Через два дня после Мидсоммара Аксель с Йенни отправились в Стокгольм на премьеру балета, в котором танцевал Лукас. Кристин, хоть и была приглашена, ехать отказалась. Флер решила остаться с матерью, чтобы не портить влюбленным поездку. Она поздравила Лукаса по телефону и отправила ему пышный букет белых лилий.
В Стокгольм ребята приехали в день выступления, но вернуться в Истад должны были уже следующим утром. Если бы не работа Акселя, они бы остались в столице еще на день-два, но поменяться сменами ни у кого из коллег не вышло.
Ровно без двадцати час поезд из Истада остановился на Центральном Вокзале Стокгольма. Йенни с Акселем, сидевшие у выхода, покинули вагон в числе первых и, ступив на перрон, стали оглядываться по сторонам в поисках Лукаса.
Первой его заметила Йенни, энергично замахала, поднявшись на носочки. Завидев ее, Лукас стал пробираться сквозь толпу спешащих куда-то людей, направляясь в сторону ребят. Аксель разглядел высокую мускулистую фигуру Лукаса, лишь когда тот стоял уже почти напротив.
– Лукас, привет! – радостно воскликнула Йенни, бросившись тому на шею. Он прикрыл глаза, рассмеялся глухо, нагнувшись пониже, чтобы Йенни не пришлось становиться на носочки. Лукас осторожно обнял ее в ответ, словно боялся, что она сломается в его руках.
– Привет, Йенни, – произнес он полушепотом. Ее непокорные волосы, рассыпавшиеся по спине и плечам, щекотали Лукасу щеку, отчего он забавно морщился и улыбался. – Я очень рад, что вы приехали.
– Как мы могли не приехать? Сегодня твой звездный час!
Йенни отстранилась и отошла в сторону, чтобы Лукас смог обняться с Акселем.
Перекинувшись несколькими словами под яркой бирюзово-зеленой вывеской Coop’а, они покинули огромное мраморное здание вокзала. Лукас отдал Акселю ключи от своей квартиры, а сам отправился на репетицию, извинившись за то, что не сможет провести время с гостями.
Лукас жил в районе Седермальм, что находился в сорока минутах ходьбы от вокзала и включал в себя одну из старейших и красивейших частей города – Гамла-Стан.
Стокгольм встретил ребят солнечной, но не жаркой погодой.
Так как Аксель неплохо знал Стокгольм, он уверенно шагал по узким мощеным улочкам Старого города, крепко стиснув ладонь Йенни в своей. Йенни с улыбкой разглядывала старинные разноцветные здания, стоявшие вплотную друг к другу, яркие витрины магазинов, виднеющийся вдали шпиль Церкви Святой Гертруды и бронзовые статуи.
– Вот и пришли, – сказал Аксель, кивнув в сторону розового дома с большими окнами.
Квартира Лукаса находилась на четвертом этаже и представляла собой небольшое, но уютное жилище, состоящее из крохотной прихожей, которая узким проходом соединялась со светлой гостиной, небольшой спальней и маленькой кухней.
Аксель отпер входную дверь и вошел в квартиру следом за Йенни. Привалившись к стене в прихожей, она стянула с ног кеды, поплелась затем в гостиную. По пути она скинула с болящих плеч тяжелый рюкзак, а затем, плюхнувшись на черный, укрытый ярко-оранжевым пледом диван, прикрыла глаза.
Аксель обвел комнату взглядом: белые стены, высокий потолок, большие окна, наполовину закрытые бордовыми римскими шторами, и большой книжный шкаф, на некоторых полках которого стояла деревянная буква «Р», означающая «Роберт». Почти все книги в доме принадлежали ему. Когда-то принадлежали.
Раньше Аксель бывал здесь так часто, что эта квартира казалась ему вторым домом. Теперь его обуревало странное чувство: все в этом месте было до боли знакомым и близким, но Аксель ощущал какую-то странную отчужденность, словно с этой квартирой его больше ничего не связывало. Ему казалось, будто что-то важное медленно отмирало в нем, растворялось в потоке времени.
Он сбросил портфель с плеч у самого входа в гостиную и присел возле дивана на холодный паркетный пол. Его руки, казалось, помнили эти доски, помнили, каково было их стелить в жаркий августовский день три года назад.
– Устала? – спросил Аксель шепотом. Он заботливо гладил Йенни по щеке костяшками пальцев.
– Нет, не очень, – ответила она и открыла глаза.
Йенни повернула голову налево, и взгляд ее застыл, прикованный к белоснежной стене, на которой виднелись бледно-желтые следы от засохшего клея, похожие на крылья бабочек.
– Здесь был коллаж из фотографий Робби и Лукаса, – произнес Аксель, указав пальцем на стену. – Мы с Лукасом, наверное, часов семь его клеили. Он решил сделать такой подарок на день рождения Робби в позапрошлом году. Ты не представляешь даже, как Робби был счастлив. Радовался как ребенок!
Аксель усмехнулся, прокручивая в голове события того дня. Йенни обратила лицо в сторону, и робкая улыбка зажглась на ее лице. Она взяла Акселя за руку, а он слегка приподнялся, чтобы поцеловать Йенни в щеку.
– Так, я пошел в душ. Мы должны за час собраться, а потом пойдем в очень крутое кафе. Тебе, как сладкоежке, должно там понравиться.
– Идея супер. Я умираю как хочу есть, – проговорила Йенни, усевшись по-турецки. Она выпустила ладонь Акселя, и тот в одно движение поднялся с пола. – Только, пожалуйста, не занимай ванную надолго. Я пойду в душ после тебя.
Прежде чем покинуть комнату, Аксель остановился в дверях, повернувшись лицом к Йенни:
– Если хочешь, можешь составить мне компанию. – Он вскинул игриво брови и улыбнулся.
– Ага, очень смешно. Уже бегу и падаю, – съязвила Йенни.
Аксель лишь пожал плечами, улыбаясь все так же широко и заразительно, и вышел из гостиной.
Как Аксель и обещал, они пошли в кафе сразу после того, как искупались и переоделись. Йенни надела летящее лазурно-голубое платье-бюстье, удобные кеды и подвеску с крохотным сапфиром в форме сердца. Волосы свободными волнами спадали на ее обнаженные снежно-белые плечи. Аксель же сменил толстовку на белую приталенную рубашку, а джинсы на бежевые, зауженные книзу брюки.
Кафе, о котором он говорил, называлось Rosendals Trädgård и располагалось на острове Юргорден, в самом сердце Стокгольма. Так как спешить было некуда, ребята пошли пешком, хотя и дорога им предстояла неблизкая. Но зато маршрут включал в себя переправу через канал, что не могло не радовать.
В тот день Йенни впервые в жизни поднялась на паром. От трогательной, словно непонимающей своего величия красоты у нее захватывало дух: рокот темно-синей, с металлическим отливом, воды смешивался с гулом человеческих голосов, повсюду разрасталась сочная зелень парков, пестрыми пятнами проплывали мимо фасады зданий, в солнечных лучах переливались стеклянные небоскребы, длинные шпики церквей. Аксель стоял, обняв Йенни за талию, прижимался щекой к ее виску.
Rosendals Trädgård оказалось не банальным фешенебельным кафе, а пышным изумрудно-зеленым садом, который был густо засажен цветущими фруктовыми деревьями, красивыми кустами и, самое главное, разноцветными благоухающими цветами – тонкий аромат их разливался в теплом летнем воздухе.
Аксель вел Йенни по присыпанной гравием тропинке к беседкам, внешне выглядевшим как миниатюрные оранжереи. Само кафе состояло из нескольких таких оранжерей с белыми деревянными дверцами, внутри которых размещалось по восемь-двенадцать столиков и буфет, заставленный блюдами на любой вкус.
Ребята уселись за один из деревянных столов у входа в теплицу. Вскоре они уже объедались вкуснейшими сэндвичами, салатом с тонкими кусочками свежайшей лососины и знаменитыми на весь Стокгольм коричными булочками. В перерывах между едой Аксель с неиссякаемым запалом рассказывал Йенни о новой главе своего комикса, оживленно жестикулируя. Йенни улыбалась, то ли с гордостью, то ли с умилением обводя взглядом лицо Акселя – полное страстной жизнерадостности.
После обеда они отправились в музей фотографии Fotografiska.
Аксель заскучал спустя всего двадцать минут, но виду старался не подавать, потому что Йенни ходила по музею, восторгаясь каждой фотографией. Когда часы показали почти пять, ребята вышли на улицу и направились к зданию Королевской оперы.
Аксель не мог назвать себя любителем балета. До того дня он ни разу не был в театре и теперь утвердился во мнении, что ему не слишком хотелось еще когда-нибудь повторить этот опыт.
Хотя внутреннее убранство Королевской оперы Акселя и впечатляло, но, на его вкус, все здесь было чересчур помпезно, вычурно. Закинув голову, он долго рассматривал фрески, украшающие сводчатый потолок, мраморные колонны на балконах, удивлялся исполинским размерам люстры из золота, которая вся светилась и переливалась в центре зала раскаленным металлическим солнцем. Кругом сновали пожилые в большинстве своем дамы и господа в вечерних нарядах. Но были там и туристы, которые пришли в обычных джинсах и толстовках.
Скоро свет в зале погас, раздалась музыка. Аксель сначала внимательно смотрел на сцену, с улыбкой глядел на Лукаса, который кружил в танце хорошенькую темноволосую балерину в ниспадающей до колена юбке лилового цвета. Но долго концентрировать внимание на самом представлении он не мог. Бо́льшую часть первого акта взгляд его был устремлен на Йенни. Она, в отличие от Акселя, все внимание посвятила балету. Ее благоговейное лицо, изящные голые плечи и вьющиеся у шеи локоны были тронуты персиково-золотым светом, а губы то изгибались в улыбке, то сжимались в тонкую полоску от волнения. В тот вечер Йенни была особенно прекрасна: будто сотканная из нитей лунного света, она сидела, расправив плечи и напрягшись всем телом.
Но ближе к концу вниманием Акселя все чаще овладевал балет: какое-то время он неотрывно наблюдал за танцорами, за их плавными завораживающими движениями и даже немного проникался разворачивающимся на сцене действом. А потом вновь отвлекался, интерес его затухал почти мгновенно. К тому же Акселю балетные эмоции казались слишком утрированными и неправдоподобными. Он не мог верить переживаниям танцоров. Однако во время эпизода, где Лукас в роли обезумевшего от горя Альберта склонился к бездыханному телу Жизели, прижимая возлюбленную к груди, Аксель не мог пошевелиться, впиваясь дрожащими пальцами в ручки кресла. Слезы безысходности на глазах Лукаса были настоящими. Аксель уже видел их, когда тот в панике обнимал умирающего Робби.
Сразу после этой сцены тяжелый бордовый занавес опустился, свет на мгновение полностью погас, чтобы потом ярко озарить зал. Закончился первый акт, и помещение наполнилось сначала плотным шумом аплодисментов, а потом – негромким разговорами, шуршанием платьев, шелестом шагов.
Аксель уже не видел этого. Уже ничего не слышал. Сначала перед глазами его что-то вспыхнуло – слепяще-белое, нереальное. Его сердце забилось быстрее, точно спешащие куда-то часы. И от того, как быстро, как сильно оно стучало, в груди стало больно. Больно настолько, что каждый вздох превратился в пытку. А после – пришло воспоминание. Аксель чувствовал влажное дыхание летней стокгольмской ночи, и ноздри ему резал запах дешевой выпивки. До его слуха доносилось техно из клуба. Но вдруг эти звуки затихли, рассеялись, погибли, когда ночь сотряслась от другого звука – звука приближающейся смерти.
Робби лежал на земле, раскинув в стороны руки – словно распятый на теплом сером асфальте. Он дышал тяжело, и каждый выползший из его рта стон кричал о боли, о страшной агонии, пронзающей его извивающееся тело. Аксель застыл на месте, в недвижимом ужасе смотрел на то, как рвота и пена ползут вниз по подбородку Робби, как закатываются его глаза. Аксель держал брата за руку, заботливо приподнимал его голову.
Он шептал бесконечное и бессмысленное «Робби, Робби, Робби, Робби, Робби, Робби»… Словно верил, что это поможет, словно думал, что он услышит.
Лукас, оттолкнувший Акселя от Робби, крепко прижал возлюбленного к себе, он кричал, чтобы кто-то вызвал скорую. Он кричал в трубку, когда Аксель говорил с парамедиками по телефону. Он плакал. Молил о помощи прохожих, охрану, бога, в которого никогда не верил. На его липких от пива губах блестели слезы, сопли.
Он поносил бога последними словами.
А Робби умирал – медленно, страшно, мучительно. И Акселю казалось, что они умирают вместе – ведь не могло быть такого, чтобы кто-то из них смог жить без другого.
Аксель широко распахнул глаза и прижал ладони – потерянные, холодные, исколотые иглами мурашек – к лицу.
– Аксель! – воскликнула Йенни уже в десятый раз. Ее виновато-печальные руки гладили его по плечам, по выступающим лопаткам. – Аксель, ты слышишь меня?
Аксель кивнул, не отнимая от лица ладоней. Он дышал осторожно, редко. Его пальцы тряслись. Аксель знал, что вот-вот щеки обожгут позорные слезы. Знал, что откроет глаза и не увидит ничего настоящего – только тусклую картинку, напоминающую черно-белую ксерокопию, снятую с реального мира, и расплывчатые силуэты. Сотни силуэтов. Он ничего не хотел видеть, не хотел слышать искаженные звуки окружающего мира, не хотел чувствовать своего опустошения.
– Аксель, – прошептала Йенни. – Если тебе нехорошо, давай выйдем на улицу?
Аксель выпрямился, повернулся к Йенни лицом. Глядел на нее внимательно, словно не узнавая.
– Все… нормально. Не переживай.
Йенни сжала ладонь Акселя в своей – крепко-крепко, так что их ладони больше не выглядели одинокими, напуганными. Она приникла губами к фалангам его замерзших пальцев.
– Это они? – прошептала Йенни робко, и тепло ее дыхания защекотало кожу Акселя.
– Кто? – спросил он нахмурившись.
– Воспоминания, о которых ты говорил мне… тогда. Это они?
Аксель кивнул. Удушающий ком встал в горле, и губы Акселя задрожали. Йенни видела, как заблестели его глаза.
– Ох, – слетело с ее губ. – Я могу что-то сделать для тебя?
Аксель покачал головой.
– Ты права, наверное. Давай… – Он запнулся. Его брови снова нахмурились из-за того, что мысли в голове рассеивались, точно дым на сцене – раньше, чем он успевал связать их в предложение. Почти беззвучно Аксель выдавил: – Сходим на улицу.
Он поднялся с места, неуверенно, почти на ощупь, зашагал в сторону выхода. Аксель крепко сжимал руку Йенни, старался не думать о том, что мир вокруг напоминает декорации из школьного театра. Старался не думать о том, что почти не чувствует своего тела.
Когда они оказались на улице, Аксель вытащил из карманов пачку сигарет и пластиковую оранжевую зажигалку. Поднеся зажигалку к зажатой между губами сигарете, попытался закурить. Но его палец лишь безрезультатно спотыкался о рифленое колесико. Йенни осторожно взяла зажигалку у него из рук и, щелкнув ею один раз, поднесла оранжево-желтое пламя к кончику сигареты. Аксель благодарно кивнул. Он закурил, прикрыв глаза.
Вдруг Аксель ощутил, что его обнимают. Не слишком сильно – осторожно, заботливо. Он чувствовал, как Йенни прижимается щекой к его груди, чувствовал ее руки на своей пояснице, ее весенне-согревающий парфюм. Такой аромат он не мог выдумать, таких объятий – тоже. Это было реально. Аксель выбросил окурок и обнял Йенни в ответ. Он прижимал ее к себе крепко, поглаживал ее плечи ладонями. Цвета медленно приобретали живость и глубину, контуры и очертания стали казаться четче, яснее. Он как будто вынырнул из-под толщи воды, смотрел на удивительно выпуклый мир задыхаясь и просил у Вселенной безмолвно – просил о том, чтобы не выскользнуть из реальности вновь.
– Если хочешь, мы можем постоять тут до окончания спектакля… Думаю, Лукас все поймет. – Ее тихий голос плыл, волновался в водах ночной прохлады, точно крохотный кораблик.
– Нет-нет, все нормально. Я хочу досмотреть, – так же тихо ответил Аксель. – Ты знаешь, из тебя вышла бы потрясающая Жизель? – прошептал он задумчиво, после чего его губы прижались к ее макушке.
Йенни улыбнулась, слезы золотистыми мазками сверкнули в глазах.
– Мне тоже так когда-то казалось. Это мой самый любимый балет. – Она замолчала, ее пальцы отстукивали тему «любит-не любит» на спине Акселя. – Знаешь почему?
– Почему?
– Потому что… ты смотришь на эту страшную историю, переживаешь, но знаешь точно, что в финале любовь одержит победу, все-все преодолеет. Мне кажется, любить нужно или так, как Жизель, или не любить вовсе.
Аксель улыбнулся. Он бы простоял так с ней всю ночь – чувствуя, какая она живая, какая теплая, какая настоящая. И чувствуя, какой он был сам рядом с ней – реальный, состоящий из крови, плоти и нежности к этой девчушке в синем платье.
Вдруг Йенни хлюпнула носом. Аксель осторожно отодвинулся, ласково коснулся ее щеки. Он смотрел тревожно в ее большие печальные глаза.
– Йенни, ты чего?
Йенни пристыженно опустила голову и покачала ею из стороны в сторону.
– Все в порядке. Просто вспомнила кое-что. Но это… такие глупости по сравнению с тем, что тебе приходится переживать. Даже подумать смешно.
– Если ты плачешь, значит, это не глупости, – возразил Аксель. – Ты не должна называть свои переживания пустяками, замалчивать их и сравнивать с моими, понимаешь? Не обязательно у тебя должен кто-то тоже умереть, чтобы ты могла позволить себе переживать. – Аксель одним движением приподнял подбородок Йенни и сказал, глядя ей в глаза: – Я хочу быть для тебя такой же поддержкой, какой ты являешься для меня. Расскажешь, что случилось?
– Я просто… просто… – Йенни крепче прижала его теплую ладонь к своему лицу. – Я, кажется, никогда не рассказывала тебе про то, почему бросила балет.
Аксель покачал головой. Мимо проехала машина, рассекая бархатно-синий ночной мрак желтым светом фар.
– Раньше весь мой мир вертелся вокруг балета. С пяти лет я мечтала стать известной балериной. Я просыпалась с этой мечтой и засыпала. Я к этой мечте шла так упорно, что моя учительница прозвала меня Терминатором в пачке. – Йенни улыбнулась – тоскливо и кротко. Губы ей жег яд сожалений. – Ради этого я занималась больше всех в нашей группе: занималась в свои часы, потом оставалась с девочками постарше и еще дома дни напролет оттачивала элементы, которые у меня хуже всего получались. Мой педагог сказала, что за всю жизнь видела только двух человек, которые так самоотверженно посвящали себя балету. Когда мне было одиннадцать, я приехала сюда, чтобы поступить в академию при Королевской опере. Я так готовилась, будто от этого зависела моя жизнь. Мама хотела, чтобы я отучилась тут до четырнадцати, а потом уехала в Вагановское училище, в Россию. Как будто туда так легко попасть…Но на экзамене тут я отлично станцевала. Только почти в самом конце выступления неудачно приземлилась на левую ногу после прыжка… Я сразу поняла: случилось что-то серьезное, ведь никогда в жизни я еще не чувствовала такой адской боли.
Аксель нахмурился.
– Я дотанцевала до конца, потом ушла за кулисы и села на скамейку как ни в чем не бывало. Сейчас я даже не могу объяснить, как вытерпела эту боль, как вышла на сцену, когда нам объявляли результаты. В тот же вечер мы поехали к врачу, потому что я не могла на левую ногу даже наступать. Оказалось, я порвала ахиллово сухожилие. Не просто растянула – порвала. Это самая ужасная травма для танцора. После нее мало кто возвращается на сцену. А самое обидное – я прошла отбор в академию, но не проучилась там ни одного дня.
Она замолчала, повернула голову влево, глядя на плавающие в воде бисерины звезд. Аксель провел ладонью по руке Йенни и прижался подбородком к ее виску.
– Мне сделали операцию, а через шесть месяцев закончилась реабилитация. Но к занятиям я не вернулась. Врач сказал о балете забыть. Но, знаешь, я читала ведь о балеринах, которые выходили на сцену после таких травм! И я знаю, что я бы смогла… Я правда хотела этого очень сильно… Но какая-то внутренняя слабость, которую я так ненавижу, просто не дала мне этого сделать. И у меня было такое чувство, будто на тот год я осталась совершенно одна во всем мире. Я казалась себе до абсурдного жалкой и беспомощной. Может, поэтому так ничего и не сделала. Мне казалось, мама слишком разочаровалась во мне, чтобы снова мучиться с моими занятиями. А папа… я не знаю, что он чувствовал, не знаю, что думал об этом всем. Не знаю, думал ли вообще. Но мне было так одиноко и страшно. Я не плакала даже в тот год. Это казалось таким бессмысленным. Ведь пустыни не слышат, да?[44] Я просто предала свою мечту, понимаешь? Предала ту целеустремленную девочку, которая до сих пор живет где-то во мне и никак не может простить мне того, что я с ней сделала… А еще я предала мечту мамы. Знаешь… она ведь уже никогда не станет гордой матерью примы Большого или Ковент-Гардена[45]. Поэтому, наверное, я так цепляюсь за кино. Если и в этот раз у меня ничего не получится, если и в этот раз я умудрюсь изменить самой себе, я не знаю, как я буду с этим жить. Не думаю, что смогу простить себе убийство еще одной мечты.
Аксель притянул Йенни ближе, коротко поцеловал ее в макушку.
– Послушай, ты такая талантливая, такая умная… Ты обязательно станешь наикрутейшим режиссером. И я… знаешь, я всегда буду поддерживать тебя во всех твоих начинаниях. Буду крепко-крепко держать тебя, вот как сейчас, чтобы ничто не помешало тебе добиться поставленной цели. И, если я смогу вдруг хоть как-то, хоть чем-то помочь, я пожертвую чем угодно, лишь бы твоя мечта сбылась. – Он обнял Йенни еще крепче – так, будто хотел уберечь ее от боли разочарования, от слез, от горького отчаяния. Так, будто верил, что сможет уберечь ее ото всех происков этой безжалостной жизни. – Потому что твои мечты – это и мои мечты тоже. Не забывай, пожалуйста, об этом.
– Ты, должно быть, очень меня любишь, раз говоришь такие вещи, – задумчиво прошептала Йенни.
– Да что ты? Неужели только сейчас дошло? – усмехнулся Аксель, гладя ее по волосам.
Йенни смущенно улыбнулась, прикрыв глаза.
– Спасибо тебе, – прошептала она. – Но я не хочу, чтобы ты когда-либо чем-либо ради меня жертвовал.
Тогда Аксель и не подозревал, что ему придется положить свое усталое сердце на алтарь ее мечты…
Это был один тех особенных летних закатов, когда хочется вдруг бросить все дела, замереть и долго стоять, обратив лицо к млеющему в рубиновых искрах небу. Это был один из тех закатов, когда глядишь, как отражается солнце во влажных от дождя крышах, и от красоты кружится голова, подскакивает к самому горлу сердце. И кажется, что все вокруг пропитано невидимым, но таким настоящим счастьем, такой светлой радостью.
Аксель шел к дому Йенни, задрав голову к пламенеющему небосводу. Он улыбался, быстро шагая по нагретому асфальту, заложив нетерпеливо руки в карманы, и был так счастлив, так взволнован тем, что собирался ей рассказать, – ему хотелось поделиться своей новостью с каждым встречным, хотелось кричать во весь голос.
В один шаг забравшись на низенькое крыльцо, он постучал в дверь. Йенни отворила очень скоро.
– Аксель! – воскликнула она, обнимая его спешно. Акселя всегда удивляло то, с какой радостью Йенни произносит его имя при каждой их встрече. – Привет, проходи.
Йенни отошла в сторону, пропуская Акселя в дом. Он быстро чмокнул ее в губы, улыбнулся.
– У меня есть для тебя просто невероятная новость! Йенни…
– Лилу, мне уже пора. Иначе точно опоздаю на поезд.
В коридоре показался Луи. Он направлялся в сторону ребят, уставившись в телефон. Но, дойдя до входа в прихожую, оторвал взгляд от экрана и доброжелательно улыбнулся, обнаружив перед собой Акселя.
– Привет. Давно не виделись… Как дела? – чрезвычайно дружелюбно поговорил Луи, по-прежнему улыбаясь.
– Все отлично. А… ты как? Куда-то уезжаешь?
Аксель перевел взгляд на черный чемодан, стоявший в углу.
– Луи уезжает в Авиньон к родственникам на целый месяц, – сказала Йенни с плохо скрываемой печалью в голосе.
– А, да, ты говорила, – торопливо добавил Аксель. – Ну, хорошо тебе провести там время.
– Спасибо, – ответил Луи кратко, натягивая кроссовки на ноги. Несмотря на отсутствие даже малейшего намека на враждебность в тоне обоих парней, какая-то необъяснимая угнетающая напряженность повисла в воздухе. – Так, ну все. Вроде бы ничего не забыл.
– Как это «ничего не забыл»? Дай я хоть нормально обниму тебя на прощание!
Йенни подошла к другу, обвила нежно руками его шею, встав на носочки. Луи обнял ее в ответ.
– Ты еще даже не уехал, а я уже скучаю, – пролепетала Йенни. – Я так не хочу, чтобы ты уезжал.
Губы Луи растянулись в добродушно-насмешливой улыбке, но его большие глаза были грустны:
– Я заметил. Что-то не припомню, чтобы мы хоть когда-нибудь расставались на целый месяц… Но это ничего. Если захочешь, ты можешь в любое время прилететь в Авиньон. Я буду очень-очень тебе рад. Да и родственники мои тоже. Хотя они, конечно, будут странно себя вести, потому что в своих фантазиях свели нас вместе лет десять назад.
И Йенни, и Луи рассмеялись.
Аксель наблюдал за этой сценой, и странное чувство свербело у него внутри. Оно напоминало ревность, но имело совершенно иную природу. Ревновать Йенни к Луи было бессмысленно: Аксель ни на секунду не сомневался в чувствах, которые Йенни испытывает к нему. Он также не считал, что Луи получает больше любви и внимания, но когда Аксель видел, как эти двое обнимаются, смеются или вспоминают свое детство, это неприятное чувство вновь оседало где-то под ребрами. Возможно, именно в эти моменты он видел, как искренне и сильно Йенни любит Луи на протяжении стольких лет, только тогда понимал, что за связь существовала между ними. Наверное, Аксель наконец осознавал, что Луи был неотъемлемой частью ее жизни задолго до того, как он появился в ней сам. И Аксель завидовал.
Еще через несколько мгновений Луи прошептал:
– Ну все, прекращай. Я из-за тебя точно опоздаю на вокзал!
– Вот и отлично, – ответила Йенни, но руки расцепила. – Я, может, только этого и добивалась.
Луи заглянул ей в глаза, улыбнулся, а затем прикоснулся губами к ее лбу.
– Я тоже буду по тебе скучать, Йенни.
По имени Луи назвал ее редко, лишь в те моменты, когда говорил о чем-то важном. Когда хотел, чтобы она серьезно отнеслась к его словам.
Йенни поджала губы, кивнула. Луи в последний раз поцеловал ее в щеку, а затем вышел на улицу, катя рядом чемодан на маленьких исцарапанных колесиках.
– Целый месяц без него… – прошептала Йенни, и ее тоскливый взгляд замер на закрывшейся двери.
Аксель положил руку Йенни на плечо, осторожно развернул ее к себе лицом.
– Надеюсь, то, что я сейчас скажу, сможет хоть как-то тебя развеселить.
– Ах да, точно… У тебя была для меня какая-то новость. – Йенни выпрямилась, выдавила бледную улыбку.
– В общем… помнишь, на Мидсоммар ты предложила съездить в Италию? Так вот, кажется, я все же могу поехать. Надеюсь, твои родители тебя отпустят.
Йенни удивленно вскинула брови, глаза ее широко распахнулись.
– Что?! Ты это серьезно? Но как? – Она теперь ярко улыбалась, устремив на Акселя недоумевающий взгляд. – А как же работа? А деньги?
– Ну, во-первых, я уволился из клуба. Вот буквально утром. К черту этот гребаный клуб! – Он всплеснул руками, бегая глазами по лицу Йенни. Она настороженно нахмурилась. – Во-вторых, бывший парень Флер согласен абсолютно бесплатно предоставить нам свою квартиру в Риме на неделю, пока его там не будет. А это уже существенно уменьшает расходы. И вообще, я подумал, когда нам еще тратить деньги на путешествия, как не сейчас? Я думаю, если ты не будешь возражать, мы еще и на Искью сможем посмотреть.
– Офигеть можно! Это неожиданно, конечно, но я правда безумно счастлива! – воскликнула Йенни. – Но… погоди, а как же твоя мама? Ты говорил, что…
– Я тогда не знал, что Флер останется здесь до середины августа. Теперь они с мамой едут отдыхать в Готланд. Недели на две точно. И за маму я могу быть… ну, почти спокоен.
– Боже, мне не верится! – Йенни приложила ладони к пылающим щекам. – Как же я рада!
– Я уже начал придумывать, чем мы там займемся, – сказал Аксель, водя пальцами по плечу Йенни. – Пока что оставновился на том, чтобы обойти все места в Риме, где есть картины Караваджо. Ты ведь любишь его. Устроим «Караваджо hunt»!
– Будем косплеить Мальтийский орден? – спросила она с усмешкой.
– Я буду косплеить Ватикан, а ты – Мальтийский орден. – Аксель прижал Йенни к себе, поцеловал ее в макушку, чувствуя, как она сцепила руки у него под толстовкой.
– За эти шутки для нас в аду приготовят отдельный котел.
– А я и не против такой компании. Плевать вообще, ад это будет или рай, – проговорил Аксель и зашагал вперед смешной походкой, по-прежнему не выпуская Йенни из объятий.