Йенни с нетерпением ждала поездки на Искью. Ее воображение рисовало живописные пляжи с мягким золотым песком, прозрачное море, усыпанное подмигивающими бликами солнца. Йенни представляла себе, как они с Акселем будут каждый вечер ходить к Арагонскому замку[56], есть изумительную пасту с морепродуктами в тихих уютных ресторанчиках, как будут любоваться ночью заливом, а с утра и до самого позднего вечера бороздить улицы Искья Порто, тропинки заповедников.

Но реальность растоптала, расплющила эти мечты своими тяжелыми, безжалостными подошвами.

На Искье Аксель превратился в другого человека. Тот жизнерадостный, полный энтузиазма и энергии юноша остался в Риме, растворился в хризолитовых водах Тибра. Хотя подозрительные изменения в его поведении Йенни стала замечать еще за два дня до отъезда на остров.

Аксель теперь спал или делал вид, что спит, по пятнадцать-семнадцать часов в сутки, а когда просыпался, то делал все возможное, чтобы снова уснуть. Он не выходил из номера, почти ничего не ел и практически не разговаривал. Просто лежал в постели, смотря перед собой мутным и пустым взглядом.

Первые пару дней Йенни не трогала его, решив, что ему нужно отдохнуть от сумасшедшего темпа, в котором проходили их дни в Риме. Но такое подавленное состояние Акселя ее сильно волновало – никакие оправдания происходящего не помогали унять, усмирить копившуюся в ней тревогу. Поэтому после раннего завтрака она в одиночестве ходила в парк, который раскинулся рядом с отелем, гуляла там полчаса, а затем возвращалась в номер, чтобы быть рядом, когда Аксель проснется. Почему-то это казалось ей неимоверно важным, несмотря на то, что он упорно игнорировал ее, даже не считал нужным сказать дежурное «доброе утро».

К третьему дню Йенни не знала, как ей реагировать на такое поведение, все еще не понимала, что могло его спровоцировать. Сначала Йенни решила, что дело было в ней. Она долго и упорно пыталась вспомнить, чем могла так задеть Акселя, что он вдруг решил закрыться от нее, но ничего не приходило в голову – за неделю в Риме между ними не вспыхнуло ни единой ссоры.

Тем утром Йенни открыла дверь в номер, вернувшись с завтрака, и радостно воскликнула:

– Аксель, просыпайся! Поднимайся скорее! Сегодня мы можем съездить в «Сады Посейдона»[57]. Помнишь, ты говорил как-то, что хочешь туда? Я обо всем договорилась. – Она уселась на край постели, положила тарелку с сэндвичем для Акселя на прикроватную тумбу. – А еще ты так и не сходил посмотреть на замок. Он такой потрясающий. Даже красивее, чем ты видишь его из окна.

Аксель тяжело перевернулся на правый бок, хмуро посмотрел на Йенни исподлобья. Под тяжелыми веками мрачно пылали лазурные радужки. Йенни вздрогнула от того ледяного, отчужденного взгляда, которым Аксель, точно перочинным ножом, в кровь ковырял ей сердце. Радостная улыбка померкла, бесследно исчезла с бледного лица.

– Я никуда не еду. Если хочешь, езжай одна, – просипел Аксель раздраженно и отвернулся.

Йенни сжала губы в тонкую линию и медленно выдохнула через нос. В горле запершило от слез. Она никак не могла понять, почему Аксель вдруг так охладел к ней, почему смотрел на нее как на занозу.

– Тогда я тоже останусь… Я не хочу никуда ехать без тебя.

– Делай что хочешь, – произнес он в подушку.

Йенни оперлась о спинку кровати, прижала коленки к груди. Мрачное и тяжелое молчание Акселя было для нее пыткой.

– Тогда… поешь хотя бы. Я принесла тебе сэндвич с курицей.

– Не хочу.

– Но ты должен что-то поесть. Ты не ел вот уже двое суток!

– Это не твое дело. Оставь меня в покое. Мне не нужно, чтобы ты сюсюкалась со мной, как с пятилетним.

– Тогда не веди себя как пятилетний. – Йенни потрясла Акселя за плечо, а другой рукой приподняла тарелку, чтобы потом протянуть ему. – Пожалуйста, поешь немного.

Аксель резко дернулся, сбросив ладонь Йенни, но все-таки развернулся к ней лицом. Он с отвращением взглянул на сэндвич. А в следующее мгновение отшвырнул тарелку в сторону, и та с жалостливым звоном ударилась об пол, разлетелась крупными осколками по комнате. Йенни испуганно застыла на месте.

– Господи, да оставь ты меня в покое! Неужели что-то непонятно? – прохрипел Аксель, пронзая Йенни очередным гневным немигающим взглядом. – Просто отстань от меня!

И Аксель снова лег на бок, отвернувшись от Йенни. Глаза его устало закрылись. Йенни уставилась на пол, усеянный десятками осколков. На душе стало как никогда пусто и гадко.

* * *

Всю неделю Йенни сидела в номере, глядя на то, как Аксель спит, либо на то, как он беспокойно ворочается или как неподвижно лежит, свернувшись калачиком, словно у него что-то болит. Йенни бросила пустые попытки развеселить его разговорами, больше не старалась заставить улыбаться, потому что от этого Аксель только сильнее раздражался. Они сидели сутками в душной комнате, в гнетущей тишине.

Покидала номер Йенни только за тем, чтобы поесть и принести что-нибудь для Акселя, потому что он никогда не спускался в ресторан вместе с ней. Но пользы от этого было мало – после каждого приема пищи Аксель мучился от болей в желудке и тошноты. Иногда все заканчивалось тем, что он запирался в ванной комнате, а Йенни – напуганная и встревоженная – сидела за стенкой, слушала, как его рвет. В конце концов она не выдержала: найдя у Акселя в друзьях в «Фейсбуке» Флер, настрочила ей длинное сообщение, в котором расписала все, что творится с ее братом, попросив в конце совета. Перечитав сообщение несколько раз, Йенни почти нажала кнопку «Отправить», но сделать этого так и не решилась. Она знала, что Аксель не простил бы ее, так как не раз уже замечала его нездоровое, настойчивое желание не тревожить свою семью, не становиться для них очередной проблемой. Отложив телефон в сторону, Йенни твердо решила: они справятся сами.

В редкие моменты Акселю и впрямь как будто становилось лучше. Пару раз он даже просил Йенни почитать ему вслух. Тогда она брала с прикроватной тумбы потрепанную книжку бледно-синего, точно полинявшие джинсы, цвета, на которой было выведено золотыми буквами «М. Метерлинк. Пьесы», и Аксель подползал ближе, укладывал голову Йенни на колени. Она нежно гладила его по тусклым спутанным волосам, наслаждаясь редкими минутами, когда могла прикасаться к нему, не опасаясь, что он ее оттолкнет.

Обычно читала она недолго: Аксель либо снова засыпал, либо просил остановиться, потому что у него начинала болеть голова. И Йенни снова сидела в постели, глядя на него – спящего и тревожного.

Когда находиться в душном номере становилось невыносимо, она выходила на балкон и плотно закрывала за собой стеклянную дверь. Это был совершенно другой мир. Вдали лилась серебряная зыбь моря, небо раздувалось над ним, точно необъятный бирюзовый парус, а на нем кружили чайки, с улицы слышались радостные голоса и песни. Задорно смеялись бьющиеся о подножья скал волны. Но Йенни чувствовала себя чужой в этом мире. Она словно застряла на его серой изнанке. Ведь единственный человек, который мог сделать ее счастливой, теперь лежал на кровати, полный ненависти ко всему, что его окружало. «Может, я просто надоела ему? Может, он устал от меня за эти полторы недели, и поэтому ему даже смотреть на меня не хочется? – думала Йенни, сидя в плетеном кресле на балконе. Нос ее был красным и распухшим от слез. – А что, если случилось что-то дома? Хотя… случись что-то дома, он бы по-другому себя вел… Может, он заболел?.. Или все же это я виновата? Господи, ну почему он не может просто ответить, что с ним происходит? Неужели он не понимает, как я за него переживаю?»

Аксель прекрасно понимал. Он смотрел на нее и ненавидел себя за то, что не мог подняться с постели, не мог улыбаться, не мог заставить себя сделать хоть что-то. Ненавидел свое бессильное тело, которое ныло от непонятно откуда взявшейся, но такой сильной, такой реальной боли.

Он ненавидел оцепенение, завладевшее им. Аксель чувствовал себя так, будто его достали из теплой ароматной ванны и выбросили на улицу, на сорокаградусный мороз. И теперь он – нагой, уязвимый – лежал на заметенной снегом дороге, его похолодевшие ноги и руки болели, кожа покрывалась ледяным кружевом, и слезы превращались в хрустальные бусины, замерзнув на щеках. Аксель словно был заперт в клетке всепоглощающего душевного холода и всеподавляющей боли, к которой он привык так скоро, что не звал уже это состояние онемением.

На протяжении этих дней Аксель корил себя за пасмурную тоску в глазах Йенни, за слезы, которые она сдерживала, крепко сжав зубы. Ведь именно он испортил ей отдых. Именно он выплескивал на нее свой беспричинный, неконтролируемый гнев. Именно он не мог банально поговорить с ней. Особенно тяжело ему было смотреть на то, как лицо Йенни озарялось солнечной улыбкой каждый раз, когда ей звонил Луи. Аксель же теперь стал главным источником ее тревог и боли. И за это себя ненавидел.

Он был искренне убежден теперь, что не достоин Йенни. В голове крутилось: «Ты – ничтожество, болван! Посмотри на себя? Зачем ты такой никчемный ей нужен?» Но одна лишь мысль о том, что Йенни все это надоест и она просто уйдет, заставляла Акселя сжиматься в комок от ужаса. Чувство вины терзало его каждый раз, когда Йенни старалась приободрить Акселя, когда надеялась, что в ее силах заставить улыбку вновь появиться на его осунувшемся лице. Но это никогда не срабатывало – ему становилось все хуже. Аксель ощущал себя неполноценным, ущербным из-за того, что безвыходная тоска не давала ему быть счастливым. Поверх этого наваливались мысли о том, сколько денег он потратил на это путешествие, на десятки дорогих, но бесполезных побрякушек, половину которых пришлось оставить в Риме. Аксель стыдился того, что отнял у семьи такую сумму, и стыд этот был таким острым, таким жгучим, что мириться с ним Акселю оказалось не по силам.

Мысли о смерти, о собственной бесполезности копошились в его мозге, точно уродливые жирные черви. Впервые за полтора месяца он думал о суициде. А затем думал о том, что снова думает о суициде. Потом думал о том, что он думает о том, что снова думает о суициде и так далее до бесконечности.

Это пугало. Сводило с ума. Реальность порой ускользала от него, словно шелк, струящийся сквозь пальцы. И Аксель оставался наедине с собой, со своими самыми ужасными кошмарами.

Только во сне Аксель мог сбежать из этого тяжкого плена, ненадолго ослабить сдавившую шею петлю. Он так устал ежедневно бороться со своими мыслями, с собственным телом…

Аксель был сам себе омерзителен.

Он мечтал уснуть и больше не проснуться.

* * *

Это была одна из последних ночей на Искье перед возвращением домой. Дверь на балкон оставалась открытой с раннего утра, занавески едва заметно подрагивали. До слуха Акселя доносился шум волн, напомнивший древнюю, дочеловеческую колыбельную. Только вот по ночам он уснуть не мог, как бы сильно ни желал этого.

Аксель лежал на спине, вперив взор в темный потолок. Он чувствовал тягостную усталость, пульсирующая боль сжимала виски. Его безжалостно медленные мысли были лишь о том, что сегодня ровно год с тех пор, как не стало Робби. Аксель не мог поверить в то, что прожил без него двенадцать месяцев, пятьдесят две недели, триста шестьдесят пять дней. Без его заливистого смеха и улыбок, дурашливых шуток, которые понимали только они вдвоем. Без его мудрых советов и самых серьезных, сокровенных разговоров.

Хоть Аксель видел, как гроб опускают в землю, где-то глубоко в душе он до сих пор надеялся, что в один день снова увидит брата… И отца. Что однажды Робби с Арвидом заявятся на порог дома – смеющиеся и радостные, – и все вдруг встанет на свои места.

Теперь Аксель так ясно, как никогда прежде, понимал – они мертвы. Их больше нет. Необъяснимый огонек надежды потух.

Аксель поднялся с постели и направился к пуфу у туалетного столика. Он тихо сел, оперевшись локтями о деревянную поверхность. Голова безвольно упала на ладони, по щекам потянулись жемчужные нити слез. Аксель плакал беззвучно, плотно сжав челюсти. Его плечи безудержно тряслись.

Вдруг послышался шорох и короткий скрип. Это проснулась Йенни. Она села в кровати, оглянулась сонно по сторонам, пытаясь понять, в номере ли Аксель. Увидев его понурый силуэт, Йенни обеспокоенно спросила:

– Аксель, почему ты не спишь?

Она отбросила одеяло в сторону, опустила босые стопы на лакированные половицы. Аксель торопливыми движениями размазал слезы по лицу, с соленых губ его сорвался вздох.

– Хей, ты в порядке? – Приблизившись к Акселю, Йенни ласково положила руку ему на плечо.

Аксель не мог говорить – горло сковал спазм, поэтому он лишь несколько раз кивнул. Его голова была опущена вниз, взгляд – упрямый и пристыженный – впился в пол.

Йенни свела брови к переносице и, притронувшись кончиками пальцев к колючему небритому подбородку Акселя, развернула его усталое лицо к себе. Тоска черным дымом въелась в его прекрасные глаза, на нижних ресницах подрагивали едва заметные капли, желваки перекатывались от нижней челюсти к острым скулам. Йенни замерла, приоткрыв рот.

Слезы таких людей, как Аксель, всегда оставляют неизгладимое впечатление у всякого, кому довелось их видеть.

– Ты плакал… Ну что же такое происходит? Конечно, ты имеешь полное право ничего мне не говорить, я пойму… Просто… – Йенни вздохнула, потупив взор, – смотреть в его заметенные пеплом боли глаза было выше ее сил. – Я так переживаю за тебя…

– Сегодня будет ровно год со дня смерти Робби, – выдавил Аксель глухо. – Но это ничего. Ничего не случилось. Не переживай. Ложись спать.

Аксель моргнул, и по его щеке скользнула еще одна слеза, оставила после себя поблескивающую в темноте дорожку.

– Ох, Аксель…

Йенни сделала шаг и прижала голову Акселя к груди. Он зажмурился, лицо его исказила гримаса неистовой муки. Аксель сдавил Йенни в объятиях столь сильных и безумных, что у нее заныли ребра и дышать вдруг стало едва возможно. Но она не смела шелохнуться. Аксель держался за Йенни так крепко, словно она единственная в те страшнейшие минуты удерживала его мир от разрушения.

Он дрожал, и дрожь эта передалась и ей. Йенни стояла там с рвущимся на части сердцем и понимала, насколько бессильна. Она думала о том, как мало порою бывает просто любить кого-то. Ведь в моменты, подобные этому, какой сильной бы ни была твоя любовь, ее все равно недостаточно. Ее всегда недостаточно.

Ребята не знали, сколько прошло времени. В той темной душной комнате часы как будто остановились, замерли при виде той беспомощной человеческой уязвимости. Йенни осторожно гладила Акселя по волосам, чувствуя, как слезы жгут ей глаза, как резво бегут к подбородку. Она захлебывалась в его горе.

Вскоре Аксель разжал руки и молча отстранился.

– Я так не хочу, чтобы ты чувствовала нечто похожее, когда я умру, – сказал он. Йенни открыла рот, чтобы что-то ответить, но Аксель продолжил: – Когда это случилось с папой и Робби, я не знал, как реагировать, что мне делать. Столько ответственности вдруг свалилось на меня… Мне было не до скорби. Особенно после смерти Робби. – Он поднял на Йенни глаза. – Но я боюсь, ты будешь знать, что делать. И мне страшно даже об этом думать…

– О какой смерти ты говоришь? – возмутилась Йенни. Она бережно взяла его лицо в свои прохладные ладони. – Тебе всего семнадцать. У тебя впереди долгая и счастливая жизнь. Жизнь, которой ты заслуживаешь.

Аксель мрачно усмехнулся.

– За эту счастливую жизнь нужно бороться. Бороться каждый чертов день. Ты слишком высокого мнения обо мне, если считаешь, что у меня хватит на это сил.

– Конечно, хватит! У нас хватит. Не пойми меня неправильно, я не до такой степени наивная дура, чтобы верить, будто могу заменить тебе все, чего ты лишился. Ты потерял так много… И я… меня никогда не хватит, чтобы восполнить все это. Но это уже что-то, так? – Йенни выдержала паузу, тщательно подбирая слова, прежде чем произнесла: – Главное, что ты не должен справляться со всем в одиночку. Я знаю, что говорила тебе это не раз, но ты, кажется, совсем не хочешь это понимать… Я буду с тобой, когда над твоей головой сгустятся самые-самые страшные сумерки, я буду рядом, когда все наладится. Мы со всем справимся. Ты сам не понимаешь, какой ты на самом деле сильный.

Аксель закрыл глаза и приник лбом к ключице Йенни, сделал глубокий болезненный вдох.

– Мне иногда кажется, что ты для меня и девушка, и лучший друг, и сестра, и… даже мать, – прошептал Аксель. Выдержав долгу паузу, добавил: – Спасибо за это.

* * *

Следующим утром в восемь Йенни беспокойно носилась по номеру, проверяя, все ли они с собой взяли, не забыли ли никаких документов. А в половине десятого ребята выдвинулись в путь: сначала им предстояло приплыть на пароме в Неаполь, оттуда на поезде добраться до Рима, а из Рима, в семь часов вечера, они наконец вылетали в Копенгаген. Аксель почти всю дорогу молчал, отказывался от еды – и от нежных булочек, которыми его пыталась соблазнить по прибытии в порт Йенни, и от ароматной пиццы, купленной в аэропорту. Он выглядел недовольным, уставшим. Под его глазами темнели коричневые синяки; немытые еще с последнего дня в Риме волосы торчали из полураспавшегося хвостика на затылке. Йенни не отводила от Акселя тоскливого взгляда, полного сожаления и тревоги, ибо ей постоянно казалось, что – обессиленный, похудевший – он вот-вот рухнет наземь посреди улицы или вокзала.

Время от времени, пока они сидели в тупом, утомительном ожидании, она ласково целовала его плечи и шею, приговаривая, что осталось совсем немного, что скоро они будут дома. Аксель отвечал на это коротким полустоном-полувозмущением «Поскорее бы» или «Как же все задолбало».

Полуторачасовую дорогу из Копенгагена в Истад он проспал. Йенни смотрела на него, объятого янтарно-красным пламенем заката, и ей казалось, что она никогда в жизни не видела человека, который бы выглядел беззащитнее и тревожнее во сне.

* * *

В половине шестого Йенни закрыла книжный магазин, где каждое лето подрабатывала с середины июля до начала школьных занятий. Напоследок дернув ручку, она пошла вдоль узкой улицы.

Мысли Йенни были лишь о том, что совсем скоро она увидит Акселя. Впервые с тех пор, как они вернулись в Истад. Более того, за последнюю неделю она даже разговаривала с ним лишь единожды.

А все потому, что в день приезда, перед тем как исчезнуть за дверьми своего дома, Аксель сказал Йенни:

– Я сейчас не в состоянии разговаривать, переписываться и вообще общаться. Я никого не хочу видеть. Да ты и сама, наверное, заметила это. Мне нужно побыть в одиночестве. Нужно понять, что со мной творится. Я не хочу больше говорить тебе гадостей, не хочу причинять боль, поэтому… не пиши и не звони мне в ближайшее время, пожалуйста. Я не стану отвечать. Не смогу.

Йенни отнеслась к его просьбе с пониманием. И тем не менее после всего, что ей довелось увидеть на Искье, она не могла не волноваться. Неделю Йенни просыпалась, думая об Акселе, до глубокой ночи ждала от него сообщения или звонка, а после засыпала с тревожными мыслями. Для нее эта неделя слилась в беспрерывный, беспробудный кошмар.

Но в понедельник они наконец созвонились. Аксель даже пригласил Йенни в гости. Только он попросил не приходить раньше пяти, так как Флер отправила его в супермаркет за покупками.

Примерно без пятнадцати шесть Йенни негромко постучала в дверь дома Экландов. Ей долго не открывали, но через две минуты показалась Флер. Она выглядела немного уставшей, однако на лице ее сияла широкая дружелюбная улыбка.

– Йенни, привет! Сто лет тебя не видела, – прощебетала Флер, за руку затащив Йенни в дом. – Как у тебя дела?

– Привет. Все хорошо. А Аксель дома?

– Да, мы буквально только что вернулись домой. Он опять закрылся в своей комнате. – Флер обернулась, посмотрела на проход, ведущий в спальню брата и вздохнула. Затем она снова обратилась к Йенни: – Не буду тогда тебя больше задерживать. Единственное, ты, может, хочешь кофе?

– Нет, спасибо, не нужно.

Йенни благодарно улыбнулась и, разувшись, направилась в комнату Акселя. Тот лежал на животе, обняв руками подушку. Когда Йенни вошла, Аксель поднял на нее глаза, но ничего не сказал. Печальный бездноподобный взгляд его был устремлен как будто бы вовнутрь.

– Привет… Как ты? – спросила Йенни, переминаясь с ноги на ногу.

В нос ей ударил запах табака, повисший в затхлом воздухе, хотя окно и было открыто настежь. Видимо, Аксель решил проветрить комнату незадолго до ее прихода.

– Никак. – Сиплый голос его звучал непривычно слабо и тихо.

Йенни сделала неуверенный шаг вперед, перебирая взволнованно браслеты на запястье, нахмурилась. Она заметила, как сильно Аксель похудел. Теперь его любимый черный свитшот выглядел на нем необъятным мешком, особенно заметно в плечах. Скулы выступили сильнее, в глазах читалась усталость.

Присев на край кровати, Йенни заметила что на прикроватной тумбе лежали две пачки сигарет – одна из которых была пустой – и оранжевая зажигалка.

– По тебе видно, что «никак». Может… может, к врачу сходим? Это уже нездоро́во. Я тут гуглила на днях… Ты знаешь, что такие симптомы, как у тебя, наблюдают у людей, страдающих клинической депрессией?

– Вы с Флер сговорились? – проворчал Аксель. Его голос стал чуть громче, но едва превышал полушепот. – Нет у меня никакой депрессии. Все со мной в порядке. Я просто плохо себя чувствую. Это пройдет.

– Я всего лишь… всего лишь пытаюсь понять, что с тобой происходит, – примирительно сказала Йенни. Она не могла злиться на него. Аксель казался ей беззащитнее ребенка в ту минуту. – Если считаешь, что не надо обращаться за помощью – хорошо. Никто не потащит тебя к врачу насильно.

Йенни забралась на кровать и легла рядом с Акселем. Она обняла его со спины, прижимаясь к нему всем телом. Под ее маленькой ладонью стучало, волновалось его сердце.

– Как же я по тебе соскучилась, – прошептала Йенни, уткнувшись носом в плечо Акселя. – Не представляешь, какой бесполезной я чувствую себя, когда вижу, как тебе грустно, как тебе плохо, но ничего не могу сделать.

Аксель какое-то время лежал не шелохнувшись, но вскоре неуклюже развернулся к Йенни лицом. Он морщился и скрипел зубами, потому что даже такое крошечное движение давалось ему с огромным трудом.

Аксель дотронулся костяшками пальцев до щеки Йенни, заглянув ей в глаза:

– Не смей винить себя в чем-либо. Я сам едва понимаю, что со мной происходит. Не могу объяснить, что чувствую и почему я это чувствую… Я не узнаю человека в зеркале. Не хочу верить, что это никчемное жалкое существо в отражении – я. Да вот только… так оно и есть. – Аксель провел пальцами вдоль шеи Йенни, спускаясь к ключицам. Сейчас ему было сложно даже говорить, ибо каждое произнесенное слово давалось ему с огромным трудом. – Но я очень хочу снова быть тем парнем, который водил тебя в RosendalsTrädgård, который гулял с тобой по Риму днями напролет. Больше всего на свете хочу снова стать тем человеком, который заставлял тебя смеяться до колик и рисовал созвездия на твоей коже. Но у меня не получается… Пока что. Дай мне немного времени, ладно? Я один раз с этим справился, справлюсь и во второй.

Йенни закусила щеку.

– То есть один раз такое уже случалось?

– И длилось весь январь. Только… В тот раз мне было легче это переносить. У всех ведь такое бывает, да? Просто у меня это немного… по-другому.

Йенни обняла его так крепко, как только могла. Она не хотела, чтобы Аксель видел ее слезы.

– Нет, я понятия не имею, каково тебе сейчас. Не могу даже представить, что ты чувствуешь. Но я просто хочу, чтобы тебе стало лучше, – произнесла она надтреснутым голосом. – Пусть только с тобой все будет хорошо. Остальное неважно.

Аксель ничего не ответил. Лишь зарылся носом в ее волосы. Его глаза закрылись, и впервые за две с половиной недели бледное подобие улыбки тронуло его бескровные горячие губы. Через десять минут он провалился в забытье.