Несмотря на то что самолет вылетал в десять, в пять часов утра Исабель вошла в комнату Йенни и, включив свет, воскликнула, растягивая слова на итальянский манер:

– Buongiorno, splendore[46]! Италия и твой прекрасный принц Чарминг ждут!

Йенни попыталась открыть глаза, но тут же застонала, зажмурилась от яркого света. Чуть погодя она села в кровати и сонно потянулась.

– Мам, не называй Акселя так больше. Ни-ко-гда, – просипела Йенни, едва сдерживая смех. – Если он услышит это, его стошнит.

– Господи, неужели и в таких безобидных словах ваше поколение видит, к чему придраться, – сказала Исабель, картинно вздохнув. Ее руки были скрещены на груди.

– Мам, мы поколение, выросшее на «Шреке». Наш принц Чарминг – тот отвратительный чувак, который не давал два полнометражных фильма жить спокойно влюбленным ограм! Да и я не дева в беде[47] вообще-то. Мне и классический принц Чарминг не нужен.

Исабель покачала головой, и снисходительно-насмешливый взгляд ее сделался совсем мягким.

– Ладно, будь по-твоему. А теперь вставай и марш чистить зубы! Завтрак почти готов. В аэропорту нужно быть минимум за два часа до вылета.

Йенни плюхнулась обратно на мягкую постель, разведя руки в стороны. На ее бледном лице мелькнула блаженная улыбка.

– А который сейчас час? – спросила она у стоящей в дверях Исабель.

– Где-то десять минут шестого.

Йенни уставилась на мать, привстав на локтях:

– И ты еще сомневаешься, что мы успеем в аэропорт вовремя?

– Ох, Йенни, я слишком хорошо тебя знаю, поэтому и сомневаюсь, – усмехнулась Исабель и вышла из комнаты. Распахнутая настежь дверь скрипнула.

Йенни лишь закатила глаза, вздохнула обиженно, потому что подобного рода обвинения, как ей казалось, были совершенно голословны. Она перевернулась на живот и набрала Акселю сообщение.

Jenny Andersson: Доброе утро:) Мама уже меня подняла. Мы заедем за тобой где-то через час. Прости, если разбудила.

Ответ пришел меньше, чем через минуту:

Axel Ekland: Доброе утро:) я давно проснулся, не переживай. К вашему приезду буду готов.

Jenny Andersson: Скорее всего, ты даже не ложился. Да?

Axel Ekland: Признавайся, куда ты установила скрытую камеру? Ты опасный человек, Йенни. Как меня только угораздило в тебя влюбиться?

Jenny Andersson: Не поверишь, но я задаюсь этим же самым вопросом уже второй месяц. Так все, я ушла готовиться.

Йенни улыбнулась и заблокировала экран телефона. От мысли, что в полдень они с Акселем уже будут в Риме, на душе стало необычайно тепло, радостно. Легкое азартное волнение, какое всегда появлялось у Йенни перед далекими поездками, отдавалось дрожью в руках.

Позавтракать тем утром у Йенни не получилось. Пока она размешивала ложечкой сахар в кофе, поглядывая на румяные тосты с мягким сыром и авокадо, проснулся отец. Он вошел в кухню с глубоко возмущенным видом, полоснул холодным взглядом доселе улыбавшуюся дочь, а затем впился прозрачно-голубыми глазами в жену. Марк уперся широкими ладонями в стол и разразился тирадой о том, что Йенни и его дочь тоже и что она никуда не поедет с «каким-то там парнем».

Исабель вступилась за Йенни – скорее из желания насолить мужу, нежели из сочувствия к дочери. Она с грохотом опустила на стеклянный стол нож для масла и с презрением сказала, что если Марк так хотел принимать активное участие в жизни Йенни, то должен был своевременно интересоваться ее делами и планами, а не вспоминать о существовании семьи раз в месяц. Марк взревел от негодования, но Исабель вела себя так невозмутимо, словно его бешенство доставляло ей удовольствие.

Йенни молча поднялась из-за стола и ушла в свою комнату, оставив родителей наедине. Она бесшумно прикрыла дверь, сползла медленно по ней на пол. В носу щипало от слез, и внутренности обдавало пронзительным холодом, когда Йенни думала о том, что их с Акселем путешествие кончится, так и не начавшись. Но еще больнее ей становилось от осознания того, что родители снова ссорились. Ссорились из-за нее. Йенни опять чувствовала себя ребенком. Ребенком, отравленным виною. Ребенком, который точно знал, что он и есть главная причина разрушения семьи.

Через полчаса в спальню постучала Исабель. Она была уже зла, взвинчена и стальным голосом приказала дочери одеться и выйти на улицу в течение десяти минут. Йенни с облегчением вздохнула, но неприятный, осадок еще долго тяжелел у нее в груди.

Когда она садилась в машину, отец не вышел, чтобы попрощаться. Йенни с детской, наивной надеждой глядела из окна на крыльцо дома до тех пор, пока оно совсем не исчезло из вида – пыльное и безлюдное. Марк там так и не появился.

* * *

Прямиком из аэропорта Йенни и Аксель поехали в квартиру Юнатана, бывшего парня Флер. Он заранее предупредил Акселя, что улетит на отдых за несколько дней до их приезда, попросил забрать ключи у Лючии, его соседки сверху – смуглой улыбчивой итальянки с громким, напоминавшим раскаты грома голосом и веселыми, немного прищуренными глазами цвета желудей.

Йенни отперла тяжелую металлическую дверь и вошла внутрь, внимательно оглядывая маленькую квартирку. Прихожая выходила в гостиную, где из мебели были небольшая софа, застланная пледом молочного цвета, светлые кресла с резными ножками и большая двухместная кровать с мягкой обивкой бледно-зеленого цвета. В углу стоял антикварный письменный стол, а у кровати – туалетный столик с квадратным зеркалом. Йенни подняла глаза к высокому потолку, разглядывая хрустальную люстру.

Затем ее взгляд заскользил по стенам, которые были украшены позолоченными бра и пейзажами в деревянных рамках. Дубовые ставни на двух огромных окнах Юнатан оставил открытыми. В изрезанном солнечными лучами воздухе кружили белые пылинки.

Йенни пристроила черный новехонький чемодан в углу и села на край постели. Аксель опустился в кресло.

– Ну вот мы и в Риме… Даже не верится.

– И мне не верится, – проговорила Йенни сонным полушепотом. Она легла на заправленную светло-серым покрывалом кровать, провела ладонью по вышитой подушке.

– Только не говори, что ты собралась сейчас спать! – воскликнул Аксель с наигранным негодованием, постукивая пальцами по подлокотнику. – Как ты можешь спать, когда за окном такой день?!

– Я почему-то очень сильно устала, – ответила Йенни, подтянув согнутые в коленках ноги к груди. – Я всего на часик прилягу, окей?

– Да я же шучу. Отдыхай, конечно, сколько хочешь. Я пойду пока осмотрю район. Или, может, гляну, как нам добраться до Колизея. Он должен быть всего в десяти-пятнадцати минутах ходьбы отсюда.

Аксель поднялся на ноги и, быстро чмокнув Йенни в лоб, направился к выходу.

– Неужели ты совсем не устал? Ты же не спал всю ночь. И в самолете тоже.

Аксель энергично пожал плечами:

– Нет, совсем не устал. Если я не вернусь вовремя, позвонишь, когда проснешься, хорошо?

Йенни утвердительно кивнула и, перевернувшись на правый бок, закрыла глаза.

* * *

Когда Йенни проснулась после почти двухчасового сна, Аксель сидел в кресле напротив постели и что-то рисовал на карте в путеводителе, всецело поглощенный этим занятием. Правую ногу Аксель закинул на левое колено и ритмично размахивал ею в воздухе.

Йенни улыбнулась. Это была совершенно особенная улыбка, восхищенная и светлая, она появлялась лишь тогда, когда Йенни смотрела на Акселя.

– Что делаешь? – спросила она, принимая сидячее положение. Плед, которым Аксель укрыл ее, соскользнул вниз с плеч, смялся на кровати.

Аксель поднял глаза на Йенни и улыбнулся в ответ.

– Я тут подумал… Было бы здорово купить карту каждого города, который мы с тобой посетим, и отметить там все места, в которых мы были, все маршруты, по которым ходили, чтобы потом, если мы когда-нибудь туда вернемся, снова там пройтись, освежить воспоминания. – Аксель отложил путеводитель в сторону и пересел с кресла на кровать. – У меня дома где-то была карта Стокгольма. Нужно будет и там отметить все, что мы успели посмотреть. Это можно даже считать коллекцией.

– Очень классная идея, – сказала Йенни, ее руки ласково сошлись вокруг поясницы Акселя. Она поцеловала его в шею, отчего он невольно вздрогнул. – Ну что, идем гулять? Только сначала поедим, иначе я упаду в голодный обморок.

– В обморок, надеюсь, не упадешь. Здесь в соседнем доме есть пиццерия, – ответил Аксель. – Я не знаю, насколько вкусно там готовят, но очередь была огромная в обед. И еще я на прошлой неделе забронировал нам ужин в одном очень классном ресторане с панорамным видом на Рим и, судя по отзывам, блюда там доводят до гастрономического экстаза.

– Ты с ума сошел?! Это же, наверное, будет стоить нам целое состояние! – воскликнула Йенни, отстранившись от Акселя.

– И что? По сравнению с нашими скандинавскими ценами не так уж и дорого.

– Правда? – недоверчиво спросила Йенни, сжав руку Акселя в своей.

– Правда. – Он подался вперед и чмокнул Йенни в кончик носа. – И вообще, это не твоя забота.

* * *

В тот день они прошлись по нескольким достопримечательностям, которые находились недалеко от их квартиры. В первую очередь посмотрели Колизей, кишащий туристами со всех уголков планеты, но заходить внутрь не стали. Затем побывали на пьяцца Венеция, где располагался Витториано – исполинский монумент из мрамора, напоминающий внешне гигантскую вставную челюсть белого цвета.

После того как Йенни сделала несколько фотографий на лестнице в самом низу Витториано, она потащила Акселя на смотровую площадку, откуда открывался вид на Вечный Город: старые здания песочного и бледно-оранжевого цветов, изумрудные кроны пиний, что были похожи на тридцатиметровые зонты, и все это объято голубым, с кусочками шифоновых облаков, небом.

Постояв немного в молчаливом восхищении, Йенни сняла крышку с объектива и отошла немного от каменного парапета, чтобы запечатлеть не только панорамный вид на столицу, но и Акселя. Он знал, что отпираться и спорить бесполезно, поэтому опустил руки на перила, взглянул в объектив. Уголки его губ приподнялись в улыбке.

Спустя десять удачных и не очень снимков, Йенни подошла в Акселю, попутно просматривая получившиеся фотографии.

– Черт, ну как тебе не стыдно быть таким… таким… Я даже не могу эпитет подобрать! – воскликнула она, и веселый взор ее теперь замер на лице Акселя. – Смотри, эту фотографию нельзя назвать «Аксель на фоне Рима». Тут получается «Рим на фоне Акселя». И никак иначе. Затмеваешь собою даже этот великий город! Ну, где твоя совесть?!

Аксель рассмеялся – негромко, искренне – и обнял Йенни за талию, покрывая короткими быстрыми поцелуями ее раскрасневшиеся щеки.

– Ничего подобного. Ты, как всегда, бессовестно мне льстишь.

После Витториано они вернулись назад, к Римскому форуму и палантину, и, простояв недлинную очередь, купили билеты внутрь.

Йенни шла, отставая от едва ли не бегущего впереди Акселя. Она задумчиво провожала взглядом песочные, оранжевые, пепельно-розовые руины, тянущиеся к мягкой небесной синеве. Свободной ладонью она с благоговейным трепетом касалась теплых и шершавых полуразрушенных стен. У дома Тиберия, где Аксель наконец остановился, чтобы сделать несколько фотографий на телефон, Йенни опустилась на каменную скамью, поросшую у основания травой.

– У меня от этого места мурашки, – сказала она полушепотом.

– Не говори, – согласился Аксель, плюхнувшись на скамью рядом с Йенни. – Не верится, что все это стоит здесь две с чем-то тысячи лет.

– Ты только представь, сколько здесь начиналось жизней, сколько жизней заканчивалось. Сколько праздновалось побед, сколько переживалось поражений, сколько слез здесь проливали люди. И… вот я трогаю сейчас эту стену, а две тысячи лет назад ее, может, трогал Марк Аврелий. Эта стена помнит тепло его ладони, помнит тепло моей. И я просто не могу… не могу это осознать. Здесь время как будто истончается, вообще перестает существовать. Ты чувствуешь? Это так невероятно! – Она повернула голову к Акселю, который смотрел на нее неотрывно. Только пальцы его легонько касались ее коленки. – И, знаешь, для меня эти руины не столько памятники римской культуры или что-то в этом роде, сколько памятники скоротечности человеческой жизни… памятники тому, какие мы маленькие и неважные. Только подумай: стены-то до сих пор стоят, а все люди, для которых строились эти дворцы и курии, уже давно мертвы. И даже когда мы с тобой давным-давно будем мертвы, они все будут стоять, хотя, когда мы родились, им уже было по две тысячи лет. И ты только представь, сколько жизней и сколько историй видели эти стены? Только представь, сколько они могли бы рассказать, но вынуждены стоять тут молча. Точнее, они могли бы рассказать не истории, а фрагменты чьих-то историй, которые им довелось увидеть. Все люди для них, наверное, как «плывущие оперы» Барта. – Аксель усмехнулся в ответ на это сравнение. – И большинство людей, фрагменты чьих историй хранят в себе эти стены, давно мертвы. Их жизни ни в какое сравнение не идут с жизнями этих руин. И, наверное, эта мысль должна погрузить нормального человека в экзистенциальный кризис или что-то вроде того, но мне почему-то наоборот невыносимо хочется здесь жить и быть человеком. И радоваться, что я живая, что я – история. Пусть и короткая, не особо оригинальная, но мне хочется верить, что яркая. Не Тиберий, конечно, и не Калигула, но…

– И хорошо, что с Калигулой у тебя нет ничего общего, – усмехнулся Аксель и коснулся губами скулы Йенни, затем трогательного родимого пятнышка на плече. – Ну… может, рост разве что. – В ответ на это Йенни несильно ткнула его локтем в ребра. – Ладно, если серьезно, на месте этих стен я бы смотрел на тебя внимательнее. Как-никак перед ними крутейший режиссер двадцать первого века! Думаю, что вполне себе ты стоишь где-то рядом с Тиберием по важности.

– Ну да, конечно! Тиберий только что перевернулся в своем роскошном саркофаге, – рассмеялась Йенни, дотронувшись тыльной стороной ладони до лица Акселя. Уже более серьезно она произнесла: – А вообще, знаешь, я бы хотела, чтобы эти стены запомнили нас… как одну историю.

Вечером они забрели к фонтану Треви, и Аксель уговорил Йенни кинуть туда по монетке. После они купили три шарика джелато на двоих в крошечной джелатерии, что находилась всего в нескольких шагах от фонтана, и пошли на ужин в роскошный ресторан с террасой. Оттуда открывалась захватывающая дух панорама на всю историческую часть Рима: на святящиеся в плотных свинцово-кобальтовых сумерках купола базилик, на оранжево-желтые огни фонарей, окропляющие древние улицы, точно капли жидкого меда.

Домой же они засобирались лишь в одиннадцатом часу. По дороге Аксель беспрерывно шутил и делился забавными наблюдениями, а Йенни заливалась смехом, что звенел и серебрился в душном ночном воздухе, отражаясь от многовековых стен. У нее даже живот разболелся от хохота. А они все шли по тонким лентам улиц, держась за руки, и никто из проходящих мимо людей не мог даже представить, насколько эти двое были счастливы. Насколько влюблены друг в друга и в этот прекрасный город.

Когда до квартиры оставалась всего пара сотен метров, Йенни спросила, оглянувшись по сторонам:

– Слушай, а ты уверен, что мы здесь проходили? Мне кажется, мы потерялись, но у меня нет с собой телефона, чтобы проверить.

– Мой телефон сдох еще у фонтана, – ответил Аксель, пожимая плечами. – Но я думаю, что наша улица где-то рядом.

– Уверен?

– Ну… наверное. Если мы и потерялись немного, то не вижу все равно в этом ничего страшного. Это ж счастье – потеряться в Риме! В отличие, скажем, от того, чтобы потеряться где-нибудь в немецких горах, – протянул он многозначительно, крепче сжимая ладонь Йенни в своей.

– О чем это ты?

Йенни внимательно взглянула на Акселя: на лице его показалась та хитрая улыбка, какая появлялась всегда, когда он ссылался на что-то, чего Йенни не знала, и что ему не терпелось рассказать.

– В общем, как-то раз, когда мне было лет двенадцать, мы поехали с семьей в Германию на рождественские каникулы. И в один день решили посмотреть Нойшвайштайн. Ты была там когда-нибудь?

– Нет, никогда.

– Ну, короче говоря, он находится недалеко от маленького городка, откуда туристов забирают на автобусе и везут к подножию горы, где стоит замок. К нему ведет заасфальтированная тропа. Родители наши пошли впереди нас, а мы задержались внизу, потому что захотели перекусить. А когда наконец собрались идти, я понесся впереди Робби с Флер, потому что мне прям не терпелось увидеть Нойшвайнштайн. Но вдруг я заметил ма-а-аленькую такую тропинку, которая ответвлялась от главной дороги и поднималась вверх по насыпи, а потом в лес. Ну и я, разумеется, решил, что это короткий путь до замка…

– Нет, только не говори, что ты поперся в этот незнакомый лес один! – воскликнула Йенни, поднеся ладони к лицу.

– Да, именно, бинго! Я подумал, что все вокруг идиоты, раз толпятся на этой общей дороге, а могли бы подняться по тропинке быстрее. Ты не представляешь, каким гением я себя чувствовал! – рассмеялся Аксель, всплеснув руками. – Мне кажется, когда Колумб открыл Америку, там было меньше восторгов и пафоса. Ну и иду я, значит, по этой тропинке все выше и выше в лес. Шел я минут двадцать, но по ощущениям целую вечность. Там снегу было мне по пояс! Я не шучу! И ладно я хотя бы шел прямо – так нет, я решил, будто все знаю, и рандомно куда-то поворачивал… и в итоге я просто потерял замок из виду. Это при том, что его было видно ну вот отовсюду! Даже из Фюссена, который находился в тридцати километрах! Робби потом шутил, что я, должно быть, пересек гребаную границу с Австрией.

Йенни рассмеялась, качая головой и щекой прижавшись к руке Акселя.

– Ну и я не знаю, как долго я бы там плутал, если бы не увидел прямо перед собой знак, что дальше дикие животные. Там то ли волк был, то ли медведь нарисован. У меня сердце в пятки ушло, и я понесся со скоростью света обратно, упал, прокатился вниз по склону до самой дороги на заднице… у меня было все мокрое. Абсолютно все, включая нижнее белье и носки. Но если ты думаешь, что это было самое страшное, то нет, хрена с два!.. Так, стой, это, кажется, наш подъезд. – Аксель кивнул в сторону и потянул Йенни ко входной двери в патио. – Потом я пошел наверх… и услышал, как меня зовут. И Робби, и родители, и Флер… и вот если по поводу родителей и Робби я не парился – максимум они задушили бы меня в объятиях, – то Флер в гневе я боялся. Знаешь, я даже остановился и подумал, а так ли страшны медведи? Но я собрал остатки мужества в кулак, поднялся все же наверх… и кинулся к маме, пока меня не увидела Флер.

– И что, пронесло? – спросила Йенни, входя в квартиру следом за Акселем.

– Ну… как тебе сказать. Я получил подзатыльник, меня пронзили убийственным взглядом, а «дебил» и «придурок» она бросала каждый раз, когда обращалась ко мне или говорила обо мне. И еще она забрала у меня свой айпад на неделю. Но, думаю, это было справедливо.

Включив свет в гостиной, Йенни свалилась на кровать, разлеглась звездочкой на мягком зеленом покрывале. Аксель присел на мгновение, но тут же поднялся и принялся расхаживать по комнате быстрыми, пружинистыми шагами. Казалось, он взорвется от бурлящей в нем энергии, если остановится хоть на секунду.

– Я и не подозревала, что Флер такая строгая старшая сестра, – произнесла Йенни с улыбкой. Затем добавила чуть серьезнее: – Хей, все нормально? Ты не хочешь присесть?

– А, и еще я вот что вспомнил! Мы в тот день чуть не уехали из Фюссена куда-то совсем не в ту сторону, потому что перепутали поезда, – продолжил Аксель, словно не услышав вопроса. – Нужно было видеть выражения лиц моей семьи, когда мы в последнюю секунду вышли из неправильного поезда и пробежали спринт, чтобы успеть на наш. Я думал, что кто-то реально лопнет от нервов. Ну, знаешь, прям ощущалось вот это пассивно-агрессивное состояние, которым сопровождаются все семейные поездки. Только Робби сидел спокойный, даже согласился поиграть со мной в UNO.

Аксель опустился на колени перед своим рюкзаком и стал поочередно доставать оттуда вещи.

– Я никогда не ездила в семейные поездки с родителями, – задумчиво произнесла Йенни. – Если не считать тех двух дней, которые мы почти каждый Мидсоммар проводим на архипелаге. Я обычно или с мамой куда-то летала, или… – Она нахмурилась, будто пытаясь вспомнить что-то. – Нет, все же только с мамой. Но мне кажется, не ездить в совместные путешествия – это самое мудрое решение, которое они приняли в своей жизни. Если бы мы попали в такую ситуацию, как вы, они бы друг друга поубивали, наверное! – Йенни уселась на постели и подтянула ноги к груди, широко улыбнувшись. – Но зато я ездила однажды на юг Франции с семьей Луи! Это было так круто! Конечно, обошлось без таких приключений, как у тебя, но все равно было весело.

– Ага, я даже не сомневаюсь, – прошептал Аксель, озадаченно вглядываясь в пол, усыпанный его одеждой.

– Ты что-то ищешь? – поинтересовалась Йенни.

Аксель утвердительно хмыкнул, не переводя на нее взгляда, и резко поднялся на ноги.

– А что ты ищешь? Я могу помочь?

– Я… эм-м, забыл, – усмехнулся он. – Но в голову почему-то лезут Чет Бейкер[48] и Амстердам… Ты знала, что он умер в Амстердаме? Поскользнулся и выпал из окна своего номера. Не то чтобы это важно или… – Аксель выдержал паузу, сильно зажмурившись в попытке сосредоточиться на разговоре. – А, точно. Что ты там говорила про Францию и предков Луи? Извини, я совсем потерял нить разговора.

– Слушай, ты уверен, что мы пили вино, а не что-то покрепче? – спросила насмешливо Йенни. Аксель развел руками и снова принялся ходить взад-вперед по комнате. – Я говорила, что мы ездили с ними на юг Франции. Мне еще запомнилось, как мы ловили там крабов, но из-за того, что мне было их жалко, Адриан потом всех до единого отпускал. Они такие были миленькие…

– Крабы? Миленькие? – переспросил Аксель с искренним удивлением, остановившись нетерпеливо у изголовья постели.

– Так, а что ты против крабов имеешь?

– Упаси боже, ничего не имею! – Аксель поднял руки в примирительном жесте. – Ты в курсе, что сейчас и сама немного на краба смахиваешь?

– Что, настолько сильно обгорела? – спросила Йенни, коснувшись ладонью лица. Кожа на покрытых веснушками носе и щеках была пудрово-розовая и казалась горячей на ощупь.

– Не сильно, но обгорела. Ты привезла с собой что-то на случай, если обгоришь?

Йенни пожала плечами – зацелованные солнцем, они казались теперь почти коралловыми в сравнении с белыми бретельками топа.

– Тогда сиди тут, выпей «Ибупрофен» или что-то типа того, а я схожу в тот маленький круглосуточный магазин и попытаюсь найти у них крем с алое вера. Если не будет, куплю кокосовое масло. Я слышал, оно хорошо помогает, – произнес Аксель почти скороговоркой.

– Да забей, это не такой сильный ожог. Попечет немного и перестанет.

– Нет уж, ты нужна мне завтра здоровая и бодрая, потому что гулять будем с раннего утра до поздней ночи! У меня столько крутых идей!

– Я приму холодный душ, и все будет нормально. Не переживай.

Аксель покачал головой.

– Ты замучаешься так спать. Я же сказал, что хочу видеть тебя завтра бодрой и полной сил.

Прежде чем Йенни нашлась с ответом, он юркнул в темноту прихожей со словами:

– Я буду минут через пятнадцать! Не забудь про «Ибупрофен».

Когда Аксель вернулся, Йенни сидела на краю постели в белой майке с большими прорезями по бокам, расчесывая мокрые после душа волосы. Она напевала себе под нос мелодию, услышанную днем у Замка Ангела, но стоило Акселю войти, как она замолкла и повернула голову в сторону двери.

– Вот и наш крем, – радостно сказал Аксель, пройдя в комнату. Он остановился напротив Йенни и снял прозрачную обертку с зеленой крышечки тюбика.

– Спасибо… Но тебе правда не стоило так запариваться.

– Да брось, мне несложно. Ты не против, если я сам все сделаю?

Йенни покачала головой, улыбнулась слабо Акселю. Сердце ее мучительно сжалось, как всегда сжималось в моменты, когда она особенно четко и ярко чувствовала, как сильно она его любит, когда одной непрерывной волной накатывали на нее восхищение и трепет, когда ничего не оставалось в ней, кроме той безграничной, неподъемной любви.

Аксель выдавил щедрую порцию крема на ладонь и аккуратными, бережными движениями размазал его по щекам Йенни, по веснушчатому носу. Она молчала, подняв на него блестящие глаза. А под конец, быстро окунув указательный палец в крем на его ладони, размашистыми движениями нарисовала у Акселя под скулой белое солнце.

– Хей, ты чего?

– Ничего, – пожала плечами Йенни. – Просто… да неважно.

– Нет уж, закончи.

– Нет, – прошептала она с детской, заговорщической улыбкой.

– Ну, скажи.

– Не-а.

– Значит, так? – спросил Аксель с шутливой угрозой и, отбросив крем в сторону, навалился на Йенни сверху, прижав ее к постели. Он начал щекотать ее там, где ребра и подмышки, отчего она громко, заливисто расхохоталась.

– Прекрати! Я боюсь щекотки! – воскликнула Йенни, отбиваясь от Акселя.

– Тогда скажи, – повторил Аксель настойчиво, но просьбу выполнил.

– Нет, – твердо ответила Йенни и чмокнула Акселя в кончик носа. – Не все же мне тебе рассказывать. Лучше встань и посмотри, как тебе идет кремовое солнце.

– Тогда я не расскажу тебе, где тут находятся картины Караваджо. И вообще «Караваджо hunt» отменяется!

– Я не знаю, в курсе ты или нет… – прошептала Йенни с наигранной таинственностью, – но меня не забанили еще в «Гугле».

– Какая же ты вредина, Андерссон, – ответил Аксель полушепотом, быстро поцеловав ее в губы.

* * *

Ночь была настолько душной, что, бросив тщетные попытки уснуть, Йенни в третьем часу вышла на балкон и, тихонько сев на деревянный стул, прикрыла глаза. Аксель стоял, облокотившись о перила, и курил. Он задумчиво смотрел на влажное, похожее на провисающую темно-синюю простынь, небо, на забрызганные жидким золотом фонарного света стены, узкую брусчатую дорогу. Время от времени там проходили люди – одинокие темные фигурки. Иногда ураганом криков и смеха по улице проносились пьяные подростки.

– Почему ты не спишь? – спросила Йенни, глядя на белое солнце, до сих пор широко улыбающееся с его щеки.

– Не хочется. Я составлял нам маршрут на завтра. Почти закончил. – Он сделал последнюю затяжку, и сигарета тлеющим оранжевым огоньком выскользнула из его пальцев в темную римскую ночь. – А ты почему проснулась?

– Душно, – простонала Йенни.

Они оба умолкли, и на улице послышалось хлопающее эхо шагов, а за ним веселая и шумная итальянская речь.

– Знаешь, я дочитал в самолете «Герцогиню Д’Амальфи», – сказал Аксель негромко, оглянувшись на Йенни. Она перебралась уже с ногами на стеклянный стол, обняла себя за плечи, старательно избегая обильно намазанных кремом участков. Свет с улицы мягко очертил золотом ее руки, глаза, губы.

– И как тебе?

– Жесть лютая. Люблю Ренессанс за такое, – усмехнулся Аксель. – Но я вот думал… и мне кажется, я понял, почему я вижу герцогиню, несмотря на то, что она умерла… и как ужасно она умерла, как бы победившей. Мне кажется, она реально единственный цельный персонаж, личность. Ну, может, Бозола к концу нашел тоже свое призвание, хотя он тот еще говнюк. Но это не совсем то.

– И почему ты считаешь, что она победительница?

– Она единственная знает… понимает, кто она такая, что она из себя представляет. Она живет с собой в согласии. И непоколебимое знание того, что она герцогиня Д’Амальфи и что за этим стоит, как бы возвышает ее надо всеми персонажами. Возвышает даже над смертью! Они могут отнять у нее титул, но то, что лежит в самой глубине ее характера, то, что делает ее героцогиней Д’Амальфи, у нее никто и ничто не сможет отнять. Помнишь, когда ей говорят, что ее убьют, она выкрикивает: I am the Duchess of Malfi still![49]? Это такой был сильный момент. Все остальное просто меркнет по сравнению с этим возгласом… Помнишь ее брата, который думает, что он оборотень? Он-то ведь полная противоположность герцогине, он вообще не понимает, что он такое. Мне кажется, его болезнь ввели только для того, чтобы эту вот мысль подчеркнуть… Так ужасно и так глупо жить, не зная и не понимая, кто ты такой. Ты не только свою жизнь рушишь, но и жизни окружающих.

– Я никогда даже не задумывалась об этом подтексте, – призналась Йенни. – Для меня это всегда была пьеса о коррумпированности и незначительности любых титулов и званий в контексте… хм-м… вечности, перед лицом смерти. Но мне кажется, у тебя вышла очень крутая интерпретация. Нужно будет перечитать, держа ее в голове. А вообще, знаешь, о чем я думаю последние несколько месяцев?

– О чем? – спросил Аксель, разворачиваясь к Йенни. Он слушал ее, оперевшись о перила балкона. Пальцы его ритмично стучали по ржавым металлическим прутьям.

– Тебе никогда не нужна была моя помощь с сочинениями по шведскому. С анализом текстов у тебя все в полном порядке. И тебе всегда есть что сказать абсолютно о любой книге. Моя помощь тебе была не нужна, но почему-то ты всегда делал вид, будто в ней нуждаешься.

– Ты меня раскусила. – Аксель расплылся в улыбке. – Мне просто хотелось найти какой-то предлог, чтобы проводить с тобой время. И еще мне всегда было интересно узнать, что ты думаешь о тех книгах, которые нам задавали.

– Просто пригласить меня на фику – это слишком просто, да? Вариант для слабаков, – проговорила Йенни, насмешливо улыбнувшись ему в ответ.

– Я не ищу простых путей! Ты же знаешь.

– Да, я заметила. Но возвращаясь к нашей герцогине и ее возгласу, который так тебя впечатлил… Это так прикольно, когда ты можешь просто выкрикнуть свое имя в такой момент, и это будет, во-первых, звучать так круто и пафосно, во-вторых, значить так много. Жаль, это больше так не работает у нас в двадцать первом веке. Только представь: меня собираются задушить, а я такая: «Но я все еще Йенни Андерссон!»

– Вообще-то это очень даже работает с тобой! – ответил Аксель и подошел к ней вплотную. Рука его легла поверх ее ладони. – Йенни Андерссон – звучит гордо! И значит очень много. – Он оставил один протяжный поцелуй у нее на шее. – Йенни Андерссон – это безграничный талант, классное чувство юмора. – Затем еще несколько чуть ниже, у самой ключицы. Йенни прикрыла глаза и шумно выдохнула. – Это… это невероятная выносливость, безумные книжные рекомендации, – продолжал он, не отрывая губ от кожи Йенни. – Знание абсолютно всего кинематографа. В конце концов, целых три созвездия!

– Да ладно тебе, – прошептала Йенни смущенно. Аксель отпрянул от нее немного, чтобы видеть ее лицо. – Уж про талант, выносливость и кинематограф ты прям загнул. Я не изучила и одной десятой важных фильмов. Но ты лучше поделись со мной, что ты тогда про себя скажешь?

– А теперь твоя очередь. Придумай ты что-то.

Аксель взял лицо Йенни в свои ладони и мягко улыбнулся. Она крепче прижала их к щекам, тихонько вздохнув.

– Помнишь, мы как-то говорили о том, как неприспособлен наш язык точно и корректно обозначать крайности человеческого опыта? Ты говорил, правда, тогда только про страдание… Ты сказал, что мы его никак не называем и не конкретизируем, потому что назвать свое страдание, облечь его в словесную форму означало бы себя по новой травмировать. Мол, нам не нужны в языке такие слова. – Аксель кивнул. – Но мне кажется… мы забыли про другую крайность… про так называемое счастье. Мы либо в него не верим и никак не обозначаем, ведь если не до конца верить, что оно существует, то потом не так страшно его отпускать. Либо мы в него верим, мы его ощущаем, но все равно никак не называем, потому что это означает… запихнуть в рамки – временные или эмоциональные. И ты… ты как раз такая вот крайность, в которую очень сложно поверить. И определить тебя хоть какими-нибудь словами означает тебя ограничить. А я не хочу этого делать. Я не знаю, сколько еще сотен лет должен эволюционировать язык, чтобы я нашла хоть какое-то слово, которым смогла бы тебя описать. – Она зажмурилась, прильнула губами к запястью Акселя. – И именно поэтому я сниму о тебе кино. Потому что кино безгранично.

– Просто признай, что тебе нечего сказать обо мне.

– Что? – возмутилась Йенни. – Вот в чем-в чем, а в этом ты меня обвинять не можешь! Спроси у Луи или у мамы моей, сколько я о тебе говорю! Мне кажется, у них у обоих уже аллергия на твое имя.

– Ты обсуждаешь меня со своей мамой? – спросил Аксель томно, смешно играя бровями. – И что ты ей рассказываешь?

– Ну… рассказываю про твой комикс, про книги, которые мы читаем. Обычно она спрашивает о тебе, когда я сижу в гостиной и как идиотка улыбаюсь из-за наших переписок. Как-то раз, по-моему, ты тогда сам посмотрел «Персону» и настрочил мне огромное сообщение с твоей интерпретацией фильма плюс рисунок той сцены в конце, и я читала, понимая, что это чисто мои мысли. Я думала, умру на месте от счастья. А когда увидела рисунок… Это был самый настоящий восторг. И мама тогда посмотрела на меня серьезно и сказала: «Ну, либо твой Аксель там научился цветные мыльные пузыри из носа и ушей пускать, либо я не понимаю, из-за чего ты сидишь в полуобморочном состоянии».

Аксель рассмеялся:

– Я и не подозревал, что ты так обрадовалась тогда.

– То есть голосовое сообщение в семнадцать минут никак и ни на что не намекало?

– Не, ну что это уровень пузырей из носа я не догадывался!

Они расхохотались, и смех этот мягко прокатился вдоль сонной улицы, а после стремительно и весело умолк. Йенни вскоре заснула, а Аксель, устроившись на балконе, чтобы ее не разбудить, продолжил листать десятки открытых вкладок в браузере, решая, куда бы пойти и что бы интересного рассказать Йенни о предложенных им местах.

* * *

По разработанному им плану и проходили почти все их следующие дни в Риме. Аксель в лучшем случае мог вздремнуть час-полтора, а в семь утра уходил из дома, чтобы в восемь вернуться с завтраком для Йенни, который обычно включал в себя карамельный макиато и круассан с миндальным кремом.

В девять они уже были на улице. Целыми днями гуляли по городу, изучали музеи, иногда выбирались на пляж. Йенни поражалась удивительной, настораживающей энергичности Акселя, поразительной неутомимости. Поражалась тому, как он мог в течение долгих часов рассекать по раскаленным улицам, плавающим в солнечном мареве, и ни разу не остановиться, чтобы передохнуть или перекусить.

Также Аксель говорил без умолку, рассказывал Йенни сотни фактов о каждом памятнике, который попадался им на пути, о каждом сооружении, которое они посещали. Он разговаривал очень быстро и несвязно, и мысли его прерывались на середине предложений, разбегались, как брошенные на стол бусины, но Аксель даже не замечал этого, увлеченный своим рассказом. Йенни молча слушала, не отрывая глаз от его оживленного радостного лица. Ее удивляла такая осведомленность Акселя в истории Рима, его неподдельный интерес ко всему, что он видел. Этот беззаботный, счастливый юноша, полный любви и кипучей энергии, совсем не был похож на того Акселя, которого два месяца назад пришлось отговаривать от самоубийства. Сейчас он больше напоминал себя прежнего – жизнерадостного любимчика студентов и учителей, которого Йенни видела в школьных коридорах на протяжении одиннадцати лет учебы.

И Аксель чувствовал себя именно таким – свободным и счастливым. Недоступное другим чувство эйфории захлестнуло его с головой. Бывало, он смотрел на вечное римское небо и думал о том, что никогда не видел неба ярче и голубее. Или слышал, как уличный музыкант исполняет какую-нибудь красивую мелодию, и ему хотелось отдать все свои деньги этому талантливому человеку, потому что ничего прекраснее, как ему казалось, он прежде не слышал.

Но самое сильное чувство, что туманило рассудок, болью отдавалось в каждой клеточке тела, прожигая грудь, точно зажженная сигарета, Аксель испытывал всякий раз, когда смотрел на Йенни, когда прикасался к ней, когда думал о ней. Еще три месяца назад он и представить не мог, что способен испытывать нечто подобное.

И Аксель всячески стремился показать ей, как дорожит ею, как обожает в ней абсолютно все, начиная от того, как она держит карандаш в своих тонких длинных пальцах, заканчивая тем, как поет, вертясь перед зеркалом в его рубашке. Однако никаких слов и действий не было достаточно. Порою ему казалось, это слишком сильное, слишком острое, слишком реальное чувство. Человек не способен вынести нечто подобное, не ощущая, как от переизбытка эмоций ломит тело, как дробятся под его натиском кости.

Йенни никогда не могла представить, что кто-нибудь когда-нибудь будет любить ее так, как Аксель. Его любовь окутывала Йенни, словно мягкий плед, впитывалась в кожу, словно морская вода в песок. И порою ей даже становилось страшно: если он к ней охладеет, вдруг она не вспомнит, как можно жить без его громкой, яркой, точно салют в полуночном небе, любви. Но самое ужасное – она бы уже никогда не вспомнила, как жить, не отдавая этой любви в ответ.

* * *

На четвертый день Аксель и Йенни устроили себе отдых от экскурсий. Они просто съездили на пляж и провели там весь день: плавали в теплом море, играли в волейбол с новыми знакомыми.

Йенни замечала, что многие смотрели на Акселя озадаченно. Точнее, на его шрамы, которые он наконец решился оголить. Эти фантомы пережитой боли никак не вязались с образом солнечного юноши, которого видели перед собой люди. Аксель постоянно хохотал и шутил, рассказывал о забавных происшествиях из своей жизни или жизни друзей, покоряя своим обаянием каждого, с кем начинал разговор. И даже воздух рядом с ним, казалось, переливался, шипел, точно пронизанный электрическими разрядами.

Когда на Рим опустились теплые влажные сумерки, Йенни с Акселем отправились на прогулку по городу. В этот раз они ходили по местам, о которых много слышали, но до сих пор не успели там побывать. Йенни фотографировала все, что ей казалось красивым или интересным, поэтому в одних только Апельсиновых садах ребята задержались почти на час.

В десять они поужинали в маленьком семейном кафе на холме Авентин, а потом неспешно двинулись в сторону дома.

– Йенни, ты слышишь это? – спросил Аксель, остановившись посреди улицы.

Откуда-то доносилась музыка. Меланхоличные звуки гитары и басистый, с легкой хрипотцой мужской голос.

– Да, слышу. Мне кажется, это поют на площади.

– Может, сходим посмотрим? Мне нравится то, что я слышу.

– Да, давай. Мне тоже нравится. – Губы Йенни изогнулись в довольной улыбке, и она свернула влево, потянув Акселя за собой.

Они прошли всего несколько метров, прежде чем перед ними распростерлась широкая лестница, украшенная по краям массивными глиняными горшками, в которых рябели цветы.

Спустившись вниз по низеньким ступенькам, Аксель с Йенни увидели толпу из пятнадцати-двадцати человек. Люди самых разных возрастов скопились вокруг четверых музыкантов – двое играли на гитаре, один пел, а четвертый сидел на кахоне[50], ритмично постукивая ладонями по его стенкам. Йенни и Аксель подошли вплотную к полукругу из слушателей. В это время один из гитаристов доигрывал соло из «Love hurts»[51], а когда песня закончилась, ритмичные звуки аплодисментов пестрокрылыми птицами разлетелись во все стороны.

Солист поклонился – не слишком низко, прижав загорелую ладонь к груди, – и что-то шепнув на ухо гитаристу с серьгой в виде полумесяца, снова взялся обеими руками за микрофон. В уголках его глаз собрались лучики морщинок, на лбу блестел пот.

Музыка вновь разлилась по площади, смешиваясь с убаюкивающим шумом воды в фонтане. Йенни крепче сжала пальцами руку Акселя, улыбнулась восторженно. Она была похожа на ребенка, увидевшего гору подарков под елкой в Рождественское утро.

– Боже, «Fix you»… как же я ее обожаю! – прошептала Йенни, подняв глаза на Акселя. Начались слова, и она не смогла удержаться от того, чтобы подпевать одними губами.

– Помнишь, когда ты в первый раз была у меня дома, ты просила сыграть ее? Потом я еще уговорил, чтобы ты ее спела. – Аксель немного отодвинулся от Йенни и протянул ей руку, приглашая на танец. Йенни неуверенно пожала плечами, но в конце концов вложила свою ладонь в его, позволяя обнять себя за талию.

– Конечно, помню, – ответила она и улыбнулась. Яркий свет фонарей золотой сеткой укрыл землю под их ногами. – Еще когда я слышу эту песню, то всегда вспоминаю свадьбу принца Карла Филиппа[52] и Софии. Это было так трогательно. Метте-Марит[53] даже пустила слезу. Правда, исполняли песню не Coldplay, но все равно получилось очень мило.

– Ты смотрела свадебную церемонию? – Голос Акселя полнился искренним удивлением.

– Конечно! Вся Швеция смотрела!

– Хм-м… я точно не смотрел.

– И почему я даже не удивлена? – усмехнулась Йенни, и ее нежные руки взлетели Акселю на плечи.

– Говоря о музыке, знаешь, какая идея мне пришла в голову вчера? – спросил Аксель, и от перевозбуждения во всем теле его напряглись мышцы.

– Ты про тот стартап… который я обозвала Sound Cloud 2.0?

Аксель нетерпеливо покачал головой.

– Нет-нет, у меня есть идея намного круче! Я подумал, что можно было бы открыть типа претенциозно-вычурный клуб, где играет только дарк техно… и установить там типа очки виртуальной реальности, но не совсем. Там можно будет переместиться в «Ночной дозор» Рембрандта, к примеру, и прожить полноценную историю, с ним связанную, или пройти все круги ада с Вергилием, причем максимально близко к тому, как это описано у Данте! Или там фильм какой-нибудь Хичкоковский прожить. И еще… Эм-м… – Аксель закусил губу и нахмурился, словно пытаясь на чем-то сосредоточиться. Мысли в его голове сменялись необычайно быстро, обрывали друг друга прежде, чем он успевал собрать их в слова. С каждым днем это раздражало Акселя все сильнее, но он пытался игнорировать пугающую хаотичность идей в своей голове, а вместе с тем и их утомляющую громкость. – Ах да! И мало того что на тебе эти очки, все так реально и галлюциногенно, так в клубе еще и орет идеально подходящее под ситуацию адово-мрачное техно. Прикинь? Мне кажется, это было бы круто. Я бы сам рисовал все декорации, героев и все такое, а потом анимировал бы. И можно было бы сначала открыть такой клуб в Мальмё, потом в Стокгольме. А потом и вообще по всей Скандинавии или даже Северной Европе. Ну как тебе? Что ты думаешь?

– Это… просто вау. Правда, я понятия не имею, где ты прячешь траву, которая помогает тебе генерировать все эти сумасшедшие идеи, и как их вообще возможно воплотить в жизнь. Они… одна невероятней другой! Но мне нравится. Даже несмотря на то, что это звучит как хипстерский рай. Я бы с радостью потусила с Вергилием в аду, – рассмеялась Йенни, приложив руку к щеке Акселя. Он провел пальцем по тыльной стороне ее ладони, коснулся губами хрупкого запястья.

– Нет-нет, для тебя у меня есть нечто особенное. Когда ты снимешь свой первый полный метр, я создам такую штуку по твоему фильму. Каким бы он не получился длинным!

Йенни умиленно покачала головой и произнесла полушепотом:

– Я постараюсь обуздать своего внутреннего Бела Тарра[54] и уложиться в полтора часа, чтобы ты сильно не мучился.

Ребята плавно покачивались на месте, не отрывая глаз от лиц друг друга, что из-за освещения выглядели так, словно их присыпали золотисто-оранжевой пылью.

– Я обожаю этот проигрыш, – сказала Йенни осторожно, почти что шепотом, словно раскрывала свой самый большой секрет. – Если бы надежду можно было услышать, она бы, наверное, звучала именно так.

Аксель кивнул, оставил еще один поцелуй на запястье Йенни.

Когда проигрыш закончился и осталось всего несколько слов до завершения песни, темнокожий американский турист выкрикнул, широко улыбаясь:

– Господи, да поцелуйтесь вы уже! Не томите нас ожиданием!

В его больших руках был зажат телефон, вспышка – холодно-голубая и бессовестно яркая – слепила глаза.

– Вот-вот, поддерживаю, – произнесла девушка из толпы на ломаном английском.

Аксель склонил голову налево и вопросительно взглянул на Йенни. Его мягкая расслабленная улыбка была похожа на необыкновенно теплое свечение римских фонарей, чьи головы, напоминавшие одуванчики, дрожали в зеркальной тьме.

Йенни смущенно покачала головой и прижалась к Акселю, спрятав свое пунцовое лицо у него на груди. Он растроганно усмехнулся, со всей присущей ему нежностью обнимая Йенни за плечи. Аксель поцеловал ее в макушку, затем в висок. Толпа сначала недовольно загудела, но спустя мгновение площадь содрогнулась от коллективного вздоха умиления. Йенни беззвучно рассмеялась, водя пальцами по пояснице Акселя.

* * *

Ребята стояли в темном, облицованном белым мрамором подъезде. Из патио доносился густой и сладкий аромат цветов.

Йенни пыталась открыть дверь, а Аксель, обняв ее сзади, уткнулся подбородком во впадинку между ключицей и шеей, дразнил щекотливыми поцелуями. Она тихо смеялась, тщетно стараясь сосредоточиться на замочной скважине, на ощупь отмыкая дверь. В конце концов у нее это вышло, и они ввалились в квартиру.

Йенни в два счета скинула с ног серебристые балетки и, дождавшись пока Аксель снимет кеды, припала к его губам. Он опустил руки ей на талию, отвечая на поцелуй. Йенни зарылась пальцами в его волосы, ахнула от неожиданности, когда Аксель порывистым движением прижал ее к стене. От изумительного ощущения близости его тела ноги стали ватными, сердце забилось так сильно, что казалось – в этот раз оно точно вырвется наружу.

Аксель оторвался от губ Йенни и, приподняв ее за бедра так, что их носы соприкоснулись, стал целовать шею. Йенни крепко сжала ногами его талию. Тишину нарушил ее приглушенный стон. Аксель улыбнулся, коснулся трепетно полуоткрытыми губами выпирающей ключицы. Его ладони заскользили вдоль плеч Йенни. Она закрыла глаза в блаженной неге, прижимая Акселя к себе. Дыхание стало чаще. Прерывистее.

– Аксель, – проговорила Йенни умоляющим тоном, водя пальцами по задней стороне его шеи. Он вздрогнул, спина покрылась мелкими мурашками. – Я хочу, чтобы мы сделали это сегодня. Пожалуйста.

Аксель оторопел от услышанного, но вскоре удивление сменилось на шаловливую улыбку. Теперь он смотрел Йенни в глаза. Стыдливый румянец испепелял ее щеки.

– Конечно, лучше было предупредить заранее… Потому что тебе придется подождать. Я понятия не имею, где тут ближайшая аптека или супермаркет. Только помню тот магазинчик на Монти. Надеюсь, не требуется объяснять, зачем мне туда.

– Не нужно тебе ни в какую аптеку, – запротестовала Йенни, оставила поцелуй на его щеке, в том месте, где темнела крошечная родинка, и еще раз чмокнула в краешек губ.

– Видел бы тебя сейчас наш препод по половому воспитанию. Представь, как он бы офигел, услышав это от тебя, – усмехнулся Аксель.

– Да ты меня не так понял! Я… – Она поджала губы, прежде чем продолжить: – Когда я собирала чемодан, мама молча пришла в мою комнату и демонстративно сунула туда пачку презервативов. А за несколько дней до вылета снова начала со мной самую неловкую на свете беседу о защищенном сексе и все в таком роде.

Аксель рассмеялся, уткнувшись лбом в плечо Йенни. Она прыснула следом. В тысячный раз Йенни задумалась о том, какой заразительный и необыкновенно красивый у него был смех.

– Я обожаю твою маму. Это просто святая женщина!

– Она всего лишь реалистка. Сам подумай, отправила двух влюбленных подростков одних в другую страну, где они предоставлены сами себе. Ну и решила, что лучше перестраховаться, чем надеяться на ветреных подростков, у которых крышу сносит от гормонов. Наверное, мама думает, мы тут вообще из квартиры не выходим, а все фотки города я ей присылаю с прошлой поездки в Рим.

– Как подросток, который интересуется в этой жизни чем-то кроме удовлетворения своих сексуальных потребностей, я глубоко оскорблен тем, что Исабель о нас такого невысокого мнения! – нарочито деловым тоном произнес Аксель. – Но все же есть в этом какое-то рациональное зерно.

– Еще бы, – прошептала Йенни дрожащим голосом и снова прижалась к губам Акселя своими.

– Йенни, ты точно-точно уверена, что хочешь? – спросил Аксель, прервав поцелуй. Он едва ощутимо дотронулся костяшками пальцев до щеки Йенни.

– А ты? – выдохнула она.

– Глупее вопроса я не слышал, – прошептал Аксель Йенни в губы.

Он опустил ее на ноги, и, не разрывая поцелуя, они дошли до гостиной. Аксель не стал включать весь свет, решив, что одних бра вполне хватит. Когда он присел на кровать, Йенни медленно опустилась к нему на колени. Она снова обняла Акселя за шею, отвечая на нежные поцелуи. Йенни нетерпеливо льнула к нему, взволнованная, полная живой страстной силы.

Аксель погладил ее по бедру, чуть приподняв юбку, пробираясь ладонями к спине. Как только его теплые руки оказались на коже, Йенни вся сжалась, прикрыла глаза. Ее ресницы трепетали, и она запрокинула голову, не в силах вздохнуть. Аксель провел пальцами вверх по позвоночнику, мучительно медленно прикасаясь губами к впадинке на шее. Йенни вцепилась узкими пальцами в его плечи.

– Погоди, – выдохнула она и встала на ноги.

Йенни отошла от Акселя на несколько шагов, расстегнула боковую молнию на белоснежном платье. Она не спеша спустила одну лямку, затем – вторую. А после платье с шелестящим шорохом скользнуло к ее тонким щиколоткам. Йенни осталась в кружевном бралетте белого цвета и бледно-фиолетовых трусиках.

Аксель наблюдал за ней, не смея шевельнуться. Ему до этого доводилось видеть обнаженных девушек, но они не вызывали в нем подобного смятения. Он с обожанием глядел в ее глянцевые глаза, на розовые щеки и воздушные росчерки ключиц.

Как ни странно, но Йенни почти не стеснялась. Ей казалось, раз уж Аксель был с ней в моменты ее полнейшей уязвимости, знал обо всех ее страхах и мирился со всеми недостатками и слабостями, то глупо было бы теперь стесняться при нем своего нагого тела.

Йенни перешагнула платье, валявшееся в ногах, и подошла к Акселю. Он осторожно положил ладони ей на талию и поцеловал ложбинку между грудей: сквозь тончайшее кружево Йенни ощущала прикосновение его губ – он спускался все ниже и ниже, к маленькому округлому животу. Йенни все это время стояла в томительном оцепенении, обнимая напряженные плечи Акселя, обтянутые хлопковой тканью рубашки. Полуоткрытыми губами она ловила душный плотный воздух.

Аксель потянул Йенни на себя, и та вновь уселась к нему на колени. Ее частое дыхание обжигало губы, а цветочно-карамельный парфюм наполнял легкие. Аксель прижался своим лбом ко лбу Йенни, произнеся сбивчивым шепотом:

– Ты чертово произведение искусства, ты это знала?

Йенни лишь улыбнулась и, едва заметно тряхнув головой, приникла к губам Акселя. Она чувствовала во рту сладко-кислый вкус вина, которое он пил за ужином. Йенни провела кончиком языка по его нижней губе, оттянула ее ласково.

– От произведения искусства слышу.

– Йенни, постой… Я хочу предупредить тебя кое о чем, – начал Аксель неуверенно. Он нервно сглотнул, пальцы скользнули по ее непослушным прядкам. – У меня есть еще шрам на бедре. Только… не такой, как на руках. Этот шрам… он такой большой, шершавый и неприятный на ощупь. И еще отвратительный на вид. Я подумал, лучше сказать тебе заранее, прежде чем ты увидишь или почувствуешь его.

Он пристыженно понурил голову, но Йенни взяла лицо Акселя в свои ладони и мягко улыбнулась, глядя в его ясные глаза. Вновь она отметила про себя то необыкновенное серебристое мерцание, какое они источали в последние недели.

– Все в порядке. Нашел, из-за чего париться.

Спустя несколько мгновений Аксель уложил Йенни на постель, а сам навис сверху, оперевшись локтями о матрац по обе стороны от нее. Он целовал ее влажные румяные губы, пылающие щеки, нежную молочную шею. Йенни льнула к нему, выгибаясь на бежевых простынях, но вдруг она плавно приподнялась и, уперев ладони Акселю в грудь, заставила его лечь на спину, подмяв под себя. Он смотрел на нее с легким недоумением.

– Ну и что ты собралась делать? – спросил Аксель, водя ладонями по ногам Йенни.

– Как говорила одна прекрасная женщина: «Когда ты с правильным человеком, секс – это как состязание, в котором вы оба пытаетесь отдать победу другой стороне»[55]. – Она наклонилась к его уху и прошептала: – Я пытаюсь тебе проиграть. Но ты… ты должен мне в этом помочь. Поэтому говори, пожалуйста, если я что-то делаю не так и…

– Йенни, ты серьезно?! – воскликнул Аксель, едва сдерживая смех. – Еще более грустный фильм ты процитировать не могла?

Йенни выпрямилась, смущенно улыбаясь. Ее ладони ласково, едва ощутимо опустились ему на грудь.

– Ну извини, в «Токийской повести» нет потрясающих русских проституток, раздающих советы о сексе, которые хочется цитировать.

На этот раз Аксель рассмеялся в голос, а вскоре немного растерянно расхохоталась и Йенни, спрятав пылающее лицо у него на плече. И даже когда смех затих, она по-прежнему не двинулась – прижавшись щекой к его ключице, пальцами выводила линии вдоль выпуклости шва рубашки. Ей хотелось сделаться маленькой, невидимой. Словно ее и вовсе не было в комнате.

Аксель мягко целовал ее волосы, гладил костяшками обнаженные плечи, крепко прижав Йенни к себе.

– Йенни, ты чего?

– Я чувствую себя дурой, – произнесла она глухо в складки рубашки. – Реально, нужно быть гребаным «гением», чтобы цитировать в такой момент фильм про онкобольного мальчика. Да чтобы вообще цитировать гребаные фильмы! Пожалуйста, убей меня на месте, чтобы мне не было так стыдно.

– Хей, ну что за бред ты несешь, а? – сказал Аксель ласково и попытался развернуть Йенни к себе лицом. Сначала она сопротивлялась, но в конце концов приподняла голову, легла на плечо другой щекой. Аксель мягко коснулся большим пальцем ее подбородка. – Мне кажется, это очень забавно и мило. В этом прям… вся ты.

– Ты правда так считаешь? Ну… что это забавно, а не по-идиотски? – Йенни свела брови к переносице, пождала нервно губы, глядя на лицо Акселя снизу вверх.

– Еще бы! Конечно же, я так считаю. Я бы разочаровался, если бы у нас был просто секс без цитирования кино!

Аксель закрыл глаза и поцеловал Йенни в полураскрытые губы. Она ответила немедля, вновь усаживаясь ему на бедра. Йенни стала робко целовать кожу у него за ухом, шею, вдыхая с наслаждением теплый аромат грейпфрута, мускуса и корицы, исходящий от Акселя. Он крепко зажмурился от удовольствия, вцепился загорелыми пальцами в пухлые белоснежные подушки.

Вскоре Йенни трясущимися от волнения руками принялась расстегивать пуговицы на небесно-голубой рубашке Акселя. И когда гладкая, точно отполированная бронза, кожа открылась ее взору, Йенни застыла на месте. Она глядела на Акселя в несмелом, по-детски безудержном восхищении, и в ней поднималась мысль о том, что ей страшно к нему прикасаться, страшно снова сделать что-то не так.

– Все хорошо? – прошептал он и уже напрягся, чтобы привстать, но Йенни легонько надавила ладонью ему на грудь и молча кивнула.

Задумчиво, трепетно она провела пальцами вдоль двух слабо выступающих косточек посреди его груди, коснулась невесомо трех крохотных родинок над ними. Йенни чувствовала, как быстро билось его сердце. Затем она вновь прильнула к нему, осыпая острожными поцелуями ключицы, грудь и выступающие ребра, опускаясь к животу. Аксель дышал тяжело, откинув голову назад, его челюсти были плотно сжаты. Он покрылся мурашками, его стройное тело едва заметно выгибалось навстречу неуверенным ласкам. Аксель чувствовал не только ее поцелуи, знойное дыхание, но и мимолетные прикосновения часто вздымающейся груди, прикрытой полупрозрачным узорчатым кружевом.

Йенни была слишком неопытна, чтобы вкладывать в свои действия всю ту нежность, которую ей хотелось бы показать. Но то, как Аксель изнывал от сладкого томления, напрягшись всем телом, придавало уверенности. Было что-то притягательно-очаровательное в его трогательной всепоглощающей уязвимости перед ней.

Между тем Йенни спустилась к кромке джинсов. Стоило ей всего несколько раз дотронуться губами до кожи в нижней части живота, как Аксель издал негромкий стон. Йенни вздрогнула – настолько неожиданно и приятно ей было осознавать, что она может стать причиной таких его стонов.

Затем Йенни расстегнула ширинку на джинсах Акселя, и он немного приподнялся, позволяя стащить их с себя.

Йенни замерла, стоя на коленях между широко расставленными ногами Акселя. Ее взгляд остановился на глубоком шраме, который розовел прямо под тем местом, где кончалась ткань темно-синих боксеров. На золотистой коже кривыми буквами было вырезано WORTHLESS. В голове ее мелькнула мысль о том, что это слово останется с ним, в нем навсегда.

Йенни притронулась к зарубцевавшимся порезам, и Аксель непроизвольно дернулся. Она представила себе, как одинокий, потерянный, он сидел на полу в ванной или в своей спальне и, сжав зубы, вырезал букву за буквой беспощадное WORTHLESS.

– Ты вовсе не никчемный, – сломленным шепотом проговорила Йенни.

– Я понимаю, – обронил Аксель, нахмурившись. – Теперь.

– Ты самый лучший. Я не знаю ни одного человека, который мог бы с тобой сравниться. – Йенни подняла глаза и встретилась с обеспокоенным взглядом Акселя. – Ты даже себе представить не можешь, насколько ты невероятный.

Аксель сначала приподнялся на локтях, а затем резко сел в постели, позволив Йенни забраться к нему и крепко обнять. Она жмурилась, стиснув хлопковую ткань рубашки, водила холодным носом по его щеке. И кожа ее была такой тонкой в те секунды, и тело казалось таким уязвимым. Создавалось впечатление, будто Аксель мог убить ее одним только шорохом или слишком громким вздохом.

– Прости меня, – прошептала Йенни, оставляя десятки нежных, мимолетных поцелуев на правой скуле Акселя. Глаза ее были по-прежнему закрыты. Одеревенелые пальцы сжаты.

– Ты о чем? За что мне тебя прощать?

– За то, что так опоздала. За то, что меня не было с тобой, когда кто-то должен был напоминать тебе о том, какой ты… – Йенни выдохнула. Она хмурила брови, прижимаясь ближе. – Какой ты чудесный и сильный. Какой… какой любимый.

Йенни разомкнула веки, отодвинулась от Акселя. Они смотрели друг на друга неотрывно – глаза в глаза. Нагие и беззащитные, они как будто видели друг друга впервые.

– Но я теперь сделаю все, чтобы ты всегда помнил об этом. А то ты у меня бываешь иногда такой… забывчивый.

Слеза скатилась по щеке Йенни, расплылась на губах.

– Я не забуду больше, – прошептал Аксель с улыбкой.

Йенни улыбнулась в ответ – задумчиво и грустно, а затем осторожными движениями сняла с него рубашку. Когда прохладные ладони скользнули по плечам, кожа Акселя покрылась мурашками.

Он заключил Йенни в кольцо своих рук, прижимая ее к себе с такой неизъяснимой нежностью, с таким исступлением, словно это было первое их объятие спустя годы разлуки. Аксель целовал ее губы, подбородок, шею, плечи, чувствуя, как она млеет в его руках, тяжело дыша и ласково поглаживая его напряженную спину.

Чуть позже Йенни отстранилась и завела руки назад. Она расстегнула застежку бралетта, небрежно швырнула его в сторону. Аксель снова обнял Йенни, и, когда ее обнаженная грудь соприкоснулись с его, оба задрожали от возбуждения и трепета, что не давал им обоим дышать.

– Аксель, – прошептала Йенни ему в губы, – помнишь, как-то я говорила, что в любви, если сравнить ее с морем, я никогда не захожу дальше, чем когда вода мне по пояс? – Аксель несколько раз озадаченно кивнул. – Так вот, все это чушь собачья. Я уже давно не чувствую под стопами дна.

Аксель улыбнулся, и Йенни увлекла его в поцелуй, вновь обвивая его шею руками.

* * *

Йенни лежала на спине, глядя в окно на беззвездное небо. Свет от неоновых вывесок расплылся оранжево-розовым пятном на стене спальни. Голова Акселя покоилась у Йенни на животе, его расслабленное, покрытое испариной тело, приятной тяжестью вдавливало ее в кровать. Она слышала его успокаивающееся дыхание, кончиками пальцев выводила невидимые узоры на острых скулах Акселя. Сердце его билось теперь спокойно. Иногда он немного двигал головой, чтобы приникнуть губами к коже Йенни, и тогда ее пальцы терялись в его густых спутанных волосах.

Первый раз сильно отличался от того, что Йенни ожидала. Все было медленно, осторожно и аккуратно. Без слез, рек крови, криков и оглушающей страсти. Она не испытала никаких фейерверков внизу живота и прочих чудес пиротехники, которыми обычно в дамских романах описывают накрывший героиню экстаз. Но и дикой боли, о которой так часто упоминали девчонки, шепчась в школьном туалете, тоже не почувствовала. Лишь легкий дискомфорт. Наверное, этим она была в какой-то мере обязана невероятно терпеливому и чуткому Акселю, который, казалось, переживал больше нее самой.

– Тебе тяжело, наверное. И спать, скорее всего, жутко хочется, – проговорил Аксель, не отрывая взгляда от окна.

Он приподнялся на локтях, а затем лег на свою сторону постели. Аксель укрыл одеялом и себя, и Йенни.

– Да, глаза просто слипаются…

Аксель невесомо дотронулся костяшками пальцев до щеки Йенни и улыбнулся.

– У меня тоже глаза сами собой закрываются, но я так не хочу засыпать. Не этой ночью.

– Ты и так уже минимум неделю почти не спишь. Вообще удивляюсь, как ты на ногах умудряешься стоять.

Она сползла немного вниз и обняла Акселя, прижалась губами к его плечу.

Той ночью, вновь не сумев уснуть, он смотрел на Йенни. Она спала, положив голову ему на руку, отчего та вскоре затекла, онемела. Но он не смел двигаться, боясь потревожить сон Йенни. Аксель гладил ее по спине, едва касаясь кожи, что источала сочный аромат персикового геля для душа.

Так странно, даже волнующе было спать с ней в обнимку. Хотя за прошедшие пять дней к этому можно было и привыкнуть, но Акселю до сих пор казалось, что все это сон, который вот-вот рассеется, оставив после себя горькое, точно жженый миндаль, послевкусие разочарования. Но нет. Ночи шли, а Аксель все еще ощущал тепло, исходившее от Йенни, слышал ее тихое мерное дыхание, чувствовал слабый шлейф ее духов. Но ему вдруг так захотелось, чтобы именно эта бархатно-серая ночь никогда не кончалась. Он отчего-то боялся наступления следующего дня.

Ближе к рассвету Йенни прижалась к подушке, отстранившись от Акселя. Он убрал руку из-под ее головы и перевернулся на бок. Комната стала заполняться рубиновым светом, из распахнутого окна послышалось пение птиц.