– Ты что, прикалываешься? – спросил Луи, нахмурившись. – Вы теперь будете делать вид, что ничего не произошло? Да и вообще, я не верю, что ты вот так вот просто его простила!

Луи и Йенни стояли посреди опустевшего класса.

– Ты не понимаешь, – мягко ответила Йенни. Она крепче прижала к груди тяжелую книгу в красной обложке. – Ему сейчас непросто. Аксель нездоров.

– Знаешь, если человек использует свои проблемы как оправдание, чтобы кого-то изнасиловать, то он просто мудак! Он не заслуживает ни прощения, ни жалости.

– Ты не знаешь Акселя, не понимаешь, с чем он сейчас борется. Ты даже не пытаешься его понять!

– Потому что мне нет никакого дела до этого! – Луи развел руки в стороны. – Все, что для меня важно, – это ты. – Он на мгновение замолк, а затем продолжил горячим полушепотом: – И я не хочу еще хотя бы раз в жизни видеть тебя такой разбитой, какой ты была той ночью. Разве я прошу о многом?

Йенни стыдливо опустила голову.

– Он больше никогда ничего подобного не сделает, – сказала она с искренней уверенностью в голосе, хотя в глубине души сомневалась, что может утверждать нечто подобное с такой непоколебимой твердостью. – Аксель на таблетках.

Луи покачал головой, прикрывая глаза ладонью от раздражающе яркого солнечного света.

– Как знаешь. Я тоже больше не вижу смысла в этом разговоре. Но если… – Луи запнулся. Несколько секунд он обдумывал, что сказать, прежде чем произнес: – А впрочем, ничего. Я надеюсь, ты права насчет всего.

Он улыбнулся и, медленно развернувшись, направился к двери.

– Ты же не будешь теперь дуться на меня?

– Нет, с чего мне дуться? Это, в конце концов, твоя жизнь. И твое сердце, которое ты можешь разбивать, сколько тебе влезет.

Йенни нахмурилась.

– Люди не разбивают сердца самим себе.

Луи остановился в дверях и обернулся. В его взгляде мелькнула досада:

– Нет, но ты можешь доверить сердце тому, кто это обязательно сделает. Не такая уж и большая разница, как по мне.

* * *

Сентябрь выдался для Акселя нелегким. С тех пор как он начал принимать новые лекарства, лучше ему не становилось. Акселю казалось, что лечение было направлено на то, чтобы предотвратить появление маниакального эпизода, но до разрушавшей его депрессии врачу не было особого дела. «Это скоро пройдет. Нужно еще немного подождать», – повторял доктор Неймерт.

Помимо этого, Акселя мучили многочисленные побочные эффекты от таблеток: невыносимая сонливость, растущая тревожность, отсутствие аппетита и частые приступы рвоты (но каким-то образом Аксель прибавил пару килограммов) и поистине мучительная акатизия[65] – изо дня в день его преследовало чувство, будто в костях, в мышцах завелся рой беспокойных насекомых. Иногда это становилось невыносимо настолько, что Аксель мечтал о том, чтобы не ощущать своего тела вовсе.

Бо́льшую часть времени он чувствовал себя ходячим зомби, неспособным испытывать эмоции. И весь мир как будто смыл с себя яркие краски, обернулся размытой монохромной кляксой. Но Акселю хотелось чувствовать, хотелось видеть что-то за пределами всепожирающей серости. Сложно сосчитать, как часто мысли о том, чтобы все бросить, посещали его, но Аксель всегда вспоминал о Йенни, о том, что должен стиснуть зубы и глотать свой таблеточный коктейль ради нее. Он ведь обещал. И перспектива снова перейти в маниакальный эпизод пугала именно из-за нее – Аксель бы не пережил, взгляни Йенни еще хоть раз на него своими распахнутыми от ужаса глазами. Чувство вины уничтожило бы его быстрее, чем любой неотвратимый депрессивный эпизод.

В одну из холодных октябрьских ночей Аксель лежал в своей комнате, прикрыв глаза. Он только что принял свои лекарства, и теперь тошнота свирепо сжимала ему горло. Неожиданно внизу раздался шум – что-то разбилось. За ним последовал невнятный грохот. Аксель резко поднялся с постели, но тут же застыл на месте на несколько секунд – «Латуда»[66] всегда вызывала легкое головокружение, – а затем кинулся вниз по лестнице.

В гостиной он увидел Кристин, полулежавшую на диване. Ее худое землистое лицо освещали яркие, агрессивные блики с экрана телевизора. Стеклянные глаза смотрели в одну точку. Под ногами у Кристин лежали темно-зеленые осколки, торчащие из лужи бордового вина. Тяжелый запах табака больно царапал горло.

– Мам, что случилось? – взволнованно спросил Аксель. – Все хорошо?

Слово «хорошо» приобрело теперь намного более широкое значение в их семье – любое состояние, не граничащее с суицидальным, с некоторых пор тоже звалось «хорошо».

– Ага, – ответила Кристин, глядя куда-то сквозь Акселя. Вот уже третий день Кристин, отпросившись с работы, лежала на диване, отказываясь с него подниматься. Она смотрела бессмысленные тв-шоу, плакала, пыталась заснуть, а затем все повторялось по кругу.

Аксель знал, что чувствует Кристин, понимал ее как никто другой, и поэтому так больно, так невыносимо ему было смотреть на маму и осознавать – он ничего не может исправить.

– Мам, ты не порезалась? Могу я что-то для тебя сделать? Давай я уберу осколки?

Аксель сделал пару шагов в сторону Кристин, но она резко качнула головой:

– Не надо. Убирайся, Аксель. Оставь меня.

– Мам, я только…

– Не мучай меня. Уходи! Я не хочу тебя видеть!

Он больше не сказал ни слова – развернулся и молча вышел, беззвучно закрыв за собой дверь. Мать не могла увидеть его исказившееся от боли лицо. Не знала, как страшно сжалось его слишком уставшее для семнадцатилетнего мальчишки сердце.

Кристин села и, уперев локти в колени, схватилась за голову. Ее лицо обдало невыносимым жаром стыда.

Она понимала, что Аксель не заслуживает ее резких, жестоких слов, не заслуживает того одиночества, на которое Кристин его обрекала. Ни один ребенок не заслуживал подобного. Но Кристин не могла с собой бороться.

Она злилась на Акселя за то, что он заботился о ней, забыв обо всех обидах, за то, что проявлял самую чистую и естественную в мире любовь – любовь ребенка к своей матери. И оттого она не могла терпеть его присутствия – оно напоминало ей о том, какая она была жалкая, о том, что должна была быть сильной ради него. Ведь она по-прежнему мать, и в ее покрывшейся непробиваемым слоем льда груди по-прежнему билось материнское сердце.

Кристин повалилась на бок, спрятала влажное от слез лицо в мягкой подушке и закричала.

* * *

Аксель шагал по мокрой брусчатой дороге, которая таинственно серебрилась в свете луны, отчего казалось, будто под подошвами у него искрятся сотни чешуек сказочного дракона. Аксель плотнее кутался в парку, пытаясь защититься от порывистого ветра. Улицы были безлюдны, и тишина на них царила столь всеохватывающая, что Аксель слышал лишь шорох собственных шагов, шум своего дыхания и мысли, бесконечный поток мыслей, что были мрачнее той морозной октябрьской ночи…

Ноги сами вели его вперед, и вот уже через двадцать минут он стоял под окнами дома Йенни. Конечно, Аксель не стал ставить ее в неловкое положение, врываясь к ней во втором часу ночи. Он поднял голову и вдохнул студеный осенний воздух. Закурил. Из окна комнаты Йенни лился теплый свет зажженных на подоконнике свечей и светодиодных гирлянд. Аксель улыбался, представлял себе, что она уже спит, лежа на краю постели. И в груди у него разлилось светлое, согревающее чувство.

«Я тоже должен бы сейчас спать», – проговорил он про себя, вспоминая слова доктора Неймерта о том, как важно соблюдать режим сна, чтобы избежать ухудшений эпизода.

Но хорошие отношения со здоровым сном у Акселя никак не складывались. Вместо того чтобы лежать в такой поздний час в своей комнате, последние четыре недели он нередко приходил посреди ночи сюда и просто стоял, неотрывно глядя в окно Йенни. Именно по ночам, когда от собственных беспокойных мыслей негде было прятаться, когда из-за кошмаров Аксель просыпался в холодном поту, когда чувствовал себя особенно плохо и одиноко, он хотел находиться как можно ближе к Йенни. Ему необходимо было чувствовать ее рядом. В свои самые страшные ночи Аксель совершал паломничество к ее дому.

К слову, в бога Аксель не верил. Ни разу он не чувствовал его за свои почти восемнадцать лет жизни – ни в горе, ни в счастье, ни в моменты такого беспросветного отчаяния, для описания которого до сих пор не сочли нужным изобрести конкретных слов. Да и вряд ли когда-нибудь изобретут – о страдании люди умеют только молчать.

Но ему хотелось верить в то, что есть в этом мире нечто выше рутинной беготни и дешевых драм, что-то святое без бога. Что-то, к чему стоит стремиться. И совсем недавно эти поиски привели его к поразительно простой мысли. Мысли о том, что «бог» – это искренняя и отдающая любовь и Йенни любить умела. Он знал это, потому что видел, как она умеет любить людей просто так, даже если они этого, по его мнению, не заслуживали, даже когда любить было не за что. Словно единственный моральный долг ее перед самой собой и перед миром заключался в одном только – любить.

Домой он вернулся лишь в половине четвертого. До самого звона будильника молча лежал на спине, уставившись в потолок, и не мог закрыть своих горевших от усталости глаз, потому что на это простое действие у него не осталось ни сил, ни мотивации.

«Только бы дождаться рассвета», – проносилось в его голове, точно строчка из заученного наизусть стихотворения.

Наверное, это одна из самых выдающихся черт, объединяющих человечество, – все мы порою только и делаем, что пытаемся продержаться до рассвета.

* * *

На следующий день занятия у Йенни с Акселем начинались в половине двенадцатого. Альба, как всегда, опаздывала к началу урока, поэтому добрые пятнадцать минут ученики ходили по классу, доедали ланч или просто болтали, потягивая кофе и горячий шоколад из картонных стаканчиков.

Йенни безмолвно поглядывала на Акселя, что сидел рядом и тоже не произносил ни слова. Он выглядел уставшим, сонным. Уголки его губ были опущены; тусклые, словно выгоревшие лампочки, глаза смотрели прямо, в трясущихся из-за лекарств пальцах перекатывался карандаш. Это был не тот человек, что месяц назад хохотал и шутливо раскланивался после удачной партии в бир-понг, не тот человек, что беззастенчиво целовал ее на древних улочках Рима.

Наконец дверь кабинета резко распахнулась, и внутрь, словно разноцветный смерч, влетела Альба, миниатюрная женщина лет пятидесяти. У Альбы были густые черные волосы, немного раскосые глаза и удивительный талант сочетать несочетаемые цвета в одном наряде.

Отдышавшись, она произнесла тонким, почти детским голосом на ломаном шведском:

– Извините, ребят, что опоздала. Я возила сегодня свою собаку к ветеринару. Это был просто дурдом! Кексик совсем голову потерял от страха перед уколами!

Альба с грохотом швырнула на стол кипу каких-то папок и толстенный учебник, а затем развернулась к интерактивной доске, чтобы войти в свой рабочий аккаунт.

Вдруг Аксель сел прямо, напрягся всем телом, сжимая ладони в кулаки. Дыхание участилось и стало глубже. Йенни обеспокоенно глянула на него, дотронулась осторожно ладонью до его плеча. Она чувствовала, как он дрожит. Аксель тут же вскочил с места, бросился прочь из класса, не обронив ни звука.

– Аксель! – воскликнула Альба, повернувшись к двери. – Ребят, что произошло?

– Можно я выйду с ним? Ему нехорошо. Я могу помочь, – сказала Йенни, поднимаясь из-за стола.

– Может, мне тоже стоит выйти? – спросила Альба участливо. Йенни быстро покачала головой. – Хорошо, иди, конечно. Только отведи его к медсестре. Сразу же.

И Йенни выбежала в коридор, выискивая Акселя взглядом.

Он сидел на полу в пустом холле, в нескольких метрах от двери в класс. Аксель держался за голову, вдыхая настолько часто и глубоко, что воздух не успевал насыщать его легкие. Он вцепился в волосы, глядел с ужасом на стену перед собой. По щекам его извивались дорожки слез, болезненные хрипы и стоны рвались из груди. Йенни подбежала к Акселю и присела рядом.

– Аксель! – позвала она испуганно, попыталась его обнять, но Аксель резко оттолкнул ее, словно защищаясь от ее прикосновений.

Он не мог ясно соображать, не осознавал реальность вокруг себя. Его охватила паника. Акселю казалось, что он умирает, что задыхается. И в те минуты, в те бесконечно долгие и мучительные минуты страх был самым реальным чувством на свете.

– Я не хочу… мне страшно, – просипел он, всхлипывая. – Я не хочу умирать! Я не…

Йенни выпрямилась и села напротив Акселя.

– Аксель, ты не умираешь, слышишь? Ты слышишь меня?! Можно… можно мне тебя коснуться? Я только коснусь тебя. Только коснусь… Все будет хорошо.

Он кивнул, и Йенни провела пальцем по щеке Акселя, спускаясь к губам.

– Я рядом… Я рядом, я с тобой. И ничего, слышишь, ничего не сможет тебе навредить, когда я рядом. Ничто не причинит тебе боль. Ты чувствуешь? Чувствуешь меня?

Взгляд Акселя как будто бы стал немного проясняться, его ладони легли поверх рук Йенни. Но он по-прежнему содрогался от крупной мучительной дрожи. В его глазах до сих пор бушевало яростное пламя страха.

– Я не могу дышать! Я… Я задыхаюсь, – прошептал Аксель быстро, судорожно пытаясь хватать воздух ртом. Еще одна слеза скатилась к трясущемуся подбородку.

– Ты можешь дышать, раз ты говоришь со мной сейчас. Давай попробуем дышать вместе? Я буду считать, и мы будем медленно вдыхать и выдыхать? Хорошо? – Аксель растерянно кивнул, в панике сжимая ее пальцы. Звенящим, срывающимся голосом Йенни начала считать: – Раз… два…

Она медленно вдыхала полной грудью, и Аксель повторял следом. Затем они медленно выдыхали. С каждым таким вздохом стальные обручи страха потихоньку разжимались, паника сходила на нет. Теперь у Акселя как будто было за что цепляться, чтобы вновь не выскользнуть из реальности в безжалостный мир своего безумия.

Когда Аксель немного успокоился, на него обрушилось одно-единственное чувство – чувство полного изнеможения. Йенни подалась вперед и обняла Акселя так крепко, как только могла. Она уткнулась лицом в его влажную бронзовую шею, выдохнула облегченно, закрыв глаза.

– Спасибо, – прошептал Аксель, зарываясь носом в ее рассыпавшиеся по плечам волосы. Он уже и не помнил, когда обнимал ее по-настоящему в последний раз.

– За такие вещи не благодарят.

Еще три минуты они сидели обнявшись в пустынном холле, на холодном полу.

– Твоя мама же на машине? – спросила наконец Йенни, отстраняясь от Акселя. – Давай позвоним ей, чтобы забрала тебя? В таком состоянии ты не можешь сидеть тут до шести.

– Нет, только не маме! – ответил Аксель, протестующе качая головой. – Я не хочу, чтобы она знала…

– Ладно, тогда я позвоню своей маме. Она отвезет нас ко мне домой.

Йенни достала телефон из кармана, но Аксель выхватил его из ее слабых робеющих рук.

– Не надо никому звонить, – отчеканил он, делая внушительные паузы между словами. – Я справлюсь сам.

– Аксель, зачем ты все усложняешь? Моя мама будет здесь через минут сорок. Это важно, она поймет…

– Я не хочу, чтобы Исабель мчалась сюда из Мальмё, чтобы довести меня до дома, который находится в восьми минутах езды на велосипеде.

– Ладно, – сдалась Йенни. – Тогда вместе едем ко мне на велосипедах. И возражения не принимаются.

* * *

– Ты голоден? – спросила Йенни, захлопывая входную дверь. – У нас осталось немного «Летающего Якоба»[67].

– Нет, спасибо.

Аксель разулся и вышел из прихожей, молча ожидая указаний от Йенни.

– Идем в мою комнату. Тебе нужно прилечь и отоспаться.

– Это все не обязательно. Я могу и тут посидеть, – отозвался Аксель, указывая подбородком на дверь, что вела в гостиную.

– Не глупи, идем. Ты бы видел, каким измученным ты сейчас выглядишь, – сказала Йенни. Она бережно заключила пальцы Акселя – трясущиеся, уже давно не тронутые пятнами от графита – в свои ладони и повела его за собой вверх по лестнице.

Когда они вошли в комнату Йенни, Аксель неторопливо прошел к застланной нежно-голубым одеялом постели, сел бесшумно. С фотографий, развешанных под низеньким потолком, на него смотрел он же сам – только жизнерадостным взглядом, с широкой улыбкой на губах. Как будто бы это был другой человек – хороший знакомый, не более. В груди у Акселя неожиданно кольнуло.

– Как ты себя чувствуешь? – тихо спросила Йенни, встав напротив Акселя. Ее пальцы нежно скользили по его острым скулам и крепкой шее, зарывались в мягкие волосы.

Аксель поднял на Йенни глаза и осторожно обвил руками ее талию. Он смотрел на нее с благоговением, с почти что болезненным обожанием.

– Хорошо. Намного лучше, – таким же полушепотом ответил Аксель. Он аккуратно прижал Йенни ближе к себе, прислонившись лбом к ее ключице. Ему нравилось чувствовать легкие, точно морская пена, руки Йенни в своих волосах, ощущать тепло ее кожи на своих губах. Иногда ему хотелось запечатать в тайниках памяти эти невесомые прикосновения, вызывающие дрожь объятия, чтобы в любой миг их можно было достать оттуда, пережить снова.

– Я очень рада слышать это, – сказала Йенни, мягко улыбаясь. – Но, думаю, немного вздремнуть лишним не будет. Я рядом.

– Тебе лучше вернуться в школу. Ты не должна из-за меня пропускать занятия. Тебе нужен высоченный средний бал, чтобы поступить в USC[68].

– Даже не мечтай. Я останусь с тобой.

Йенни бережно отняла голову Акселя от груди и коротко поцеловала его в лоб. Когда Аксель проснулся от очередного кошмара, за окном уже был вечер. Комната плескалась в темно-синем сумраке.

В груди у Акселя пульсировала тупая, изнурительная боль, дыхание сбилось. Звуки сирен, рваные всхлипы Робби и крики… чьи-то неразборчивые громоподобные крики еще какое-то время не покидали его головы.

Он так от этого устал.

Йенни до сих пор спала, повернувшись к Акселю лицом. Он провел пораженными тремором пальцами по ее ладони, мирно лежавшей на подушке. Аксель задумался о том, что сегодня был первый раз за последний месяц, когда он обнял Йенни, когда позволил себе прикасаться к ней и не испытывать при этом чувства вины. Почти не испытывать. Несмотря на то что Йенни простила его, Аксель заметил: когда он дотрагивался до нее или пытался обнять, Йенни непроизвольно вздрагивала, отстранялась едва заметно, словно ей было неприятно или страшно. Она надеялась, Аксель не заметит непривычной реакции на свои прикосновения. Ей казалось, это непременно разобьет ему сердце. Но Аксель заметил, еще в день, когда рассказал о своем диагнозе. И потому он старался как можно реже прикасаться к ней, хотя порою это было единственное, чего он желал. Вся любовь его и нежность заключались теперь в том мучительном неприкосновении.

Аксель к тому же так и не смог простить себе того, что сделал. Он сомневался, что когда-нибудь сумеет оставить это в прошлом, что когда-то еще позволит себе хотя бы думать о близости с Йенни. Она окончательно стала для него чем-то святым, неприкосновенным.

Йенни проснулась десятью минутами позже. Она неспешно разлепила веки, уголки ее губ приподнялись в улыбке. Аксель смотрел на нее, и в ту секунду его захватила нежность столь невыносимая, что отзвуки ее острой болью рассыпались по всему телу.

– Давно ты проснулся? – спросила Йенни и щелкнула включатель от лампы на прикроватной тумбе.

– Нет, недавно. Ты можешь не вставать пока? Давай еще немного полежим?

Йенни кивнула, придвинулась чуть ближе. Лицо ее по-прежнему освещала сонная улыбка.

– Что я буду делать в следующем году, когда ты укатишь в Штаты? – спросил Аксель, скорее адресуя вопрос себе, чем ей. Он аккуратно взял ладонь Йенни, выставил перед своими глазами, рассматривая ее в лимонно-желтом свете лампы, точно диковинную драгоценность. – Ты представляешь, какая потрясающая жизнь у тебя начнется? Будешь учиться в лучшей в мире киношколе, в самом центре Лос-Анджелеса. И тебя будут окружать интересные и креативные люди, такие же увлеченные кино, как и ты сама.

– Еще далеко не факт, что я туда поступлю и получу грант, – ответила Йенни. – Да и вообще, мне необязательно нужно ехать в Калифорнию. Я могу и в Стокгольме найти факультет кино, или в Осло, или в Нидерландах… Тогда я смогу минимум раза два в месяц ездить к тебе, сюда.

– Нет, Йенни, это… это не то, что я хотел сказать, – спохватился Аксель. Он прижал ее ладонь к груди, и взглянул ей в глаза. – Ты не можешь отказаться. Я никогда не прощу себе, если ты предашь свою мечту ради меня. Я не смогу смотреть тебе в глаза, когда ты осознаешь, что натворила. – Он вздохнул. На лице его, словно кровь из открывшейся раны, проступила тоска. – Ты ведь понимаешь… Я ничего не могу тебе дать.

– Не говори так! Ты же знаешь, что это неправда! – возмущенно воскликнула Йенни. – Но почему ты не хочешь поступать в университет в следующем году? Мы бы могли поехать учиться вместе.

– Моя мама… Я не смогу ее оставить. В следующем году, думаю, устроюсь куда-нибудь на работу на полный день. А потом, когда буду уверен, что все наладилось, поступлю в Мальмё. Мне некуда торопиться, в отличие от тебя. У меня нет ни твоего таланта, ни твоих амбиций.

Йенни поджала губы, потупила взор.

– Во-первых, ты талантлив. А во-вторых… Я буду очень по тебе скучать, – сказала она, прижалась всем телом к Акселю, пряча лицо у него на плече. – Но до этого столько времени еще. Давай не будем говорить об этом сейчас? Я не хочу даже думать о том, что мне придется оставить здесь все, что я так сильно люблю.

– Я тоже буду по тебе скучать. – Он попытался улыбнуться, но на улыбку это едва было похоже. – Раз ты не хочешь эту тему поднимать, то, конечно, мы не будем.

Однако Аксель не мог так просто перестать думать об отъезде Йенни – еще один бесценный подарок депрессии. Она как будто только и ждала появления подобной мысли в его голове, чтобы потом мгновенно захлопнуть дверцу хитрой ловушки. И мысль эта теперь, точно загнанная в клетку дикая птица, билась о прутья, разрывала горло в безумных криках.

Аксель представлял себе, какой интересной и захватывающей станет жизнь Йенни в следующем году. И его посещали сомнения, что в этой «новой» жизни останется местечко для него. Аксель был уверен, что она встретит много талантливых и умных людей, которым сам он и в подметки не годится. Возможно, среди них окажется какой-нибудь калифорнийский красавец-серфер, также страстно любящий кино, как и Йенни. Ей никогда не будет скучно с ним – они смогут гулять по Венис-бич, наслаждаясь розовато-лиловыми закатами, разговаривать о фильмах и об искусстве днями напролет. Он научит ее кататься на доске, а в перерывах между попытками покорить океан они будут обсуждать Метерлинка или пьесы итальянского Ренессанса. А еще он-то уж точно будет здоров. Этот парень будет нормальным.

Акселю казалось, будто бы он уже наполовину потерял Йенни, будто все, что ему теперь оставалось – смиренно ждать конца, делая вид, будто он совсем не боится наступления завтрашнего дня.