачал головой. Он молча смотрел в ее глаза, крепче прижимал ее руки к своему лицу. И смерть казалась ему невозможной, нереальной в ту минуту. Ее не могло быть. Как смерть могла существовать в мире таких любящих рук, таких лучистых глаз? Мурашками под воротником пальто к нему пришло осознание того, что смерть имела смысл только в мире этих рук, в мире этих глаз. Иначе что бы она стала отнимать у живых?

– Я пришел… чтобы сказать, что хочу пойти завтра в школу вместе с тобой. Встретимся у церкви в полвосьмого?

Йенни кивнула и обняла Акселя еще раз. Ее ладони замерли под его лопатками. Аксель знал: она не поверила в то, что он пришел из-за такой глупости. Но был благодарен ей за то, что она не сказала этого вслух.

На следующий день они так и не встретились у церкви, не пошли в школу вместе. Аксель, проснувшись утром, не смог не то что встать, но даже перевернуться на другой бок. Хотел закричать оттого, как страшно ему было, как больно, но не сумел высвободить и шепота. Остался лежать в своей постели – напуганный, измученный, сгусток всего мирового отчаяния.

* * *

Во время перерыва на ланч Луи с Йенни сидели на трибунах школьного стадиона. На улице господствовала тишина – только стук сухих веток и шорох листьев разносились по округе. Влажный воздух пах чем-то сладким, орехово-травянистым.

– Я не знаю, что мне делать, – сокрушенно выдохнула Йенни и закрыла лицо руками. – Я не знаю… что даже думать. В своей депрессии он мог… – Голос ее треснул. Йенни не могла произнести этого вслух. Луи поцеловал ее в висок, коснулся спины в ободряющем жесте. Немного погодя Йенни продолжила: – Окей, даже если он ничего с собой не сделал, я не знаю, где он, принимает ли лекарства. Я не знаю, ел ли он хоть что-то за эти пять дней… я не знаю, что вообще между нами происходит сейчас. В своих сообщениях он казался жутко раздраженным.

Причиной такого волнения было то, что за неделю до своего дня рождения Аксель перестал появляться в школе, оборвал всякий контакт с внешним миром. Он игнорировал звонки, на сообщения ответы приходили только в первые два дня, да и то с шести-семичасовым запозданием. Он писал, что не нужно о нем беспокоиться, что они с Кристин уехали в Хеслехольм к бабушке с дедушкой. Однако последние трое суток телефон его был выключен, все сообщения игнорировались.

– Лилу, извини меня, конечно, но он ведет себя как мудак, которому вообще дела нет до чувств других людей, – сказал Луи, натягивая теплый серый шарф на раскрасневшийся от холода нос. Изо рта у него выпорхнуло белое облачко пара. – Да и вообще, я думаю, что ничего с ним случиться не могло. У него есть мама, вот она пусть и позаботится о нем. Ты, как всегда, паникуешь без причины.

– Ты не понимаешь, в каком состоянии он находится последние три месяца, – сказала Йенни. – Я чувствую, что-то случилось. Ты знаешь, что он спросил у меня, когда мы в последний раз виделись?

Луи покачал головой, внимательно глядя на подругу.

– Он спросил… если бы я решила покончить с собой, как бы я это сделала.

– И что ты ответила?

– Сказала, что не знаю. Сказала, что никогда не задумывалась о самоубийстве. – Йенни опустила взор на свои покрытые дождевыми каплями ботинки и глухо произнесла: – Он, конечно же, понял, что я вру… Все мы хотя бы раз об этом задумывались.

– Так, ладно, хватит. Идем в кафетерий. – Луи поднялся с трибуны, протянул Йенни руку. – Ты согреешься, я куплю тебе большую кружку горячего шоколада, и, может, мысли твои хоть немного прояснятся. А вот пить кофе литрами я тебе больше не дам. Еще тахикардию себе заработаешь.

Йенни несколько секунд смотрела на широкую бледно-розовую ладонь, прежде чем принять его помощь, а после они направились в здание школы.

По кафетерию разносилась симфония ароматов свежей выпечки и свежесваренного кофе. Белоснежные стены уже были украшены к Рождеству разноцветными гирляндами, а под самым потолком весели искрящиеся светодиодные поделки в виде квадратных подарочных коробок, перевязанных нарядными красными бантами.

Войдя в кафетерий, Йенни с Луи сразу заметили Ауру. Она махала им, сидя за одним из столиков. Друзья переглянулись и, пожав плечами, поплелись в сторону колумбийки. На соседнем стуле развалился Оскар. Он сонно потирал глаза, усталое и опухшее лицо его красноречиво говорило о ночном веселье.

– Привет! – воскликнула Аура, улыбнулась широко и радостно. Она светилась от переполняющей ее энергии, которая проглядывала как в звучании властного хриплого голоса, так и в резковатых, но удивительно изящных движениях. – Я хотела с вами кое-что обсудить.

– Да, конечно. Давай, – ответила Йенни, стараясь проявлять хотя бы внешний интерес. За последние месяцы она научилась виртуозно изображать на лице целую гамму разнообразных эмоций, которые могли бы надежно скрывать от Акселя ее растерянность.

– Как вы знаете, завтра уже двадцать четвертое ноября… Это означает, что завтра у нашего малыша Акселя день рождения! – Она выпрямилась, обвела восторженным взглядом собравшихся вокруг друзей. – И мы должны устроить для него сногсшибательную, незабываемую, самую классную в его жизни вечеринку. Не каждый же год ему восемнадцать исполняется, правда? Я уже договорилась о диджее, Роми испечет торт. Кто-то должен закупиться выпив…

– Аура, – прервала ее Йенни, нервно крутя браслетики на запястье. – Я не думаю, что… что это хорошая идея. Его неделю в школе не было, если вы, ребята, не заметили. Он всех игнорирует, и что-то подсказывает мне: он просто не хочет ни с кем общаться. Еще, кстати, не факт, что он в Истаде сейчас. Да даже если он и здесь, ты считаешь, что Аксель будет счастлив, если завтра целая орава одноклассников притащится к нему домой на пьянку?

Аура откинула каштановую прядь за спину и с вызовом посмотрела на Йенни:

– Послушай, это ведь Аксель. Конечно же, он захочет всех нас видеть. Почему ты решила, что он не был бы рад тому, что друзья позаботились и устроили ему крутой праздник-сюрприз? – Она придвинулась вперед и добавила, понизив голос: – Если тебе лень заморачиваться из-за дня рождения своего же парня, то мы прекрасно справимся и без тебя.

Йенни покачала головой:

– Поверь, Аура, мне не лень. Я просто… Да неважно. Если все считают, что это хорошая идея, то пожалуйста, давайте устроим вечеринку. Я буду счастлива помочь, чем смогу.

– Вот этой другой разговор! – откликнулся Оскар. – Да и вообще, с чего ты взяла, что он всех игнорирует и что его в городе нет? Ну, то есть да, всю неделю от него ни слуху ни духу не было, но вчера он приходил ко мне домой, и мы зависали у меня часа три.

– Что? Зачем он приходил? С ним все хорошо?

Оскар растянул губы в хитрой улыбке и почесал висок. В его ярких атласно-синих глазах мигал огонек недоброго веселья.

– Ну… он… приходил забрать свой подарок авансом, скажем так. Все с ним нормально. Расслабься.

Йенни опустила взгляд на поверхность стола и лишь тяжело вздохнула…

* * *

После школы Йенни поехала к дому Акселя. Холодное дыхание ветра жгло кожу, и даже теплый шарф, натянутый до носа, не защищал от вонзающихся в щеки морозных игл. Море было спокойно, беззвучно – оно словно затаилось в ожидании. Высокое лазурное небо оттеняло кварцевый цвет воды.

Йенни прислонила велосипед к фасаду дома и, быстро взбежав по ступенькам, постучала в дверь. Никто не открыл. Она постучала вновь, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Руки от холода раскраснелись, она почти ничего ими не чувствовала.

Послышались чьи-то неторопливые шаги, а затем дверь резко распахнулась.

– Здравствуй, Йенни, – проговорила Кристин, глядя гостье в глаза. Тень усталости лежала на ее лице, точно кисейная фата.

– Я могу увидеть Акселя? – спросила Йенни, поджимая губы.

– Да, конечно, проходи.

– А давно вы вернулись? Я приходила тут недавно… никого не было.

– Я вернулась вчера ночью. Аксель не ездил со мной. Странно, что он не открыл.

– Да ничего, – кротко ответила Йенни, поджимая губы. – Бывает.

Она вошла в дом, распутывая обвернутый вокруг намокшей шеи темно-синий шарф. Йенни разулась и зашагала прямиком к комнате Акселя. Ее тело била мелкая дрожь, во рту пересохло от волнения.

У двери Йенни остановилась и пару раз постучала, спрашивая разрешения войти. Принюхавшись, она сморщила нос. Густой приторно-удушливый запах марихуаны доносился из комнаты.

«Ему нельзя курить эту дрянь», – подумала Йенни, вспоминая обрывки сотен статей о биполярном расстройстве, что она читала последние два месяца вместо домашних заданий.

Так и не достучавшись до Акселя, Йенни приоткрыла дверь, беззвучно проскользнула в комнату.

Он сидел на заваленном одеждой полу. Между его губ был зажат тлеющий косяк, в руках лежала черная гитара, на которой он безуспешно пытался выстроить аккорд. Неистово трясущиеся пальцы отказывались подчиняться, и звук получался фальшивый, смазанный. Лицо Акселя исказилось от злости и раздражения. Секундой позже он с криком «Ненавижу все это!» швырнул музыкальный инструмент в сторону. Гитара издала жалостливый стон, упав лицевой стороной на пол.

Затем как ни в чем не бывало он посмотрел на Йенни.

– Привет. – Голос его прозвучал ровно, безэмоцианально.

Взгляд Йенни замер на руках Акселя. Поверх незаживших порезов показались десятки свежих. В некоторых местах золотистую кожу едва можно было разглядеть из-за уродливых темно-вишневых борозд. Его изувеченные руки были похожи на поле боя.

Дрожащие губы Йенни разомкнулись, но говорить она не смогла. Краем глаза Йенни заметила бордовые пятна, окропляющие серое одеяло.

– Ты что, п-перестал принимать лекарства? – спросила Йенни. Она нахмурилась, сделала неуверенный шаг Акселю навстречу. Ноги едва держали ее – смотреть на него в таком состоянии было выше ее сил.

– Ты серьезно? – вопросом на вопрос ответил Аксель, поднимаясь с пола. – Как же ты задолбала меня со своими таблетками! Это первое, что ты решила спросить после того, как мы не виделись неделю? Ни привет, ни как дела?

– Аксель, это не шутки! – резко выпалила Йенни. На лбу от напряжения вздулась вена. – Я не знала, что думать все это время! Я не спала всю неделю! Я так боялась, что ты что-то с собой сделал! Если я тебе надоела, если ты устал от меня, ты мог бы просто так и написать. Я бы это пережила. Но не исчезать вот так… Не пугать…. – Она моргнула, и одна слеза поползла к подбородку, матово заискрилась на фарфоровой щеке. Судорожный вздох затрещал в груди. – Ты хоть представляешь, каково мне было?! А ты теперь отшучиваешься? Ты хоть понимаешь, как важно тебе принимать эти лекарства?

– Да, да, я перестал пихать в себя эту дрянь, если тебя это так волнует. И теперь ни ты, ни этот чертов мозгоправ не заставите меня снова пить сраные таблетки! Я устал быть гребаным зомби, Йенни. Если это то, что вы считаете «нормальным состоянием», то я отказываюсь быть нормальным.

– Это для твоего же блага… – уже спокойнее произнесла Йенни. Она чувствовала, как звук пульса в ушах становится громче, отчетливее. Жар теперь охватил не только лицо, но и шею.

– Нет, ни хрена подобного! Ты носишься со мной, потому что хочешь исправить меня, тебе нужно починить меня, сделать охренительно стабильным и нормальным. Как это там пелось в той тупой песенке? Но вот в чем вся проблема – я не сломанная кукла, не нужно меня чинить. Я живой, мать вашу, человек! Я такой, какой есть. И ты ничего не поделаешь с этим! Это дерьмо со мной навсегда!

– Ты ведь понимаешь, что это не так… Я на самом деле хочу для тебя только самого лучшего.

– Тогда оставь меня в покое или побудь хоть раз на моей стороне, а не на стороне тех, кто пытается превратить меня в гребаный овощ. – Аксель потушил окурок в пепельнице, что стояла на тумбе. – Но ты ведь не можешь так, да? – Он выдержал паузу, впился в Йенни презрительным взглядом. Аквамариновые радужки, казалось, вот-вот треснут от ярости. – Проваливай. Уходи отсюда! Найди себе «нормального» парня, которого тебе не придется исправлять, с которым ты не будешь из жалости, за которого тебе не придется переживать, который будет такой же идеальный и здоровый, как и ты сама. Я не такой. Уж прости! И никогда из меня не выйдет достойный тебя человек! Смирись!

Йенни открыла рот, но не могла найти в себе силы, чтобы вытолкнуть из горла хотя бы слово. В груди отчего-то стало так пусто, так тоскливо, будто Аксель голыми руками вырвал оттуда сердце.

– Я делаю это потому, что люблю тебя; потому что верю, что все наладится. Я хочу, чтобы ты был счастлив, – сказала она слабым, почти беззвучным шепотом. – Но ты… ты поступаешь… вот так, потому что любишь свою манию. Ты ведь это зовешь нормальным состоянием? Ты любишь ее больше меня, больше даже собственного здоровья… – Йенни утерла слезы ладонью, бесшумно выдохнула. – И я ничем не могу тебе помочь. Как бы… как бы сильно я тебя ни любила.

Аксель замер, не смея дышать. Его глаза, непривычно темные, почти черные, широко распахнулись.

Йенни развернулась к Акселю спиной и двинулась прочь. Голова ее была опущена, плечи поникли.

Выйдя из комнаты, она услышала, как что-то тяжелое ударилось о дверь. Йенни испуганно вздрогнула от того резкого, пронзительного звука.

* * *

Всю ночь Йенни не могла сомкнуть глаз. Она лежала в постели, прижав колени к груди, и думала о том, что же уготовано им с Акселем. Их будущее представлялось ей таким мрачным, расплывчатым, что Йенни невольно крепче стискивала колени, словно это могло унять тревожный страх, шелковой лентой извивавшийся в груди.

Глядя на привезенную из Рима фотографию Акселя, которой едва касалось скупое сияние свеч, Йенни прошептала:

– У нас как будто не осталось завтрашних дней. Только сегодняшние и жалкие обрубки вчерашних.

Эта ночь казалась ей зловеще тихой. Безжизненной. Лишенной смысла. Словно мир замер в неправдоподобной неистовой позе, в предчувствии чего-то недоброго. С недавних пор Йенни стала всего бояться, на всем различала серый налет скорби.

В конце концов она решила отвлечь себя и, подняв телефон с соседней подушки, принялась перечитывать переписку с Акселем, начиная с мая. Раньше он писал ей каждый день, постоянно шутил, присылал забавные статьи и фотографии, делился любимыми песнями. Порой ни с того ни с сего присылал ей целые страницы своих размышлений на ту или иную тему в третьем часу ночи или отправлял свои новые рисунки. Едва ли не каждую неделю они обсуждали отрывки из книг, и Йенни всегда удивлялась тому, каким же проницательным и не по годам рассудительным был Аксель.

Читая очередное полуночное сообщение, в котором Аксель детально расписывал сюжет своего комикса, Йенни едва сдерживала слезы. На ее губах застыла печально-трепетная улыбка. С такой улыбкой люди ходят по местам детства или юности, отдаваясь согревающим сердце воспоминаниям и осознавая, как это все далеко, как недостижимо теперь.

И чем ближе к настоящему моменту Йенни подходила, тем обрывистее и мрачнее становились их разговоры, пока не осталась одна лишь стройная линия проигнорированных сообщений.

Когда стрелка часов плавно подобралась к отметке двух часов ночи, Йенни снова взяла телефон в руки и, недолго поразмыслив, набрала сообщение:

Jenny Andersson: Аксель, любовь моя, с Днем Рождения! Желаю, чтобы все-все твои мечты сбылись. Ты заслуживаешь быть самым успешным, самым счастливым человеком на этой планете.

А еще… ты лучшее, что когда-либо случалось в моей жизни. Помни, пожалуйста, об этом.

Целую и обнимаю,

Твоя Йенни

P.S.: И прости за то, что я наговорила тебе сегодня. Ты ведь понимаешь, что я это сгоряча ляпнула, правда?

Перечитав написанное пару раз, Йенни нажала «Отправить», в затем перевела взгляд на коробку высотой почти в полтора метра, что стояла, приставленная к стене. В ней ждал своего часа подарок Акселю – непомерно дорогой «Гибсон»[70] с тонким грифом в стиле шестидесятых, украшенным зеленовато-перламутровыми маркерами, с накладкой цвета жидкого меда, на которой было золотом выгравировано: «1960». В свое время на такой гитаре играли Джимми Пейдж, Эрик Клэптон, Боб Марли и многие-многие другие музыканты, которыми Аксель восхищался.

Когда Йенни спустила все свои сбережения на этот подарок, она представляла, как озарится счастливой улыбкой лицо Акселя, как будут светиться его аквамариновые глаза, как задрожит, надломится от восторга и радости его голос. Но теперь Йенни сомневалась, осталось ли в этом мире хоть что-то, что могло бы вызвать бледную тень улыбки на его губах.

* * *

С самого утра Аура не замолкая говорила о дне рождения Акселя. Она по сто раз перепроверяла, все ли приготовления завершены, каждый ли добросовестно справился со своим поручением, оповещены ли все гости о вечеринке. В тот день Аура напоминала Йенни Исабель на работе, когда та управляла организацией очередной свадьбы.

К Акселю домой Оскар, Аура, Роми и Йенни пришли за полтора часа до начала вечеринки. Они хотели поздравить друга отдельно, а после подготовить дом к празднованию. Оскар тащил в руках ящик пива, Аура с Йенни несли воздушные шары, а Роми, вклинившись посередине, гордо вышагивала с двухъярусным тортом, на котором был изображен мультяшный портрет Акселя, изготовленный из марципана.

Когда ребята дошли до виллы Экландов, Оскар опустил тяжеленный ящик на холодный рыхлый песок, отряхнул руки от невидимой пыли. Потом, проворно забежав на крыльцо, постучал в дверь. Никто не открыл. Он постучал чуть громче, но по-прежнему ответом ему служила настораживающая тишина. Тогда Оскар стал тарабанить по двери с такой силой, что казалось, если ее не откроют, она сама слетит с петель.

Когда он занес кулак в воздухе еще раз, дверь резко распахнулась. На пороге стоял Аксель. Он рассматривал друзей мутным, непроницаемым взглядом. Под опухшими глазами залегли коричневые тени, нездорово-бледная кожа была покрыта испариной. Аксель дышал прерывисто, тяжело. На долю секунды его взгляд остановился на растерянном лице Йенни, но он сразу же отвел его.

– С днем рождения тебя! С днем рождения тебя! С днем рождения, милый Аксель! С днем рождения тебя! – заголосили хором ребята, и по пляжу разнеслись громкие хлопки в ладоши.

Нахмурившись, Аксель осмотрел всех так, словно и забыл, что сегодня был его день рождения.

– Так, ладно, пропусти нас в дом скорее. Нам нужно все подготовить к вечеринке, – затараторила Аура, делая шаг навстречу Акселю.

– Какой еще вечеринке?

– Вечеринке в честь твоего дня рождения, глупенький! Тебе же восемнадцать исполнилось! Ты должен этот день запомнить на всю жизнь. – Аура усмехнулась и сделала еще один шаг. – Точнее, отметить так, чтобы завтра ничего не помнить.

Йенни закусила щеку, замерла в ожидании.

– Спасибо, конечно, но ника… – Аксель замолк, сделал глубокий вздох. Мысли в его голове проносились слишком быстро, отчего Акселю сложно было разговаривать. – Никакой вечеринки не будет. Расходитесь.

– Но мы все уже подготовили! – возмутилась Аура. Она прищурилась, настороженно разглядывая лицо друга, скрытое в полумраке.

– Я вас ни о чем не просил. Пожалуйста, идите по домам. Оставьте меня одного, – попросил Аксель, демонстрируя непреклонную твердость в голосе. – Я не в настроении… праздновать.

Аксель уже собирался закрыть дверь, но Оскар схватился за нее рукой и нагнулся к другу:

– Знаешь, ты иногда ведешь себя как последняя скотина, – процедил он, враждебно глядя Акселю в глаза. – Они так старались ради тебя. Да мы все вообще-то старались.

– Раз уж я такая скотина, то не понимаю, какого хрена вы все еще здесь, – на одном дыхании проговорил Аксель и с силой дернул ручку, отчего дверь тут же захлопнулась.

– Аксель! – крикнул Оскар рассерженно. – Что, черт возьми, с тобой происходит?!

Он уже намеревался войти в дом вслед за Акселем, чтобы продолжить разговор, но Аура обняла Оскара, успокаивающе погладила его по руке.

– Не надо, – прошептала она.

Повисло молчание. Шелест моря вдруг стал казаться как никогда громким.

Йенни потупила взор, нервно затеребила браслеты на запястьях. Из всей компании она единственная знала о болезни Акселя, единственная из всех не могла и не хотела на него злиться. Йенни пыталась объяснить себе, что она испытывает теперь, почему тревожное предчувствие неистово пульсирует в животе, остервенело скребется в груди.

– И что мне теперь с тортом делать? – спросила Роми. От досады у нее задрожала нижняя губа, на которой поблескивало кольцо.

– Отнеси лучше домой, – сказала Йенни, ковыряя песок носком кроссовки. – Твой младший брат будет в восторге.

– Ты была права. Плохая эта идея с вечеринкой… – Аура виновато понурила голову.

– Хей, ты чего? – протянула Йенни добродушно, заключила Ауру в объятия. Она нежно гладила ее по спине, приговаривая: – Ты просто хотела устроить своему другу прекрасный день рождения. Ты так старалась, ты огромная молодец.

– Да какая разница теперь? – вздохнула Аура.

– То, что ты сделала сегодня, дорогого стоит, что бы ты ни говорила.

– Я тоже так думаю, – добавила Роми.

– Спасибо, – прошептала Аура, выбираясь из объятий. – Я сейчас все отменю тогда. Но Аксель… Я не понимаю, почему он так ведет себя. У него все нормально?

– А вот с этим уже разберусь я, – ответила Йенни, и губы ее изогнулись в мягкой улыбке.

– Мы вообще-то его друзья, Йенни. Я думаю, мы тоже имеем право знать, что за херня здесь творится, – проворчал Оскар. – Я его… я его просто не узнаю.

Йенни покачала головой, опустилась осторожно на крыльцо.

– Я не имею права ничего рассказывать. Он должен сам этим поделиться, когда будет готов… Прости, я правда не могу. Но ему очень… очень непросто сейчас.

Оскар устремил взгляд в сторону моря, засунул руки в карманы.

– Как скажешь. Я надеюсь, когда-нибудь он поймет, что друзья для того и существуют, чтобы в такие вот дерьмовые периоды его поддерживать. – Отвернувшись от созерцания накатывающих на берег волн, он добавил: – Раз уж мы все тут собрались, можем хотя бы сходить попить кофе или, если хотите, можем завалиться ко мне домой? Холод просто собачий!

– Я за, – сказала Аура.

– И я, – поддержала Роми.

Ребята уставились на Йенни. Та лишь заерзала на ступеньках, крепко обняла себя за плечи.

– Вы идите. Я все же останусь здесь. Он дверь не запер… Я минут через пять зайду и попытаюсь… просто поговорить. – Она вздохнула, устало потерев глаза. – Пусть только успокоится сначала.

– Ты уверена?

Йенни кивнула. Чуть приподнявшись, она передала воздушные шарики Ауре.

– Хорошо, но ты это, не сиди на таком холоде долго, ладно? – предупредил Оскар и поднял с земли ящик с пивом.

– Ребят, вы только… не злитесь на него, пожалуйста. Я знаю, что прошу о многом. Но он правда всех вас очень-очень любит. Просто сейчас в его жизни… она больше похожа на гребаный кошмар.

Аура свела к переносице идеально выщипанные брови и уже набрала в грудь побольше воздуха, собираясь задать вопрос, но Йенни быстро добавила:

– Я не могу больше ничего сказать, правда. Он мне этого не простит.

Ребята понимающе закивали и направились прочь, о чем-то переговариваясь вполголоса.

Йенни еще некоторое время провела сидя на крыльце, вперив взгляд в пепельно-чернильное небо, разрезанное на неровные лоскуты лунным светом. Мороз пощипывал кожу, глаза слезились от ветра. Йенни обдумывала, что скажет Акселю, с чего начнет непростой разговор, который назревал уже не одну неделю. Она пыталась предугадать все его ответы, и чем дольше она сидела на тех заледеневших ступенях, тем сложнее ей было встать. Но Йенни все же заставила себя подняться на ноги и, в два шага преодолев крыльцо, вошла в прихожую.

В коридоре горел свет. Из гостиной доносился монотонный звук работающего телевизора. Йенни с удивлением заметила, что в доме было почти так же холодно, как и на улице.

Только Йенни хотела позвать Акселя, как стены содрогнулись от резкого глухого шума, будто что-то тяжелое упало на пол.

– Аксель?! – вскрикнула Йенни. Ее охватила необъяснимая, но яркая, точно вспышка молнии, паника.

Йенни кинулась вглубь коридора, по пути снимая с себя пуховик. Глаза ее широко распахнулись, когда она увидела, что дверь в комнату Робби была открыта настежь. Йенни знала, что Аксель не заходил в спальню брата с тех самых пор, как того не стало. Она сглотнула, сжала холодные ладони в кулаки.

С секунду замешкавшись, Йенни прошла вперед и замерла в дверном проеме. Из груди как будто одним резким ударом выбили воздух.

То, что Йенни увидела в тот день, навсегда въестся в цветное полотно ее памяти чудовищным темно-бордовым пятном.

Аксель лежал на полу, по его шее, ключицам и плечу непрерывным потоком лилась кровь. Лужа, пропитавшая пыльный коврик, стремительно разрасталась. Тело его содрогалось в агонии, с растрескавшихся губ слетали свистящие хрипы, и взгляд – поблекший, полный муки и ужаса – был направлен на вошедшую Йенни.

Йенни открыла рот, хотела закричать, но от уничтожающего, разящего в самое сердце ужаса она не могла выдавить и звука.

Что-то невидимое глазу с оглушительным треском переломилось в ней в тот день.

Йенни подбежала к Акселю, по пути стянув с себя белоснежную толстовку, чтобы прижать ее к кровоточащему порезу на шее.

– Аксель! – выдавила она истеричным полушепотом. Ее ладонь легла на его скулу, пальцы нежно коснулись холодной влажной кожи. Пронизывающая дрожь Акселя теперь отдавалась во всем теле Йенни. – Сейчас, сейчас… я… сейчас все исправлю! Слышишь?

Толстовка стала окрашиваться в рубиновый цвет – она впитывала, вбирала, в себя стремительно вытекающую из Акселя жизнь.

Йенни первым же делом позвонила в скорую. Выслушав Йенни, доброжелательный оператор на том конце провода объяснила, как остановить кровотечение, чтобы у Акселя был шанс продержаться до приезда скорой помощи. Йенни старалась следовать всем указаниям настолько точно, насколько только могла.

Сердце ее билось бешено, словно бы подгоняемое обезумевшим дирижером. Йенни не слышала ни своих всхлипов, ни своего слабого, осипшего голоса. Горячие слезы скатывались по щекам, маленькими сверкающими каплями падали Акселю на лицо, на оранжевую толстовку.

Совсем скоро его глаза устало закрылись. Цеплявшиеся за ковер пальцы разжались.

– Аксель! – испуганно вскрикнула Йенни. Беззвучным отчаявшимся шепотом она просипела: – Аксель, пожалуйста…

Пальцы немели, тряслись от чудовищной боли, ибо Йенни вынуждена была держать их в одном положении, крепко придавливая вену. Ее руки были измазаны в теплой и липкой крови, что сочилась сквозь окаменевшие пальцы, которые так и норовили соскользнуть.

– Еще минуту, – выдавила Йенни сквозь слезы. – Пожалуйста, черт возьми, дай мне еще хотя бы одну минуту! – Она понимала, что никто не слышит, никто сейчас не поможет. Она знала, что осталась совершенно одна. Но ей было легче, когда она говорила. Так ее не сводила с ума мучительная тишина, которую вспарывали, точно лезвия ножа, частые хрипы Акселя.

До приезда врачей Йенни сидела в одном положении, склонившись над Акселем. Она молча смотрела на измученное лицо его, на котором виднелись уже следы от прикосновений смерти, гладила запачканные кровью волосы.

Каждая секунда казалась часом.

Потому что каждая секунда могла стать последней.

Йенни не помнила, как доктора ворвались в комнату, как оттащили ее от Акселя. Она смотрела на их белые спины, вторила безостановочно немым шепотом: «Он будет жить. Он ведь будет жить?» Дрожь по-прежнему била ее тело. Йенни никогда не испытывала такого холода. Это был холод потусторонний, ощутив которой единожды, уже не согреешься, от идущего с ним рука об руку ужаса не отмоешься.

В больницу Йенни поехала с Акселем. Ее не пустили в операционное отделение, поэтому все, что ей оставалось – сидеть в фойе и ждать новостей. Йенни медленно сползла по слепяще-белой стене на пол, пустым взглядом рассматривая серый ковролин. Ее щеки были перемазаны в крови – будто пылали два погребальных костра посреди заснеженного поля, – руки по самые предплечья тоже покрыла медно-багровая пленка засохшей крови. Впрочем, коричневатые пятна, похожие на маленькие соцветия гиацинта, распустились и на ее футболке.

Йенни обняла себя за колени и, опустив голову, беззвучно заплакала. Ее плечи тряслись безостановочно, слезы жгли глаза, она задыхалась от рыданий. До того дня она не знала, что можно испытывать такую боль и при этом остаться в живых.

Йенни выудила из кармана телефон и, ненадолго застыв в сомнении, позвонила единственному человеку, которого ей бы хотелось видеть в эту минуту.

– Алло, м-мамочка, – прошептала Йенни. – Ты можешь приехать в больницу?

– Господи, Йенни, что случилось? Ты в порядке?

– Со мной… со мной все хорошо. Просто Аксель… Приезжай, пожалуйста, – взмолилась она. – Мне так страшно за него. Ты так нужна мне, мамочка. Пожалуйста, приезжай…

Через пятнадцать минут Исабель была в больнице. Она неслась по узкой кишке коридора, что вел в операционный отдел, рыскала кругом обезумевшим от волнения взглядом.

Когда Исабель все же нашла дочь, от облегчения у нее заболело сердце, подкосились ноги.

– Солнышко… – выдохнула Исабель, с недоумением рассматривая перепачканное в крови лицо Йенни. Бледные блестящие глаза дочери, полные горького и неумолимого горя, смотрели как будто бы сквозь мать. Исабель покачала головой, опустилась осторожно на пол рядом с Йенни, крепко прижимая ее к себе.

Каждый родитель надеется на то, что он никогда не увидит такой боли в глазах своего ребенка. Поэтому, наверное, в голове Исабель сразу же пронеслась одна-единственная, меткая и острая, точно лезвие, мысль: «Не уберегла».

Йенни прижималась к Исабель так тесно и доверчиво, словно напуганный младенец, мяла мамино серое пальто, подставляя висок под теплые мамины губы.

– Так что случилось, милая? – спросила Исабель ласково, поглаживая дочь по голове.

– Он попытался покончить с собой, – выдохнув, ответила Йенни.

Лицо Исабель вытянулось от удивления. В ее сознании улыбчивый жизнерадостный Аксель и самоубийство никак не могли стоять в одном предложении.

– Я думала, что он сегодня умрет, понимаешь? Я думала… мам, я думала, это конец.

Йенни покачала головой и закрыла лицо ладонями. Исабель заметила, что ее покрытые бледно-красными разводами руки трясутся.

– Мне… мне очень жаль, милая. Мне правда очень жаль.

Она бы хотела сказать что-то еще, но в такие моменты невозможно подобрать слова. Более того, в минуты, подобные этой, когда жестокая, повергающая в ужас изнанка жизни предстает перед глазами, разрывая привычное течение дней, слова вообще перестают что-либо значить.

– Я такая глупая, – прошептала Йенни. Слезы катились по щекам, смешивались с кровавыми пятнами. – Если бы я не ушла вчера, если бы я не была такой дурой… Если бы вместо того, чтобы обвинять его и злиться, я бы сказала, как он мне дорог, что я всегда рядом… Если бы я уговорила его поехать в больницу вчера… Этого не произошло бы. – Ее шепот неожиданно перерос в сиплый крик: – Лучше бы… лучше бы ты вообще меня не рожала! Я так его подвела!

– Ну тише-тише, хватит. Солнышко, успокойся. Не говори так, – слабым полушепотом сказала Исабель. – Это не твоя вина.

Исабель нахмурилась, прижалась щекой к макушке Йенни. Ее пальцы нервно дергали золотую цепочку на шее…

* * *

Спустя час или два, которые казались бесконечностью, в коридоре показался доктор. Он спокойными, твердыми шагами направился в сторону Исабель и Йенни, по-прежнему сидевших на полу.

– Здравствуйте. Меня зовут Филипп. Вы, я так понимаю, мать пострадавшего? – спросил он, глядя на Исабель.

– О нет, Аксель – бойфренд моей дочери. – Призадумавшись на секунду, она сказала: – А где тогда Кристин? Она… она ведь знает?

Филипп пожал плечами и покачал головой – разочарованно, печально

– Как он? – спросила Йенни, поднимаясь на ноги.

– Так как вы не являетесь его семьей, я могу обрисовать вам лишь очень общую картину. – Доктор сложил руки замком. – С ним все нормально, его состояние стабильно. Нам повезло, что парень не хирург и самостоятельно перерезать сонную артерию ему оказалось не по силам. Хотя он почти преуспел, если так можно сказать.

– Я… Я могу увидеть его? Я готова ждать здесь сколько потребуется.

– Нет, так скоро я боюсь, ты точно его не увидишь. – Филипп поджал губы, с искренним сожалением глядя в красные от слез глаза Йенни. – Как только он придет в себя, с ним будет разговаривать психиатр. Потом его переведут в психиатрический диспансер. Срок пребывания там определят его врачи. А после этого, когда посещения будут разрешены, ты сможешь его навестить. Но это будет не раньше, чем через неделю-две. Я думаю, ты сама видишь, что его биполярное расстройство – не шутка.

– Откуда… – начала Йенни, но тут же осеклась, осознав, как глупо звучит ее вопрос.

– Какое еще биполярное расстройство?! – спросила Исабель, не скрывая своего негодования. – Йенни, что это все значит?

Йенни понурила голову, неподвижно глядя на свои кроссовки. Исабель развернула ее к себе за плечи, встряхнула несильно:

– Йенни! Ты не можешь скрывать от меня такие вещи. Почему ты ничего мне не говорила?

– Прости, – пролепетала Йенни. – Я не говорила, потому что знала, как ты отреагируешь.

Исабель устало выдохнула, выпуская дочь из цепкой хватки своих рук.

Только сейчас, при этих чудовищных обстоятельствах, она как будто впервые осознала, что ее маленькая девочка выросла. Что у нее появились секреты, которыми Йенни не захочет делиться с ней. В особенности с ней. Ошарашенная этим откровением, Исабель молча оперлась спиной о стену, и тяжелая черная сумка, до этого раскачивающаяся на изгибе локтя, глухо опустиась на пол.

Йенни виновато прошептала еще одно «прости меня», но ее слова пронеслись мимо Исабель, расстворились в меланхолчной белизне коридора.

* * *

Вернувшись домой, Йенни незамедлительно поплелась на второй этаж. Походка её была скованной и неуклюжей. Йенни не плакала, не хлюпала носом. Огромными влажными глазами она отрешенно скользила по поверхности пола. В ее уставшем теле, с пят до самой макушки, пенилась и бурлила боль. Монотонная. Неистовая. Ни на секунду не утихающая. Ее уже не выплачешь, такое душевное смятение отравляет.

Исабель молча поднималась по ступеням с дочерью, осторожно касаясь ее спины.

– Дорогая, тебе нужно искупаться и смыть… – Она запнулась. – Искупаться. Хочешь, я помогу?

Йенни покачала головой, внимательно разглядывая лицо матери. Помада почти полностью стерлась с тонких губ, тушь осыпалась черными комками, и морщины, обычно едва проглядывающиеся под слоем пудры, стали резче, будто кто-то обвел их простым карандашом.

– Хорошо. Тогда я пока разогрею тебе поесть, договорились? – ласково спросила Исабель.

Йенни знала, что не сможет есть сейчас, но у нее не осталось сил на споры.

– Хорошо, – ответила она.

Исабель кивнула, вымученно улыбаясь, и быстро зашагала вниз по лестнице.

Йенни включила свет в ванной и зашла внутрь, прикрыв за собой дверь. Она стянула футболку, бросила ее небрежно в раковину – по телу от холода пробежали мурашки. Йенни подняла глаза на свое отражение и замерла. Казалось, впервые за последние месяцы у нее нашлось время, чтобы разглядеть себя в зеркале. И то, что она там увидела, испугало ее. Опухшие глаза окаймляли глубокие тени – от недосыпа и недоедания. На месте очаровательных щек теперь прорисовывались коричневые линии скул. Ключицы, точно две вытянутые запятые, выпирали сильнее, чем прежде. Плечи стали совсем узкими и острыми. Йенни последний раз видела свое тело таким, когда ей было двенадцать, – тогда она изнуряла себя многочасовыми репетициями.

Йенни медленно развернулась к зеркалу спиной. Под бледной кожей четко просматривались шишки позвонков, выстроившиеся в стройную линию. Йенни провела холодными пальцами вдоль лопаток, коснулась невесомо окровавленными подушечками родинок… его звезд. Слишком яркое, нестерпимо светлое и сюрреальное воспоминание о волшебной Мидсоммарской ночи промелькнуло в мыслях. Сердце пропустило удар, а затем испуганно съежилось.

Йенни с трудом верила в то, что все это когда-то происходило с ними. А если и так, то, несомненно, в другой жизни или в другой реальности. В реальности, где Акселя не сжирает заживо его болезнь. В реальности, где Йенни не знает, каково это – считать секунды до приезда скорой помощи, представляя, что каждый последующий вздох любимого человека может оказаться последним.

Йенни неторопливо сняла с себя всю одежду, оставив ее кучей валяться на полу, и забралась в ванну. Она включила воду, опустила голову на прижатые к груди колени. Тело объяло ласковое тепло. Опустив ладонь в воду, Йенни смотрела, как она окрашивается в алый цвет. Она испуганно отдернула руку и крепче обняла себя за плечи. Взгляд покрылся пленкой мрачного изумления – перед глазами стояли те невыносимо длинные минуты, когда она думала, что Аксель умрет. Думала, что он истечет кровью на ее руках. Думала, что он никогда больше не откроет своих прекрасных насмешливых глаз.

Йенни прижала ладонь ко рту, и из хлипкой груди ее вырвался страшный надсадный звук, отдаленно напоминавший очень глухой, почти беззвучный крик.

Словно ужас произошедшего обрушился на нее только сейчас. Словно лишь теперь ее настигло пронзительное осознание того, как сильно истончилась сегодня граница между жизнью и следующим за ней ничем.

Сильно укусив себя за плечо, Йенни отстраненно смотрела на последние дорожки крови, что вальсировали в водовороте, кружащем у сливного отверстия.

Спустя двадцать минут Йенни вышла из ванны, обернутая в мягкое махровое полотенце. Исабель сидела на постели в комнате дочери, оставив на прикроватной тумбе тарелку с супом, ложку и два ломтика хлеба.

Йенни села рядом с матерью.

– Мам, я очень устала. Я потом поем.

Исабель хотела возразить, но вместо этого сжала губы в тонкую полоску и кивнула, протянув Йенни чистую пижаму в розовую клетку, пахнувшую лавандовой свежестью кондиционера для белья.

– Спасибо, – прошептала Йенни, принимая одежду из рук Исабель.

– Солнышко, хочешь, я побуду с тобой до утра?

– Нет, не стоит, я хочу остаться одна, – попросила Йенни. Неожиданно она улыбнулась, крепко сжала теплую материнскую ладонь в руках. – Спасибо… Со мной все хорошо. Правда.

Йенни врала. Ей не хотелось оставаться в одиночестве, ничего с ней не было «хорошо». Она отчаянно, так, как никогда прежде, нуждалась в человеческом тепле. Но Йенни не желала больше мучить Исабель своей затянувшейся драмой, не хотела больше тревожить ее и без того вечно беспокойное материнское сердце.

– Как скажешь, солнышко. Я буду внизу, если что, ладно?

Йенни кивнула. И когда Исабель стала подниматься на ноги, вдруг быстро произнесла, заливаясь ярким румянцем:

– Я люблю тебя. Очень-очень сильно. Я никогда почему-то не говорю тебе этого, но это так.

Она неловко заерзала и быстро отвела взгляд в сторону.

Исабель растроганно склонила голову набок:

– И я люблю тебя, солнышко. Ты даже не представляешь, как сильно.

Поцеловав дочь в лоб, она потушила свет и вышла из комнаты.

В спальне воцарилась жестокая ночная тишина, в которой все звуки умирают и остаются только неприкаянные крики чьих-то обессиленных душ.

Йенни переоделась и забралась в постель, натянув одеяло до самого подбородка. Ее ослепительно-тоскливый взгляд был направлен в окно, на беззвездное небо, напоминавшее ржавый металлический лист, неумело приколоченный к небосводу.

Йенни думала о том, как это все скотски несправедливо. Ей хотелось биться в истерике и кричать до потери голоса, проклиная и вселенную, и бога, если он все же есть, и судьбу, и случай за их жестокость, за слепоту. Она думала о том, как чертовски несправедливо было то, что эта болезнь выпала на долю Акселя после всего им перенесенного. Как чертовски несправедливо, что он вынужден был каждый божий день бороться с собой же за такую саму собой разумеющуюся вещь, как право жить.

Как чертовски несправедливо, что Йенни посчастливилось любить его, но она не могла облегчить его страдания. Так часто бывало, что Аксель неподвижно лежал в постели, смотря перед собой остекленевшим взглядом, и от силы гнездившейся в нем боли грудь его едва вздымалась. Йенни обнимала Акселя, осторожно накрывала его холодные руки своими; но даже прикасаться к нему было мучительно, словно из-под его кожи прорастали острые шипы. Крепче сжимая ладони Акселя, Йенни думала о том, что, ни секунды не сомневаясь, забрала бы все-все его страдания себе.

Однако Йенни ничего не могла сделать – лишь, оцепенев от ужаса, наблюдать за тем, как болезнь уничтожает его, как отнимает самое ценное, что только может быть у человека – надежду. Медленно. Мучительно. Ни на секунду не романтично.

Так страшно было смотреть, как воля к жизни стремительно затухает во взгляде Акселя. Люди всегда восторженно наблюдают, когда солнце царственно заходит за линию горизонта, плескаясь в лиловых облаках. На закат же своего личного солнца смотреть невыносимо.

Йенни крепче сжала в руке подушку.

«Как я могла уйти? Как я могла сказать, что отрекаюсь? У него никого, кроме меня нет. Никого!»

Чувство вины, точно шипящий пучок змей, непрестанно жалило ее под ребрами. И Йенни не знала, как вымолить у совести хотя бы секунду покоя.

«Я обещала быть рядом… Где были эти обещания, где была я, когда ему стало так страшно, так больно жить, что он решил умереть? Господи, как я себя ненавижу, ненавижу, ненавижу…»

Она повторяла это «ненавижу» десятки, сотни раз, вбивала его в подушку своими ударами, исчезала, растворялась в каждом бессильном, жгучем «ненавижу».

Свет от резко распахнувшейся двери разорвал ночной мрак. Отец подошел к постели, с беспокойством глядя на хрупкие плечи дочери, на разметавшиеся по спине волосы.

Йенни сделала глубокий вдох, вытерла слезы.

– Привет, – тихо проговорил Марк и сел на край кровати. Его большая шероховатая ладонь опустилась на волосы Йенни. – Твоя мама рассказала, что случилось. Мне очень жаль… Правда жаль. Как ты?

– Со мной все хорошо, – ответила Йенни, поджимая губы. Она робко заглянула в отцовские глаза. – Не переживай.

Марк улыбнулся, и его хмурое загорелое лицо вмиг преобразилось. Он повернул голову в сторону, рассматривая комнату дочери. В последний раз он заходил сюда два года назад. Тогда спальня Йенни еще не была похожа на фотогалерею.

– Это он? – спросил Марк, кивнув в сторону фотографии, на которой Аксель улыбался, стоя на фоне ночной панорамы Рима – мерцающего и переливающегося тысячами цветных искр. Акселя окружали спирали яркого желтого света, так как фото было сделано с использованием длинной выдержки, и у него было время, чтобы бенгальскими огнями нарисовать очертания любой фигуры.

– Ага.

– Красивый, – тихо обронил Марк и уставился на свои сцепленные в замок руки.

Губы Йенни искривились в дрожащей улыбке.

– Я пока остановилась на том, что в шведском языке нет еще слова, которое в полной мере отображало бы, какой Аксель невероятный.

Марк не повернул головы. Его лицо было напряжено.

– Ты точно в порядке? – спросил он. – Я знаю, что разговоров по душам у нас никогда не выходило, но если тебе есть, что…

– Все нормально, пап. Не переживай.

– Я надеюсь, что это так. – Марк поднялся на ноги. – Постарайся заснуть. Уже поздно. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, пап.

И он ушел, закрыв за собой дверь. Йенни слышала, как Исабель, все это время стоявшая в коридоре, спросила:

– Как она?

– Говорит, что хорошо. Хотя я уверен, что она врет, конечно. Эти подростки… Никогда не знаешь, что у них на уме.

– Да… Нужно будет сводить ее к психологу.

– Ну что, ты довольна? Это же ты считала, что этот слетевший с катушек суицидальный сопляк – идеальная пара для нее. Еще и так защищала эти отношения! Как тебе итог? Нравится видеть Йенни в таком состоянии? Скажи еще спасибо, что он с собой что-то сделал, а не с нашей дочерью. Он же сумасшедший!

Йенни прикрыла рот ладонью. От отцовских слов стало больно дышать. Она ловила воздух ртом, и ей казалось, что еще чуть-чуть – и легкие разорвутся в клочья, точно два изношенных паруса.

– Можно подумать, у него диагноз на лбу написан! – вскинулась Исабель. – Я по крайней мере хоть как-то стараюсь в ее жизни участвовать, пока ты успешно делаешь вид, будто у тебя нет семьи.

В следующее мгновение послышались шаги – Исабель нарочито шумно спускалась по лестнице, а Марк шел следом. Он что-то сказал в ответ на слова жены, но Йенни уже не могла этого услышать.

Спустя меньше чем минуту громыхнула дверь в гостиной, и стены дома вновь попали под обстрел из криков и обвинений. Они звучали в голове Йенни нескончаемой автоматной очередью.

Йенни впилась в израненную губу зубами, развернулась снова к окну, накрыв уши руками. Она не могла найти в себе силы, чтобы выслушивать это. Снова. Вдруг телефон, лежавший на прикроватной тумбе, завибрировал. Йенни медленно поднесла его к лицу, но, увидев, от кого пришло письмо, застыла в нерешительности. Она с опаской глядела экран, нахмурив брови.

Дрожащими от волнения пальцами Йенни разблокировала телефон и открыла письмо.

От: axel.ekland1999@gmail.com

Кому: jennyxvii@gmail.com

Тема: Прости меня

Йенни села в постели и, сделав глубокий вдох, нажала на видео.

– Привет. Ты смотришь это видео, потому что я слабак и я уже семь часов как мертв. Надеюсь. Я не знаю, приходила ли к тебе уже полиция. Или об этом расскажут в школе завтра… Хотя, если уж быть реалистами, то вряд ли моя мама так скоро заметит мое отсутствие.

В его голосе не было ни горечи, ни надломленных и печальных интонаций. Он как будто все принял, со всем смирился. Ничто уже его не мучило.

– Я не стал писать записку. Попытался, но у меня так трясутся руки, что нихрена не вышло. Еще я подумал, что ее бы сначала прочел офицер полиции, мама, еще куча других людей. И не факт, что она вообще бы дошла до тебя. А все, что я сейчас хочу сказать, я хочу сказать тебе одной. Я не стану больше говорить о себе. Я хочу говорить о тебе. Вообще, как мне кажется, это потрясающе – говорить о тебе с тобой же в свои последние минуты.

Йенни качала головой, вцепившись пальцами в волосы. На глазах выступили слезы, искрящимися каплями задрожали на кончиках длинных ресниц.

Между тем Аксель продолжал, прислонившись к темно-синей стене в комнате Робби:

– Я не хочу, чтобы ты запомнила меня вечно подавленным, беспричинно злым и захлебывающимся в жалости к себе. Если честно, я хотел бы, чтобы ты меня вообще не помнила. Будто меня никогда не было. Как в том фильме с Кейт Уинслет. Но так не бывает, поэтому я хочу, чтобы ты запомнила меня таким: улыбающимся и безмерно благодарным.

Он растянул губы в широкой улыбке, которая выглядела безжалостно безнадежно на фоне его блеклых грустных глаз, в которых, однако, застыло усталое смирение. Аксель провел ладонью по лицу и вздохнул.

– Черт, у меня так бьется сердце и мысли так невозможно быстро скачут… Удивительно, что я до сих пор могу разговаривать… Так, о чем это я? Да, точно… Благодарность. Йенни, спасибо тебе за все. Спасибо за каждый раз, когда мне было невыносимо плохо и ты была рядом. Спасибо за то, что верила в меня так, как я никогда в себя не верил. Конечно же, я разочаровал тебя…

Он зажмурился, схватился за голову.

– Черт. Я не могу… я…

Аксель сделал глубокий вдох, ударил себя по щеке. Йенни вздрогнула всем телом.

– Извини, мне так сложно сосредоточиться. Я не помню, на чем закончил, поэтому продолжу так, как могу. В общем… спасибо. За все. За все твои улыбки, за все моменты, которые у нас были. Спасибо за то, что последние семь месяцев у меня как будто снова появилась семья. О бо́льшем я и просить никогда не мог.

Я знаю, что ты обязательно начнешь винить себя. Ведь ты веришь в то, что таким, как я, можно помочь, окружив любовью и заботой. Но это не так. Вся проблема в моих долбаных мозгах. Ты ничего не могла исправить. Как бы тебе не хотелось верить в обратное. Спасение утопающего – дело рук самого утопающего, да? Уж ты точно знаешь, как давно я мечтаю наконец утонуть.

И я уверен, что ты ужасно злишься на меня, думаешь, какой же я конченый эгоист. Я полностью согласен с тобой! Нет ничего в этом мире более эгоистичного, чем самоубийство. Но я по-другому не могу. Прости меня.

Мне очень жаль, что я – твоя первая любовь. Ты достойна большего. Но я уверен, что у тебя все будет хорошо. Ты точно переживешь это. Ты способна вынести все.

Он вздохнул, крепко сжав челюсти.

– Ты сильнее, чем я когда-либо был.

Аксель замолчал, потупив взгляд. Йенни показалось, что она видела, как слезы сверкают в уголках его глаз. Но вдруг Аксель снова улыбнулся, – уже так, будто собрался прощаться, по-прежнему не решаясь поднять взор на камеру. Он произнес спокойным и бархатным, точно летние римские ночи, голосом:

– Думаю, это все. Мне пора заткнуться, пока я не начал нести совсем откровенный бред.

Запись резко прервалась. Йенни перетащила ползунок к началу, и видео заиграло по новой. Она пересматривала его столько раз, что сбилась со счету. Она пересматривала его столько раз, что вскоре уже выучила наизусть каждое предложение, знала, за каким словом следовала пауза или вздох. Закрыв глаза, Йенни слушала вынужденно невозмутимый голос Акселя, и на долю секунды у нее появлялось ощущение, что он был сейчас в ее комнате. Что он сидел за ее письменным столом. Что Аксель так и не решился отнять у нее свою жизнь.

Но то была лишь доля секунды.