Через пять дней после приезда Луи начался учебный год. Выпускники были полны энтузиазма и сил. Почти все без исключения ставили перед собой одну цель – сделать этот год самым веселым, самым ярким, самым незабываемым. Конечно, вопрос поступления их тоже волновал, но в куда меньшей степени.

В пятницу утром, в один из первых учебных дней, Аксель с Йенни сидели на уроке экономики. Питер – молодой, полный творческой энергии преподаватель, рассказывал о том, что включено в программу в этом году, что знать жизненно необходимо, а с какими темами можно ознакомиться поверхностно. Йенни внимательно слушала преподавателя, перебирала пальцами по клавиатуре. Сидевший рядом Аксель полулежал на парте, опустив голову на согнутую в локте руку. Он молча смотрел на Йенни, щурился немного.

Вдруг она ощутила, как его ладонь – большая и теплая – плавно опустилась ей на колено. Йенни вздрогнула и повернула голову в сторону Акселя.

– Что ты делаешь? – прошептала она. – То, что говорит сейчас Питер, – безумно важно. Ты же слышал.

– Как я могу думать об этой чепухе, когда ты сидишь тут такая… невероятная. Ты знаешь, какая ты сексуальная, когда на чем-то сильно сосредоточена?

Губы Йенни расплылись в насмешливой улыбке, и она покачала головой, коротко закатив глаза. В следующее мгновение ладонь Акселя скользнула вверх вдоль ее колена и уверенно легла на бедро. Йенни ахнула, опустив взгляд на парту, и стыдливо сжала ноги. Тело ее напряглось, точно натянутая струна.

– Прекрати, это несмешно, – проговорила она серьезно, глядя теперь в глаза Акселю.

– Я ничего не могу с собой поделать, – низким, едва слышным шепотом произнес тот. Он пожал плечами, выпрямившись. – К тому же сидеть здесь полтора часа у меня просто нет сил.

– Но и выбора у тебя тоже нет, – назидательно сказала Йенни.

Она вновь стала печатать что-то, бегая глазами от монитора к интерактивной доске и обратно.

– Ты пойдешь сегодня отмечать начало учебного года с классом? – поинтересовался Аксель.

Йенни наклонилась над тетрадью, которая частично лежала под ноутбуком, чиркнула в ней пару слов, а затем перевела взгляд на Акселя:

– Не знаю, вряд ли.

– Ты не можешь вечно отказываться. В этот раз ты точно должна… – Аксель замолк, дожидаясь, когда Питер перестанет смотреть в их с Йенни сторону. Перейдя на почти беззвучный шепот, он добавил: – Ты должна пойти. Нужно начинать новый учебный год правильно.

– Может, пойду. А когда?

– Ты вообще классный чат не проверяешь, да? – усмехнулся Аксель. – В восемь собираемся у Оскара на pre-drinks[59]. А потом, часов в двенадцать, пойдем в город. И да, ты точно идешь. Я не позволю тебе скучать дома всю ночь.

– Я только на pre-drinks, наверное, останусь. Я не очень хорошо чувствую себя сегодня.

– Ну это уже что-то! – Помолчав с минуту, Аксель произнес: – Так, у меня нет больше сил терпеть эту скукотень. Я валю.

Йенни не успела возразить, так как он незамедлительно поднялся из-за парты и направился к выходу.

– Аксель, я дам вам небольшой перерыв минут через пятнадцать. Может, досидишь? Это важная информация, – сказал Питер, повернувшись в сторону Акселя.

Тот лишь покачал головой и проговорил с доброй насмешкой:

– Кстати, я забыл сказать: зачетные штанцы, Питер. Зеленый – это явно твой цвет.

Питер вскинул брови в деланом удивлении:

– Не знаю, какое отношение это имеет к перерыву, но спасибо. Рад, что ты оценил, – ехидно улыбнулся он. – Я специально надел их сегодня. Подумал, основы макроэкономики лучше осядут у вас в головах, если подключить к ассоциативному ряду эти нелепые леприконские штаны.

– Серьезно?! – удивился кто-то из класса.

– Извини, но это такая скука, что даже чудо-штанцы не помогут, – сказал Аксель, открывая перед собой дверь. – До понедельника!

– Аксель, очень смеш… Это он серьезно? – Питер спрыгнул с парты, подтянув брюки, и в недоумении развернулся лицом к классу.

– Эм, Питер, у него назначен прием у… стоматолога через полчаса, – протянула Йенни, нервно вертя на запястье фенечки. – Аксель должен был написать тебе имэйл. Он думает, ты в курсе.

– Оу, спасибо, Йенни. Я проверю после урока почту.

– Да не за что, – улыбнулась она.

Когда Питер вернулся к разъяснению азов экономики, Йенни взяла в руки телефон и быстро напечатала сообщение.

Jenny Andersson: Мне только что пришлось соврать (!!!) Питеру, что у тебя прием у стоматолога. Кажется, он поверил. Напиши ему имейл, скажи, что писал еще вчера, но письмо почему-то не дошло.

Ответ высветился на экране спустя минуту.

Axel Eckland: Да ладно, что мне будет за этот прогул? Он только сможет имейл гневный маме накатать, а ей вообще никакого дела нет до моей учебы.

Но спасибо все равно за то, что отмазала. Люблю ≤3

Jenny Andersson: Ради бога, не надо портить с ним отношения в этом году

Это глупо, ты у него любимчик.

Не за что:)

Йенни тяжело вздохнула, качая головой, и отложила телефон в сторону.

* * *

Хотя Оскар пригласил всех к восьми, самые ранние гости начали прибывать только в девять. Кто-то приходил с друзьями, кто-то с возлюбленными, кто-то с братьями или сестрами, из-за чего к одиннадцати часам в квартире Тальберга набралось не меньше сорока человек. Помимо двух ящиков пива, специально купленных Оскаром для вечеринки, запасы алкоголя стремительно пополнялись и другими напитками самой разной крепости – их приносили с собой гости. Весь вечер играла ненавязчивая музыка, пока ребята разговаривали, танцевали, знакомились и играли в «Карты против человечества»[60] или бир-понг[61].

Йенни сидела на оранжевом плюшевом диване, с улыбкой наблюдала за тем, как Аксель с Роми играют в бир-понг против Ауры и Вигго – студента из университета Мальмё и хорошего приятеля Оскара. Йорген, вызвавшийся стать арбитром, стоял у середины стола, внимательно следил за каждым движением игроков. В комнате повис веселый шум – двадцать человек собрались по разные стороны от играющих, чтобы поддержать команду, за которую болеют.

Аксель наслаждался игрой больше, чем кто-либо из присутствующих. Он источал безграничную уверенность, когда раз за разом поражал стаканы соперников с такой грациозной легкостью, словно всю жизнь только этим занимался. Однако Аура, которой несвойственно было проигрывать, едва ли уступала ему в меткости. Но после четвертого стакана пива техника стала подводить и ее. Аура дважды попала мимо цели, предоставив таким образом Акселю возможность сделать последний бросок, определивший исход игры. Он медленно завел руку назад, словно намеренно издеваясь над соперниками, и совершенно естественным, непринужденным движением закинул мячик в последний красный стакан.

– Выкусите! – воскликнула звонко Роми, сдавила Акселя в радостных объятиях. Тот рассмеялся, обнимая ее в ответ.

Вигго опрокинул в себя стакан пива, пригрозив, что еще возьмет реванш. После все наблюдавшие за игрой стали кричать, хлопать в ладоши, в шутку скандируя имя Акселя. Он театрально раскинул руки в стороны и стал низко кланяться. Йенни видела, что Аксель был очень доволен собой. На его блестящем от пота лице светилась улыбка, сквозь загар на щеках проступил легкий румянец, и глаза искрились в оранжевом полумраке таинственно, ослепительно.

Сопровождаемый десятками взглядов, Аксель направился в сторону Йенни. Плюхнувшись на диван, он прижал ее к себе.

– Ты чего сидишь одна? – спросил Аксель и провел носом вдоль ее щеки. Йенни рассмеялась – звонко и чисто, словно вдалеке зазвенел серебряный колокольчик.

– Наблюдала за тем, как ты играешь. Не знала, что ты такой искусный игрок в бир-понг.

– Да я как минимум непризнанный чемпион Истада!

Аксель закрыл глаза, принялся осыпать короткими поцелуями щеку Йенни, а затем ее нежную обнаженную шею. Йенни зажмурилась, и нос ее смешно сморщился, когда она стала шутливо уворачиваться от ласк Акселя.

– Ты не надумала, кстати, в клуб пойти? – спросил он. Его пальцы легонько скользили вниз-вверх по руке Йенни. – Если да, то минут через сорок выходим.

– Нет, если честно, я чувствую себя ужасно уставшей. Наверное, я сейчас пойду домой.

Йенни поднялась на ноги, поправила задравшуюся юбку и улыбнулась Акселю, который встал следом.

– Я провожу тебя.

– Да нет, что ты! – Она опустила взгляд на его правую ладонь, коснулась ласково загорелых пальцев. – Я совершенно спокойно дойду до дома сама. Веселись.

– Это даже не обсуждается, – отрезал Аксель и чмокнул Йенни в кончик носа.

Аксель крепче взял ее за руку, повел к входной двери, лавируя между разбившимися на группы ребятами. По пути он предупредил Оскара, что придет, скорее всего, сразу в клуб, так что его можно не ждать. Друг ухмыльнулся, проведя большим пальцем по нижней губе, и кивнул. Когда ребята вышли на улицу, они с удивлением заметили, какая, оказывается, невыносимо-зыбкая духота царила в квартире.

Йенни с Акселем молча пошли вдоль тротуара.

– Йенни, ты почему хромаешь? – спросил вдруг Аксель.

– Это все новые кеды, – пожала плечами Йенни. – Ерунда. До дома дотерплю.

– Ничего не ерунда. Я же вижу, ты еле ходишь!

Аксель опустился на корточки, едва удерживая равновесие из-за выпитого недавно пива, и стал расшнуровывать новенькие белоснежные кеды.

– Что ты делаешь? – спохватилась Йенни, чтобы не упасть, опираясь ладонями о плечи Акселя.

– Снимаю твои кеды, – невозмутимо ответил он. Аксель освободил обе ее ступни от обуви и, поднявшись на ноги, вручил кеды Йенни. – Теперь ты можешь аккуратно залезть мне на спину. Я понесу тебя домой.

– Нет-нет! Ни за что! Ты слишком пьян. Да и я далеко не сорок килограммов вешу.

– Плевать! Забирайся.

Йенни покачала головой, отступила на шаг. Аксель вздохнул и, секундой позже подхватив ее, быстро зашагал по брусчатой дорожке. Йенни расхохоталась и обняла его за шею.

Остаток пути Аксель нес ее на спине – так ему было удобнее. Йенни прижалась щекой к его плечу, прислушивалась к отдаленным звукам трущихся об асфальт шин, к рокоту моря, к спокойному дыханию Акселя. У нее нестерпимо болела голова, и казалось, что ноги и руки налились свинцом. Все, чего она хотела в ту минуту, – поскорее оказаться в своей теплой постели и забыться сном.

Так как Исабель улетела организовывать свадьбу в Валенсии, а Марк пятничную ночь проводил с друзьями, дом Андерссонов стоял пустой и тихий. Йенни предложила Акселю войти, если он хочет, но едва перешагнув порог, кинула кеды на пол и поплелась в свою комнату. Аксель поднялся следом.

Йенни включила свет в спальне. Подойдя к туалетному столику, распустила волосы. Ее пальцы медленно расстегивали пуговицы на рубашке. Аксель изучал Йенни внимательным взглядом, привалившись плечом к стене.

– Мне кажется, тебе нужно поторопиться, если не хочешь потерять ребят.

– Уже прогоняешь меня? – рассмеялся Аксель, подойдя к Йенни со спины. Он припал губами к ее шее, к чувствительной коже за ухом. Руки его переместились с плеч к талии, а затем остановились на животе.

– Нет, конечно, но ты точно опоздаешь, если будешь и дальше так дурачиться! – сказала Йенни с улыбкой, содрогаясь от его поцелуев, от чувственных прикосновений.

– Мне плевать, – выдохнул Аксель ей в шею.

Он развернул Йенни к себе лицом и впился поцелуем в полуоткрытые от удивления губы. Его ладони опустились к ее бедрам.

– Ну все, хватит, – попросила Йенни, уперевшись руками Акселю в грудь. – Я не очень хорошо чувствую себя. Я безумно устала.

Но Аксель как будто бы не слышал – сел на постель, одним движением притянул Йенни к себе. Аксель снова целовал ее лицо, ключицы, губы, шею.

– Я хочу тебя, – прошептал он, вдыхая яблочный запах ее волос.

– Не сегодня. Я правда плохо себя чувствую. Кажется, я умудрилась заболеть… В такую-то погоду! – усмехнулась Йенни, ладонь ее нежно скользнула по скуле Акселя. Сонные, но светящиеся детским доверием глаза выражали безграничную усталость.

Мгновением позже Йенни лежала на спине, придавленная к постели весом Акселя. Чувство, смутно напоминавшее панику, птицей забилось в груди. В самом отдаленном уголке сознания мелькнула мысль о том, что она была совершенно беспомощна теперь.

– Хей, я серьезно. Прекрати, пожалуйста.

Аксель мотнул головой небрежно, слегка приподнимаясь, чтобы расстегнуть пуговицы на юбке. Выходило у него на удивление быстро. Крохотные металлические луны будто сами расступались перед его пальцами.

– Аксель, отпусти! Я не хочу! – Йенни дернулась, попыталась оттолкнуть Акселя ладонями. Но он одной рукой прижал ее тонкие запястья к металлическим прутьям, украшающим спинку кровати, другой продолжил снимать одежду.

Аксель пропускал все слова, все просьбы мимо ушей. В его грубых и жадных прикосновениях – желание. Глухое. Обезличенное. Немое.

Все происходящее казалось Йенни глупым, бессмысленным кошмаром. Ведь Аксель, которого она знала, ее Аксель, не мог так поступить. Но с каждой прошедшей секундой Йенни все яснее понимала, насколько реально было то, что он собирался сделать.

Когда Аксель расстегнул рубашку Йенни и стал оставлять болезненные засосы на ее шее и груди, она, парализованная от ужаса, взмолилась:

– Перестань! Что ты делаешь?! Аксель, хватит! – громкий, надрывный крик ее звучал беспомощно и жалко, заточенным лезвием вспарывал горло. В уголках глаз собрались, задрожали слезы, но у Йенни не осталось сил плакать.

– Ну брось, – выдохнул Аксель. Его пальцы заскользили по белому обнаженному животу, чтобы теперь стянуть и колготки.

Но Йенни снова попыталась вырваться.

– Пожалуйста, – проговорила Йенни задушенным шепотом. Голос ее стал почти неразличим, как будто доносился из-под толщи воды. – Умоляю тебя, перестань… Не надо… Пожалуйста, Аксель… Мне больно. Мне ужасно больно.

Аксель на мгновение замер, а потом молниеносно отстранился от Йенни, словно ему противно было к ней прикасаться. Медленно поднялся с постели. Он смотрел на нее с полминуты, молчал отрешенно, пока она пыталась запахнуть рубашку неслушающимися руками, сдерживая свои униженные всхлипы, гневные вскрики.

– Да пошла ты, – выплюнул Аксель наконец с холодной, безжалостной злостью. – Если ты считаешь, что ты единственная девушка, с которой я могу трахаться, ты очень ошибаешься. Ты вообще не представляешь, как тебе повезло, что я стал спать с тобой.

И он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Темные квадраты фотографий всколыхнулись. Йенни открыла рот в немом крике, опустошенно смотрела ему вслед. Безжизненные глаза ее – два жалких, мутных осколка – застыли на одной точке.

Холодными трясущимися пальцами она потянулась к телефону, что выпал из заднего кармана юбки, и набрала Луи. Он ответил сразу же:

– Лилу?

– Можно я приду к тебе? Мне не к кому больше идти… Я не хочу оставаться одна.

– Конечно… Хотя погоди, – послышался в трубке хриплый спросонья, взволнованный голос Луи. – Давай я приеду к тебе, потому что у меня все уже спят. Только скажи мне, что случилось?!

– Просто приходи… Пожалуйста.

Луи пришел через час.

– Я тут! Извини, что так долго. Мама услышала, что я собрался уходить, и устроила мне допрос. Пришлось соврать, что ты заболела и попросила меня приехать, так как родителей дома нет, – быстро проговорил он, разуваясь в прихожей. – Кстати, а почему входная дверь открыта?

Голоса Йенни не подала. Луи в растерянности зашагал вдоль коридора, который расстилался лентой между всеми комнатами первого этажа, но, уловив шорохи в гостиной, направился сразу же туда.

Горящий торшер отбрасывал бледный свет по всей комнате. Йенни сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, обняв себя за колени. На ней был безразмерный вайдовый свитер, под ним – черные капроновые колготки в многочисленных стрелках и затяжках.

– Лилу? – осторожно позвал Луи, словно боялся спугнуть. Йенни перевела на него взгляд, встряхнула головой, будто очнувшись ото сна. Она поднялась на ноги, опираясь на диван, и сделала несколько шагов навстречу другу.

Луи пересек разделявшее их расстояние, заботливо прижал к себе Йенни.

– Боже, да ты вся горишь! – воскликнул он, прислонив подбородок ко лбу подруги. – Ты что, реально заболела? Меряла температуру?

Йенни покачала головой, крепче вцепившись пальцами в толстовку Луи. У Йенни было такое чувство, что, если он отойдет от нее, отпустит, она не сможет больше стоять на ногах – рухнет наземь, как сбитый самолет.

– А лекарства принимала какие-нибудь? – Ответом вновь послужило слабое безразличное покачивание головы. Луи в замешательстве отстранился от Йенни, чтобы рассмотреть ее лицо, и спросил негромким участливым голосом: – Хей, что случилось?

Как только Йенни подняла на него глаза, Луи застыл, содрогнулся. Он никогда прежде не видел такой пустоты в ее взгляде. В ее вечно светлом, веселом взгляде.

– Просто побудь рядом, пожалуйста, – попросила Йенни. Она глядела на него так, как глядят на родителей дети, умоляя не оставлять их ночью на растерзание подкроватному монстру. – Не спрашивай ни о чем, не сейчас. Прошу тебя.

– Хорошо, как скажешь… Но потом ты должна мне все объяснить.

Друзья молча опустились на диван. Луи расправил клетчатый плед и накрыл им ноги Йенни.

Та закрыла глаза. В голове, словно нарезанные кадры из фильма, прокручивались фрагменты всего, что случилось этой ночью в ее комнате. Йенни сковало болезненное душевное онемение. Она прижималась к Луи, думала о том, какими, оказывается, заботливыми и бесконечно бережными были его прикосновения, как отличались они от сегодняшних требовательных, жадных и унизительных прикосновений Акселя. К тому времени на ее запястьях и шее уже проступили синяки.

– Дело в твоих родителях? Или что-то произошло между тобой и Акселем?

Йенни отстранилась от Луи, устремила взор на свои руки, качнув головой.

– Погоди… Что это? – спросил Луи озабоченно, едва касаясь пальцами синяков на шее Йенни. Он слегка оттянул V-образный вырез на свитере, оголяя часть груди, что тоже была покрыта фиолетовыми пятнами и следами укусов. – Этого не было сегодня утром.

– Ничего, – ответила Йенни полушепотом. Она поднесла ладонь к волосам, чтобы спрятать от него засосы. – Ты сам знаешь, что это.

Но своими действиями сделала только хуже – свободный рукав кашемирового свитера скользнул вниз по руке, собрался складками у самого локтевого сгиба. Глаза Луи округлились от вида опухшего грязно-фиолетового запястья Йенни. Он осторожно взял вторую ладонь в свою, поспешно закатал рукав – Йенни зашипела от боли, когда он коснулся синяка, отдернула резко руку. Луи перевел испуганный взгляд на лицо подруги:

– А это ты как объяснишь? Йенни, я требую, чтобы ты сейчас же мне все рассказала! Это Аксель сделал?

– Ты убьешь его, – ответила она тихо, обнимая себя за плечи.

– Я все равно убью его. Но, если ты не соизволишь мне рассказать, что случилось, я убью его, не зная за что именно.

В любой другой ситуации реакция Луи рассмешила бы Йенни, но не сейчас. Ей было так больно, что казалось, будто она никогда больше не сможет улыбаться.

Луи порывисто притянул подругу к себе и, зажмурившись, поцеловал в макушку.

– Скажи, что произошло. Пожалуйста.

Йенни пересказала ему события вечера и под конец добавила:

– Это был не Аксель, не мой Аксель. Он не был даже пьян настолько, чтобы… Мне стало так страшно тогда. Ты не можешь даже представить.

Она остановилась, выдохнула.

– Я никогда даже подумать не могла, что он способен сделать мне больно. Ты же знаешь его, он всегда обо мне заботится.

Понимаешь, еще пару часов назад я доверяла ему настолько, что не задумываясь доверила бы ему свою жизнь, а спустя секунду я плакала от ужаса… думала, что он… он меня… – Она покачала головой, закрыла руками лицо.

– Йенни, – хрустким, точно первый снег, голосом выдавил Луи. – Он… сделал это?

– Нет, конечно, нет. Он резко встал и ушел, сказав, что может переспать и с кем-то другим. Разумеется, я – не единственный вариант.

– Вот же подонок, – процедил Луи, а затем добавил тихим и мягким шепотом: – Лилу, мне так жаль…

Он сжал в ладонях опухшее от рыданий лицо Йенни, поцеловал ее в лоб. В его глубоких агатовых глазах сверкнули слезы.

– Йенни, ты должна пойти в полицию завтра же, предкам рассказать. Ему это не должно сойти с рук.

Йенни нахмурилась, качнула слабо головой:

– Давай не будем говорить об этом сейчас. Я… я так устала.

– Но…

– Пожалуйста. Не сегодня.

Той ночью Луи остался с Йенни. Обнявшись, они спали в ее кровати. Точнее, никто из них так и не смог сомкнуть глаз, поэтому друзья просто молча лежали до рассвета. Это щемящее молчание было громче любых истерик, любых криков.

Уткнувшись носом в макушку Йенни, Луи думал о том, что настолько слабой он видел ее только единожды – в день, когда она узнала, что никогда больше не сможет танцевать.

* * *

В понедельник, после второго урока, Йенни с Луи сидели в кафетерии. За выходные ей стало хуже: теперь у нее болело горло, был заложен нос, и время от времени она сильно кашляла. В то утро Аксель не показался ни на одном из уроков. И Йенни впервые в жизни не могла решить, хочет она его видеть или нет.

Пока Луи рассказывал ей о том, какими изматывающими были четыре часа химии, Йенни лежала на столе, опустив голову на руки. Ей казалось, что сотни молоточков стучат у нее в висках, а голос друга доносился до нее как будто бы издалека.

Вдруг Луи резко замолчал, сжал ладони в кулаки. В дверях кафетерия показался Аксель. Его немытые волосы были собраны в полураспавшийся хвост на затылке, наспех натянутая оранжевая толстовка – измята. Он казался изнуренным, озирался вокруг как будто бы потерянно, но все же пытался сохранить невозмутимое выражение лица.

Аксель стремительно приближался к столику, за которым сидели Луи и Йенни.

– Йенни, мы можем поговорить? – спросил он, с мольбой во взгляде наблюдая за тем, как она устало поднимает голову со стола. – Пожалуйста.

– Нет, не можете, – ответил за подругу Луи. Он выглядел так, будто собирается накинуться на Акселя с кулаками сию же минуту.

Йенни молча посмотрела на Акселя и тут же снова опустила глаза на стол. Пальцы сцепленных в замок ладоней побелели. От ее взгляда – растерянного, испуганного, тоскливого – Акселю захотелось умереть на месте. Только бы не знать, не видеть, что она может так на него смотреть. Чем дольше Аксель стоял на том месте, тем сильнее убеждался в том, что и впрямь натворил что-то ужасное. Вот только вспомнить он почти ничего не мог.

– Йенни, пожалуйста, – проговорил Аксель, игнорируя Луи.

Бернар поднялся из-за стола и вышел вперед, загораживая подругу. Сидевшие за единственными тремя занятыми столиками ученики стали оборачиваться.

– Чтобы ты еще раз попытался ее изнасиловать? – спросил Луи так тихо, чтобы никто, кроме Акселя, не смог его услышать, и толкнул его в грудь. – Поговорите в полицейском участке. А сейчас проваливай. И не приближайся к ней даже на расстояние пушечного выстрела, понял?

«Изнасиловать…» – прогремело, взорвалось у Акселя в мыслях, и вдруг все яркие бессвязные обрывки воспоминаний стали собираться в одну картину. Он закрыл лицо ладонями, медленно качая головой из стороны в сторону.

– Дай нам поговорить, – повторил Аксель чуть погодя. – Не лезь в наши отношения.

– Ну ты напросился, – процедил Луи. Прежде чем Аксель успел что-либо сделать, Бернар с силой ударил его по лицу. Тот отшатнулся назад, согнулся пополам, глядя на то, как кровь, брызнувшая из носа, капает на серый пол. Когда Луи подошел, чтобы нанести еще один удар, Аксель выпрямился и заехал кулаком Луи по скуле. Ребята сцепились в драке, и скоро уже оба лежали на земле, избивая друг друга.

Йенни сразу же подскочила с места, предприняла несколько тщетных попыток их разнять.

– Прекратите сейчас же! – вскрикнула она сипло, несмотря на больное горло, и постаралась ухватить Луи за локоть, чтобы оттащить его от Акселя, который уже почти не сопротивлялся. – Вас же из школы за это могу исключить! Хватит!

Из другого конца кафетерия примчался Оскар с несколькими ребятами, и они с усилием разняли дерущихся.

– Вы что, дебилы? – спросил он, поочередно глядя на одноклассников. – Вы же знаете, что с вами будет за драку в школе, если директор…

– Ублюдок! – выкрикнул Луи, прервав Оскара. Его трясло, но он все равно пытался вырываться из рук сдерживающих его гимназистов. – Даже приближаться к ней не смей, урод конченый!

– Эй, смотри за тем, что несешь, придурок! – рявкнул Оскар. – Я не Аксель, я на тебе места живого не оставлю, если еще хоть что-то в его сторону вякнешь.

– Луи, пожалуйста, перестань! Успокойся, все хорошо, – проговорила Йенни нежным и заботливым голосом. – Идем отсюда.

Аксель ничего не говорил. Лишь смотрел на них заплывшим глазом, дыша тяжело и часто. Он наблюдал за тем, как Йенни уходит, повернувшись к нему спиной, и понимал, что потерял ее. Даже когда она обернулась, кротко взглянув на него, в ее глазах было одно лишь горькое сожаление.

* * *

Аксель стоял в ванной, упирался руками в раковину. Его полный отвращения взгляд был устремлен в зеркало. Он глядел на свое до безобразия смазливое, несмотря на кровоподтеки и ссадины, лицо. Пальцы побелели от того, с какой невозможной силой Аксель впивался ими в края раковины. Кровь, струящяся из глубоких порезов, стекала по рукам, разрастаясь по раковине замысловатыми узорами. Аксель крепко сжимал челюсти. Все его тело била крупная мучительная дрожь.

– Ненавижу, – прохрипел он едва слышно своему отражению. Израненный, уставший и безмерно печальный юноша из зеркала смотрел на него с презрением. – Я не хочу быть тобой.

Теперь его подбородок тоже дрожал, лицо исказила гримаса неподдельного страдания, и Аксель сипло прокричал:

– Сдохни! Я тебя ненавижу! Ненавижу!

Дикий надсадный крик ударился о холодные стены, отскочил в пустоту и затих.

Аксель обессиленно рухнул на колени, все еще неспособный сделать и вдоха. Его пальцы по-прежнему держались за раковину. Голова безвольно поникла. В жалкой и ослабленной фигуре его было столько отчаяния, что казалось, будто его придавило к земле невыносимой тяжестью собственных чувств.

Из глаз Акселя прыснули слезы, и ему на мгновение показалось, что вот-вот его сердце не выдержит, что оно сжалится над ним и просто перестанет биться.

Но нет. Он был жив и через тридцать секунд, и через минуту, и через пять.

Его трясущиеся пальцы медленно разжались, оставив после себя медно-красные отпечатки.

* * *

Йенни лежала в постели, укутавшись в одеяло. Она то ненадолго проваливалась в дрему, то вновь просыпалась. Тупая боль пульсировала в висках, лишая Йенни возможности сосредоточиться хоть на одной из десятков мыслей.

Воспоминания – яркие, точно пылающий в Вальпургиеву ночь костер, громкие и невыносимо реалистичные – застилали ей взор, теснили ослабшую грудь, отпечатывались на коже тлеющим липким ужасом.

В дверь постучали. Йенни была уверена, что это мама поднялась ее проведать, поэтому не задумываясь просипела:

– Входи.

Из-за распахнувшейся двери показался Аксель. Он молча встал, сложив руки в замок за спиной.

– Исабель мне открыла, – сказал Аксель, опережая вопрос Йенни. – Я хочу только поговорить с тобой. Обещаю, я не притронусь к тебе больше, если ты не захочешь. Я никогда больше не посмею говорить с тобой. Только выслушай меня один последний раз, пожалуйста.

Йенни села по-турецки и сдержанно кивнула, стараясь скрыть свое смятение. Болезненная бледность Йенни в таком освещении становилась заметнее, глаза ее лихорадочно блестели в полумраке.

Аксель обошел постель и опустился на колени перед Йенни, чтобы видеть ее лицо, чтобы не упустить ни одной эмоции, скользнувшей в ее взгляде.

– Я хочу, чтобы ты понимала, что я не оправдываться пришел. Я знаю, что виноват. – Аксель сделал глубокий вздох, сжав зубы до глухого скрежета. – Но ты… ты должна знать кое-что. Ты заслуживаешь знать это больше, чем кто-либо. Только… скажи сначала, я… сделал это?

Мысль об изнасиловании была так омерзительна, так невыносима, что Аксель не смог выдавить из себя этого слова.

– Ты не помнишь? – изумленно спросила Йенни и нагнулась легонько вперед. Ответом ей послужило растерянное лицо Акселя, в котором читался неподдельный страх перед тем, что она сейчас скажет. Помедлив с секунду, Йенни проговорила: – Нет, до этого не дошло.

Аксель кивнул.

– Так что ты хотел мне сказать? – напомнила Йенни, не отрывая настороженного взгляда от лица Акселя.

– Я должен тебе во всем признаться. Но сначала… мое поведение… оно… Ты ведь замечала, как я странно веду себя иногда? То ни с того ни с сего уезжаю на чужой машине, то счастлив настолько, что со мной невозможно находиться, как это было в Риме, то я не могу подняться с постели оттого, насколько подавлен, то снова тусуюсь каждую ночь… Или звоню тебе в три часа ночи, потому что мне кажется, Робби снова умирает. – Он облизнул сухие губы, подняв на мгновение глаза к потолку. – Так вот… помнишь тот день, когда мы впервые встретились после возвращения с Искьи? В тот день я попросил тебя прийти попозже потому, что Флер все же отвела меня к психиатру. Через полторы недели мне поставили диагноз – биполярное расстройство[62] и ПТСР[63]. И это навсегда, Йенни. Биполярка моя, по крайней мере, точно.

Глаза Йенни широко распахнулись, и она протяжно выдохнула сквозь полуоткрытые губы. Аксель знал этот взгляд – в нем нельзя найти ничего, кроме вины, сожаления, ужаса и пронзительной безнадежной боли. Он неожиданно подумал о том, как хотел бы, чтобы у него нашли рак, а не биполярное расстройство. Как хотел бы, чтобы на него смотрели как на героя, как на борца со смертью, а не как на вечного узника биохимии его дефектного мозга.

Прежде чем Йенни сказала хоть что-то, Аксель продолжил:

– Мне выписали лекарства, я принимал их первые дни, но стали проявляться только побочные эффекты. А потом я прочитал в интернете, что если принимать только антидепрессанты без стабилизаторов, то можно вызвать у себя манию или гипомаманию. И… В общем, так моя депрессия исчезла буквально за день. – Йенни медленно качала головой, сжимала плотно губы. – И чем дольше это продолжалось, тем хуже становилась моя мания. И… в пятницу… это была последняя капля. Я ничего почти не помню из последней недели. Я помню только то, что в четыре утра в субботу очнулся в больнице, меня госпитализировали. Говорят, у меня случился психоз. Но я… я не знал, что я натворил еще, кто вызвал копов. – Аксель впился зубами в нижнюю губу, надавливая пальцами на внутренние уголки глаз. – Потом… потом мне Оскар рассказал, что я собирался на рельсы лечь и убеждал всех, кто был с нами, что переживу, если меня переедет поезд, говорил что-то про связь с Иисусом… Ребята еле меня удержали, когда я хотел спрыгнуть с перрона. Они думали, что я вусмерть обдолбался.

– Аксель, – произнесла Йенни почти беззвучно, так что имя его растворилось в ее нежном и горьком вздохе.

– Если бы я знал, что такое может произойти… я бы никогда не стал скрывать от тебя своего диагноза. Если бы я только знал, что гиперсексуальность[64] может вылиться в такое… я не представляю, как сильно ты испугалась тогда… Мне правда очень стыдно за то, что наврал тебе… Мне за все стыдно.

– Но почему ты не сказал мне ничего?

– Я… боялся. – Аксель проглотил удушающий ком в горле и заглянул с опаской в глаза Йенни. – Боялся, ты будешь видеть во мне то же, что вижу я. Потому что, когда я смотрю в зеркало, я вижу только набор психических расстройств. Мои расстройства определяют, кто я, что я делаю, что чувствую. А ты… ты смотришь на меня так, будто я что-то из себя представляю, будто я хоть что-то значу. Я всего лишь хотел, чтобы ты всегда на меня так смотрела… Мне очень жаль…

– Аксель, – прошептала Йенни, дотронувшись ласково до его щеки, и уселась на колени напротив него. – Ты – это не твои расстройства, они не определяют тебя. Ты замечательный сын, ты прекрасный друг, ты изумительный повар и лучшая в мире большая ложка, – на последних словах Йенни растянула губы в улыбке. – И твои расстройства здесь ни при чем. Это все ты.

– Ты не представляешь, как мне жаль, – выдохнул Аксель. Он хотел дотронуться до ее руки, но вместо этого сжал ладонь в кулак, опустив ее на пол. – Если бы ты все знала изначально… Мне так жаль.

– Все… все нормально. Я прощаю тебя, – прошептала Йенни.

– Йенни, ты же это не серьезно? – возразил Аксель, плечи его сначала напряглись, а затем резко, безвольно поникли. – Я не на ногу тебе наступил… не из-за какой-то мелочи вспылил. Я… я… тебя чуть не изнасиловал, – произнес он медленно, дыша тяжело и громко, будто каждое слово отзывалось в нем болью. Йенни чувствовала, как он дрожит, видела, как исказилось на последнем слове его лицо. Впервые с поездки на Искью она видела в глазах Акселя слезы. – Такие вещи не прощают. По-хорошему, я должен находиться сейчас в участке.

– Я все это понимаю. Но также я понимаю, что это была твоя… эм-м… мания. Я знаю, что ты никогда бы так не поступил. Я знаю, какой ты…

– Откуда? Я даже сам не знаю уже, какой я. Я не знаю, кто я такой и на что способен. Может, дело вовсе и не в мании? – Он говорил тихо, будто силы были на исходе. И голос его ломался едва ли не на каждом слове. Аксель больше не решался поднимать на Йенни взгляд. – Я загуглил, случалось ли такое у других людей с биполяркой… Сначала увидел сотню не относящихся к теме постов о том, что от таких, как я, нужно бежать, что мы всем причиняем боль и рушим жизни. А потом наткнулся наконец на пост о том, что чувак изменил жене в мании и не знает, как ему теперь поступить. И знаешь, что ему ответили в комментариях? Люди сказали: хороший человек, даже когда он в мании, не станет совершать ужасных вещей и… причинять другим боль. Если ты позволяешь себе такое в мании, значит, ты сам по себе просто кусок дерьма. – Он замолк на мгновение, сжав крепко зубы. – Может, ты тоже меня не знаешь? Может, я всего-то навсего ужасный человек. И моя болезнь тут ни при чем. Может, мания просто все это дерьмо поднимает на поверхность?

– Аксель… не говори так. Хватит. Я знаю тебя бо́льшую часть своей жизни. – Йенни коснулась лица Акселя второй ладонью, приподняла коротким и нежным движением опущенную голову, чтобы заглянуть ему в глаза. – И я говорю тебе, что ты не прав. Ты замечательный человек. То, что случилось, связано только с твоей болезнью… Но это лишь крохотная часть тебя. Совсем малюсенькая. Это не весь ты. Не слушай этих идиотов, которые не понимают, что речь идет о живых людях, а не о ходячих наклейках с диагнозами. Ты можешь это исправить… Ты можешь это контролировать. Ты меня слышишь?

Аксель кивнул. Он разомкнул сухие, побелевшие губы, словно хотел что-то сказать, но так и не смог выдавить из себя ни звука – смотрел на Йенни молча, с невыразимой благодарностью во взгляде.

– И мы пройдем этот путь вместе. И все обязательно встанет на свои места. Мы со всем ведь справимся?

Йенни улыбнулась той светлой, трогательной улыбкой, какой Аксель никогда и ни у кого больше не видел, и полная сильного, острого чувства, что совмещало в себе передавшееся ей страдание Акселя и ее безграничную, бездонную нежность к нему, она неуверенно подалась вперед. Йенни попыталась обвить его шею руками, но в ту же секунду вздрогнула, замерла в ужасе. Она как будто снова чувствовала жадные, похотливые прикосновения на своих бедрах, снова ощущала себя загнанной в ловушку, задыхающейся под неподъемным весом чужого тела. Сердце ее забилось гулко, часто, и на мгновение ей показалось, что оно вот-вот напорется на ребра, лопнет, как мыльный пузырь. Паника – шумная, молнеподобная – врезалась в грудь, расползлась по телу болезненным онемением.

Йенни аккуратно выпустила Акселя из объятий, прижалась спиной к кровати. Ее трясло и немного тошнило, но она чувствовала, как начинает успокаиваться. Страх теперь сменился стыдом. Йенни виновато уставилась на ладони Акселя, думая, заметил ли он что-нибудь. Ей было страшно глядеть в его лицо. Но еще страшнее было понимать: она не смогла прикоснуться к нему, как прежде.

Аксель сидел, не смея шевелиться, глядел встревоженно на Йенни, осознавая разрушительность того, что натворил. Ему хотелось обнять ее, успокоить, коснуться губами ее рук, лба, волос. Но он продолжал сидеть бездвижно, вновь и вновь прислушиваясь к не покидающей его голову мысли: «Не смей к ней прикасаться. Ты только сильней ее травмируешь. Ты только и делаешь, что ее травмируешь».

– Йенни, – прошептал он спустя минуту молчания. – Я… я все сделаю, чтобы оставаться стабильным. Я обещаю. Я буду очень стараться.

Йенни оттолкнулась от кровати, протянула руку к ладони Акселя и крепко сжала ее в своей.

– Я знаю. Ты ведь такой сильный. Ты справишься… Мы справимся. Ты не один. И я тоже… я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе никогда больше не было так тяжело и так больно… как сейчас. – Второй рукой она робко, ласково стала гладить Акселя по скуле. С ее трепещущих ресниц сорвалась слеза. – Я так хочу, чтобы ты улыбался…

– Ну же, не плачь, – тихо попросил Аксель. – Ты знаешь, я даже могу найти в биполярке плюсы. Иногда это бывает… забавно. Помнишь, я в восьмом классе сделал себе ту ужасную прическу, как у Торреса в «Ливерпуле»?

Йенни кивнула, склонив задумчиво голову.

– Я вот подумал, а что если это все была просто гипомания?

Йенни шмыгнула носом и рассмеялась сквозь слезы:

– Ты же в курсе, что отсутствие вкуса – это не симптом биполярного расстройства?

Он улыбнулся, глядя в ее мерцающие в полумраке глаза. Аксель испытывал к ней такую невыносимую нежность в те минуты, такую сокрушительную по своей силе любовь. Он слушал ее смех, чувствовал ее ласковые руки на своих волосах, и ничего больше его не пугало, все было пустое, незначительное… все, кроме нее.