В день Мидсоммара, в девятом часу утра, Йенни, позавтракав и собрав все вещи, стояла на крыльце дома, ждала, когда Кристин с Акселем за ней заедут.

Погода была прекрасная: солнце, точно большая жемчужина, катилось по опаловому небу, дул легкий ветер, и вдоль почти безлюдных улочек Истада разносился густой медовый запах цветущих лип.

Исабель не слишком охотно отпустила Йенни отмечать Мидсоммар с Акселем. Она настаивала сначала на том, что это семейный праздник, что отмечать его следует со своей семьей. Но спустя неделю уговоров все же сдалась и позволила дочери решать самой. Но вместе с Йенни для семьи Андерссонов пропал и сам смысл празднования – ни Марк, ни Исабель не стали бы тратить силы и время ни на аренду коттеджа на одном из островов архипелага, ни на дорогу, ни даже на приготовление праздничного ужина, если они в конечном итоге оставались вдвоем. В то утро, оставляя позади тихий, еще спящий дом, Йенни ощущала, как грудь ей стягивало чувство вины – за неспетые с родителями Мидсоммарские песни, за несплетенные с мамой венки.

Едва завидев серебристый седан «Вольво» в начале улицы, Йенни торопливо сбежала вниз по ступенькам. Когда машина плавно остановилась, она открыла заднюю дверь.

– Привет! С праздником! – сказал Аксель, протягивая Йенни руку, чтобы ей было удобнее забраться в автомобиль. – Ты просто… восхитительно выглядишь.

Он восторженно улыбался, и его светящиеся от радости глаза смущенно скользили вдоль рук, бедер и талии Йенни.

В тот день на ней было простое белое платье с тонкими перекрещивающимися на спине бретельками. Сверху она накинула кардиган того же цвета.

– Привет. И тебя с праздником. – Йенни села рядом с Акселем, захлопнула за собой дверцу. Он поцеловал ее в щеку. – Ты тоже замечательно выглядишь сегодня. Мы как сговорились, оба в белом. – Йенни положила голову Акселю на плечо, а затем уже более серьезным тоном обратилась к его матери: – Здравствуй, Кристин. С праздником тебя!

– Привет. Спасибо, – проговорила Кристин дружелюбно, заводя машину. – Как у тебя дела? Как проходят каникулы?

– Все хорошо, спасибо. – Йенни внимательно смотрела на мать Акселя, и отчего-то ей становилось тревожно и грустно. Она видела перед собой как будто не женщину вовсе, а живой памятник потерям, монумент скорби. Ее горе тянулось за ней шлейфом, бросалось в глаза раньше красивой улыбки, веснушек, аккуратных черт лица.

В зеркале заднего вида Йенни могла разглядеть немного. Она лишь заметила, что глаза у Кристин были красными и влажными – будто она недавно плакала. Но вскоре Кристин спрятала взгляд за стеклами солнцезащитных очков. Ее жидкие волосы с просветами седины были собраны в низкий хвостик, а по худым плечам, словно бледно-оранжевые капли, рассыпались многочисленные веснушки.

Аксель взял Йенни за руку, уголки его губ приподнялись.

– Я так рад, что ты с нами, – сказал он.

Йенни провела пальцем по тыльной стороне ладони Акселя и тепло улыбнулась.

– И я рада.

– Это ты рада, потому что даже не представляешь, какую грандиозную Мидсоммар-вечеринку мы пропустим, – усмехнулся Аксель. – Оскар – мастер устраивать такие штуки. Там точно будет нереально весело.

Йенни безразлично пожала плечами:

– Подумаешь, вечеринка. Нам сегодня будет куда веселее.

* * *

Бабушка и дедушка Акселя жили не в самом Хеслехольме, а в крохотной деревушке в получасе езды от него. Дом родителей Кристин находился рядом с небольшим озером. Это был милый коттедж из красного кирпича с уютной застекленной верандой, окруженный живой изгородью. Кристин припарковалась недалеко от входа, рядом с серым «Рено».

В дороге Аксель уснул у Йенни на плече, и, когда автомобиль остановился, она поспешила разбудить его.

– Аксель, просыпайся. Мы приехали, – полушепотом сказала Йенни, с материнской нежностью проведя рукой по его волосам.

У Акселя меж бровей пролегла складка, а затем он разлепил глаза, захлопал часто длинными ресницами.

– Как-то быстро в этот раз, – просипел Аксель, убирая голову с плеча Йенни.

Совсем еще теплый ото сна, он мягко улыбнулся. Йенни с умилением смотрела на него, и сладкая, странно-уютная боль разливалась у нее в груди, разрасталась внутри пышным розовым садом.

Скоро все трое вышли из машины. Аксель тащил сумки со своими вещами и вещами Кристин. Йенни несла свой полупустой рюкзак, спустив одну лямку с плеча.

Не успели они дойти до крыльца, как дверь распахнулась, и из дома выбежала Флер. Ее ярко-желтый сарафан в цветочек развевался на ветру; платиновые, выгоревшие под беспощадным австралийским солнцем локоны забавными пружинками подпрыгивали над плечами. Флер широко улыбалась, несясь навстречу семье, с которой не виделась полгода.

– Аксель! – воскликнула она, с разбегу заключив брата в объятия. – Я так по тебе соскучилась!

Флер положила голову ему на плечо, прижалась как можно теснее к его груди. Аксель опустил сумки на землю, чтобы обнять сестру в ответ. Оба рассмеялись, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Я тоже скучал, Флер, – признался Аксель, прежде чем отстраниться.

Флер сделала крохотный шажок назад и взяла лицо Акселя в свои сухие горячие ладони. На солнце ее серо-голубые глаза с зелеными прожилками казались необычайно яркими. Она несколько секунд внимательно глядела на Акселя, прежде чем подойти к Кристин и стиснуть ее в долгих объятиях. Йенни отметила про себя, что Флер была похожа на женскую версию Акселя, только с более мягкими чертами лица.

Вскоре из-за двери показались Аксель-старший и Берит, родители Кристин.

– Флер, ты бы хоть дала им в дом войти, – прощебетала Би́би, но, переведя взгляд на внука, воскликнула: – Аксель, мальчик мой! Иди же сюда скорей! Я так соскучилась!

– Привет, бабуль, – ответил Аксель, тепло улыбаясь бабушке. Взбежав по ступенькам на крыльцо, он наклонился и бережно обнял Биби, которая едва доставала ему до плеча. От нее пахло жареным миндалем, легкими нотками жасмина. – С праздником тебя.

Старушка расцеловала внука в обе щеки, а затем Аксель наконец обнялся с дедом.

Йенни топталась на месте, робея от неловкости. Она молча созерцала трогательные семейные объятия, кусала нервно губы и не знала, что ей делать, куда податься. Вдруг Биби взглянула на гостью добрыми глазами и, улыбнувшись, приветливо сказала:

– А ты, должно быть, Йеннифер? Я Берит, но ты называй меня Биби. Очень приятно с тобой познакомиться!

Йенни смущенно улыбнулась и обнялась с бабушкой Акселя.

– И мне тоже безумно приятно познакомиться. Только… Я просто Йенни. Это мое полное имя.

– Что ж, хорошо, Йенни. – Биби отодвинулась и взглянула на своего мужа. – А это Аксель-старший. Кристин всегда говорила, что если у нее родится сын, она назовет его в честь отца. Только с Роб… – Бабушка осеклась на полуслове, виновато отвела взгляд в сторону.

– Привет, Йенни. Очень рад с тобой познакомиться, – пробасил Аксель-старший, прерывая затянувшееся молчание.

Для Йенни вереница неловких объятий закончилась на Флер. Та сдавила Йенни в порывистых объятиях, улыбаясь самым милым образом, и почти сразу же отстранилась.

Потом семья наконец перебралась в дом. Всей толпой они вошли в просторную гостиную, полную солнечного света. В центре комнаты стоял низенький журнальный столик цвета слоновой кости, на котором лежала раскрытая записная книжка. Рядом с ним находились кремовый плюшевый диван и большое глубокое кресло. В противоположную стену был встроен камин. Пейзажи в белых рамках украшали бледно-лаймовые стены.

Берит, усевшись на подлокотник кресла, сказала:

– Если вы проголодались, то возьмите что-нибудь легкое перекусить. Потом пойдем все на задний двор и будем готовить праздничный обед, хорошо? А после обеда можете сходить искупаться на озеро или пойти к Майскому шесту[39] потанцевать и поиграть с остальными.

– Тогда я отнесу наверх наши вещи и спущусь помочь с готовкой, – произнес Аксель, забирая рюкзак у Йенни из рук.

Чуть позже, как и планировалось, все собрались на улице готовить обед. Йенни с Флер уселись чистить картофель, оба Акселя готовили ребрышки и лосося барбекю, а Биби с Кристин возились с клубничным тортом.

Йенни торопливо срезала тонкую кожуру с вымытых клубней, время от времени поглядывая на стоявшего к ней боком Акселя. Он говорил что-то с серьезным видом, переворачивал мясо.

– М-м-м-м… Как ты на него смотришь… – мечтательно протянула Флер, кладя очередную картофелину в кастрюлю – та выскользнула из крахмальной ладони, со всплеском упала на переливающееся дно. На поверхности воды заиграли солнечные блики.

Йенни смущенно потупила взор, поджимая губы. На ее щеках выступил румянец.

– А как я на него смотрю? – робко спросила она, подняв взор на Флер. Та широко улыбалась, довольная эффектом, который произвели на Йенни ее слова.

– Такими… – Она закусила губу, словно пыталась подобрать предельно точную формулировку. – Такими чистыми-чистыми влюбленными-влюбленными глазами. Умереть не жалко за то, чтобы на тебя так смотрели, – ответила Флер, переведя взгляд на брата. Помолчав немного, она добавила: – А кажется, я только вчера таскала этого пятилетнего карапуза на ручках, прятала от него шоколад и собирала с ним пожарную станцию «Лего». – Она вздохнула, и ее бледные губы дрогнули в печальной улыбке. – А сегодня он уже такой взрослый, такой самостоятельный, такой красивый. Прям златокудрый Адонис[40]…

Аксель, словно почувствовав прикованные к себе взгляды, обернулся, показывая на пальцах, что через двадцать минут мясо будет готово.

– А самое главное – он смотрит на тебя точно так же, как и ты на него.

Обед проходил на веранде. Стол ломился от селедки, приготовленной в разных маринадах, картошки, мяса, клубники, шнапса и чуть менее крепкого пунша с ягодами и апельсинами. Каждое блюдо было украшено множеством миниатюрных шведских флажков. Как и полагается на праздниках, все непрестанно разговаривали и хохотали, только вместо тостов звучали традиционные Мидсоммарские песни.

Йенни то и дело вскакивала из-за стола, чтобы сделать очередное фото или записать на видео, как члены семейства дружно поют, держась за руки, и счастливо улыбаются. Аксель в шутку называл ее «застольный папарацци» и постоянно пытался вернуть Йенни на место. В конце концов, он просто схватил ее за талию и усадил к себе на колени. Как бы она ни упиралась и ни изворачивалась, но высвободиться из кольца его крепких объятий так и не сумела, поэтому остаток обеда снимала все, не вставая из-за стола, ловя на себе умиленные и веселые взгляды всей семьи.

После трапезы Биби вынесла на улицу свой старый аккордеон и из-под пальцев ее полились народные песни. То ли дело было в волшебном действии шнапса, то ли в праздничном настроении, но Аксель-старший кинулся в пляс, взяв под руку отнекивающуюся Йенни. Но вскоре и та отбросила в сторону сковывающую ее доселе неловкость и принялась водить хоровод, утянув за собой Флер с Акселем.

Лишь Кристин, склонив голову набок, сидела под раскидистой яблоней и смотрела перед собой тоскливым взглядом. В ее холодной руке сверкала рюмка со шнапсом.

Аксель, с усилием вырвавшийся из хоровода, протянул матери свою теплую широкую ладонь, приглашая ее на танец. Он тяжело дышал, на щеках выступил румянец, а волосы, собранные в хвостик на затылке, снова упали ему на лицо. Аксель умоляюще смотрел Кристин в глаза, неуверенно улыбался. Под одобрительные возгласы остальных членов семьи, она неторопливо поднялась на ноги и, опустив ладони на крепкие плечи сына, прижалась головой к его часто вздымающейся груди. Аксель заботливо обвил талию Кристин руками, обнимая ее с робкой, но такой искренней сыновьей любовью.

Йенни с восторженной улыбкой глядела на Акселя, снимая все происходящее на камеру. Флер ненадолго прервала свой рассказ о налоговой системе в Австралии, растроганно покачала головой, смотря на брата. Аксель-старший, устав от танцев, сел на скамью рядом с женой, обнял крепко за плечи.

Когда Аксель видел Йенни в окружении своей семьи, у него возникало странное чувство, будто она всегда находилась среди них, будто не прошло ни одного Мидсоммара в его жизни без нее. И в то же самое время его наполняла оглушительная, бездонная радость – какая распирает грудь, когда что-то долгожданное происходит впервые, – оттого, что Йенни была здесь: улыбалась, танцевала, шепталась о чем-то с его сестрой… Он невольно задумался о том, что хотел бы, чтобы каждый Мидсоммар проходил именно так.

* * *

На озеро ребята попали только к трем часам. Ибо сразу после танцев Биби взялась проводить спортивные игры, поделив участников на две команды. По разнообразию конкурсов было видно – Берит подготовилась основательно. И, видимо, рассчитывала на то, что на следующий день после этих игр никто не сможет подняться с постели. В особенности ее муж, который выдохся на первом же состязании, пытаясь обогнать внука в беге в мешках.

Озеро находилось всего в пятнадцати минутах ходьбы от дома. По дороге Йенни нарвала ярких фиолетово-красных люпинов, нежных колокольчиков, небесно-синих васильков, белоснежных астр и розовых дицентр, напоминающих по форме разбитые сердца. Половину цветов она несла сама, а другую половину доверила Акселю.

Ребята прошли вдоль пляжа, уселись на дощатый пирс. Йенни разложила цветочное великолепие подле себя, и Аксель, усевшись рядом, наблюдал безмолвно за тем, как она плетет венки.

Кругом не было ни души. Нетоптанный оранжево-желтый песок сверкал под яркими июньскими солнечными лучами, из-за безмятежного дыхания ветра водная гладь покрылась мертвой зыбью, в которой отражалась кружевная пена облаков. С трех сторон над озером возвышались черно-зеленые стены деревьев.

– Так, этот венок твой, – произнесла Йенни спустя десять минут, потуже затягивая последние узелки из длинных прочных стебельков. – Теперь можно примерять.

Аксель немного нагнулся, чтобы Йенни могла без труда закрепить объемную конструкцию у него на голове.

– Красота! – Йенни осторожно убрала челку с глаз Акселя, и губы ее непроизвольно расползлись в улыбке. Белые, розовые, голубые и желтые цветы в обрамлении сочной зелени, точно корона лесного принца, красовались в расплавленном золоте его волос.

– Спасибо, – ответил Аксель, поправляя венок.

– Да не за что. Знаешь, тебе очень даже идет.

Затем она начала плести точно такой же венок и для себя.

– Аксель… У тебя же вроде нет никаких планов на лето? – спросила Йенни, вплетая астры в композицию. – И я тут подумала… Может, съездим в Италию вдвоем? Ты ведь никогда там не был. Я бы показала тебе Рим, Болонью или Флоренцию. Или, если хочешь, можно съездить на какой-нибудь остров. На Искью там или на Капри. Как ты смотришь на это?

– Я бы с радостью. Но я не смогу. Во-первых, я не знаю, когда у меня отпуск, да и с деньгами у нас сейчас не все так безоблачно. А во-вторых, отпуск начался у мамы, и теперь у меня есть возможность проводить с ней больше времени. Нужно будет чем-то ее занять, чтобы она не сидела в одиночестве и не взялась снова пить так, как прошлым летом, или не связалась с каким-нибудь ублюдком, который распускает руки. Я просто… нужен ей сейчас. – Аксель опустил взгляд на охапку цветов и вздохнул. Йенни притронулась ладонью к его плечу. – Прости.

– Боже, да за что ты извиняешься? – Йенни отложила венок в сторону, прижалась к Акселю нежно. – Это же было просто предложение. Мы и здесь найдем, чем заняться. Более того, у нас будет самое шикарное лето. И для этого необязательно нужно ехать в Италию, так ведь?

– Да, наверное, – сказал Аксель, пожимая виновато плечами.

– Не «наверное», а именно так и есть. Что может быть лучше, чем провести эти полтора месяца с тобой? И мне, если честно, вообще плевать где.

Лицо Йенни озарила широкая солнечная улыбка, тень которой проскользнула в ее широко распахнутых васильковых глазах.

– Ты просто чудо, – сказал Аксель и поцеловал Йенни в лоб.

Еще минут пять ребята сидели молча, прислушиваясь к звукам природы: то к пению птиц, то к шелесту листьев. Вскоре до озера стали доноситься человеческие голоса и музыка.

Закончив свой венок, Йенни осторожно водрузила его на голову. Аксель помог закрепить его, а затем взял ее лицо в свои ладони, долго не отводил от него ясного проникновенного взгляда. Его теплые руки теперь пахли горьковатой сладостью цветов.

– Ты как будто сошла со страниц сказки про Блуммелину[41].

– Я никогда не слышала этой сказки, – задумчиво проговорила Йенни.

– Серьезно? Никогда?! – удивленно спросил Аксель. – Это была любимая сказка Флер, поэтому я до сих пор ее наизусть помню. Если коротко, то там рассказывается про девочку с цветущими волосами. Причем волосы у нее цвели в прямом смысле. Еще у нее были золотые руки: какой бы цветок Малин не посадила в оранжерее отца, он обязательно потом расцветал. И, конечно же, у нее было очень доброе, бесстрашное сердце.

Йенни засмеялась, качая головой:

– Ну «золотые руки» – это точно не про меня. Я, скорее, Халк, который все крушит. Уж тебе точно не нужно рассказывать про мою неуклюжесть! Ты и сам все видел.

– Не преувеличивай. Все не настолько плохо.

Аксель расхохотался и, аккуратно сняв венок с головы, лег на спину. Йенни последовала его примеру.

Они молча лежали на пирсе, закрывали глаза ладонями от слепящего солнца. До их слуха доносились знакомые песни, которые традиционно исполнялись на каждый Мидсоммар. И глубоко в душе что-то затрепетало, болезненно всколыхнулось.

В памяти каждого ожили красочные картины из детства – их было много, и они сменяли друг друга, словно кадры в фильме. И грудь сжималась от необъяснимой тоски, от острой ностальгии по тому светлому, беззаботному времени. По «идеальному» Мидсоммару, когда они танцевали до упаду «Танец маленьких лягушат»[42], держа за руки маму с папой, ели картошку с селедкой лишь для того, чтобы потом полакомиться клубничным тортом, а вечером, сидя рядом с родителями у озера, смотрели на серебрящийся над водной гладью туман, на лиловое небо в оранжево-красных разводах.

Наверное, Аксель с Йенни еще долго нежились бы в лучах летнего солнца, слушая шум воды и смех празднующих, но погода внесла в их планы свои коррективы. Какой же Мидсоммар проходит без внезапно грянувшего ливня?

* * *

Ужин кончился к девяти часам вечера. Он был совсем легкий – шампанское и торт со взбитыми сливками и свежей клубникой. Резвиться под задорную музыку никто уже не хотел, поэтому все разговаривали вполголоса, слушая спокойные мелодии, льющиеся из радиоприемника. Небо в тот вечер было необыкновенно красивым: оно пылало над темными контурами деревьев, похожее на шипящую багрово-оранжевую лаву. Свет украшающих яблоню гирлянд мягко рассеивался золотистым сиянием в бледно-серых сумерках.

Посидев еще немного на улице, всей семьей решили убирать со стола. Аксель вызвался вымыть посуду, а Йенни осталась с ним, чтобы насухо протереть столовые приборы, стаканы, рюмки и тарелки, а затем разложить их по местам. Управились ребята только к половине одиннадцатого.

– Сейчас будет самая интересная часть вечера, – предупредил Аксель, снимая с себя фартук в красную клеточку. – Ну, точнее, интересная для тебя, потому что ты еще не видела дедушкину коллекцию вырезок про «Титаник» из старинных газет.

– Он что, собирает газетные вырезки про «Титаник»? – удивленно спросила Йенни, широко распахнув глаза. – Это так здорово!

– Тогда иди слушай, а я застелю нам постель, хорошо? – Аксель улыбнулся и, обняв Йенни за плечи, зашагал с нею прочь из кухни.

– А вот и наши герои! – в унисон воскликнули Биби и Аксель-старший, приветствуя ребят радостными аплодисментами. – Спасибо, что так помогли.

Йенни с Акселем театрально раскланялись, а Йенни еще и сделала реверанс. По комнате пробежала волна смеха.

В гостиной горел яркий свет. Кристин с Флер сидели в обнимку на диване, рядом с ними – Берит. Аксель-старший расположился в любимом глубоком кресле, на подлокотнике которого чернела толстая папка. На корешке виднелась надпись «Титаник».

– Я уже рассказал Йенни про твою коллекцию, и она с нетерпением ждет, когда ты начнешь показывать ее, – обратился Аксель к деду. Йенни тем временем присела рядом с Биби. – Я пока проветрю в гостевой комнате и заправлю постель. Спокойной всем ночи.

– Вы с Йенни там спать будете? – поинтересовалась Берит, подняв глаза на внука. На ее лице мелькнула хитрая усмешка.

Тот лишь кивнул, пожимая плечами.

– Я тебе помогу. – Флер резко поднялась с дивана и подошла к Акселю.

Он снова кивнул. Аксель подумал о том, что сестра просто не хочет в очередной раз слушать рассказы про «Титаник»…

* * *

Гостевая спальня находилась на мансарде. Она была обклеена панелями из орехового дерева, освещалась антикварными бра, отчего казалась особенно уютной. Вплотную к стене прилегала двухместная кровать, напротив стоял громоздкий комод, на котором красовались фуражка выпускника[43], принадлежавшая Кристин, ее фотография со школьными подружками и прозрачная ваза с букетом свежих полевых цветов.

Аксель слабо улыбнулся, вспоминая, как в детстве Робби, Флер и он, приезжая к бабушке с дедушкой, всегда оставались ночевать в этой комнате. Они втроем спали на одной кровати, но прежде до поздней ночи рассказывали друг другу страшные истории, играли в тетрис или смотрели мультфильмы на телефоне Робби.

Аксель в первую очередь открыл окно, чтобы хоть немного проветрить комнату, а Флер поспешила заправить кровать в белье, найденное в нижних ящиках комода. Аксель присоединился, но делали они это в неловком молчании.

– Аксель, мне нужно поговорить с тобой, – сказала Флер, положив пухлую подушку в цветочной наволочке на постель.

– Да, конечно. Я слушаю тебя, – ответил Аксель и присел рядом с сестрой.

– Я… прости меня, пожалуйста. Я давно хотела сказать тебе кое-что очень важное, но все никак не могла собраться с мыслями.

Она потупила взор, ее острые загорелые плечи поникли.

– Простить за что?

Аксель взял сестру за руку, чуть наклонил голову, чтобы заглянуть ей в глаза.

– За то, что я уехала и за целый год прилетела лишь раз. На каких-то жалких три дня. За то, что оставила тебя совсем одного наедине со всем… этим… Я просто сбежала… Мне так стыдно.

– О боже, Флер, не нач… – сказал было Аксель, но сестра его перебила.

– Дай мне закончить, ладно? – твердо произнесла Флер. – я ведь… я предала тебя. Меня не было рядом, когда умер папа. Я приехала только через два дня после того, как не стало Робби, и уехала на следующий день после похорон… Мне так жаль. Помню, когда я пришла в их с Лукасом квартиру и увидела тебя… как по-взрослому ты себя вел, как успокаивал маму. Мне тогда стало так страшно. Я не знаю, от чего именно, но мне захотелось выбежать на улицу и никогда больше в ту квартиру не возвращаться. Я еще ведь не знала тогда, что ты… что он умер у тебя на руках. – Голос ее затих, как затихают, умирают под утро метели.

Акселю казалось, что Флер, сидя перед ним в ту минуту, вновь переживала все, что случилось, все вспоминала. Он прекрасно знал, как до невозможного больно иногда бывает помнить.

– Знаешь, я никогда не забуду, как в ночь перед папиными похоронами я встала, чтобы попить воды, и по пути в кухню заметила приоткрытую дверь в твою комнату… Я подошла поближе и увидела, что ты плачешь. Как же горько ты плакал… Ты сжимал свою подушку, старался плакать так, чтобы никто этого не слышал. Да-да, я все это как сейчас помню. Как же больно тебе было. А я… я, зная, как тебе тяжело, как одиноко, просто ушла. Мне невыносимо было смотреть на твои страдания. Мне по горло хватало своих. – Флер закусила губу и шумно выдохнула. – Я слышала, как той ночью Робби зашел в твою комнату. Я знаю, что он был рядом. Он был лучше меня, внимательнее и добрее. Я всегда завидовала тому, каким старшим братом он умел быть. И я не прощу себе того, что меня не было рядом, когда мы потеряли их обоих. Да и ты, наверное, тоже.

– Флер, я не собираюсь тебя прощать, потому что ты ни в чем передо мной не виновата. – Аксель сделал паузу, вздохнул устало. – Мне не двенадцать, и мне не нужна твоя поддержка. Мы с мамой прекрасно справлялись весь этот год. У нас все отлично, правда. Не надо думать, будто я тут страдаю. Наверное, это даже хорошо, что ты уехала. Ты ведь совершенно не выносишь маминых истерик и депрессий. Так было бы только больше ссор… Хотя она не всегда такая, как сейчас, правда. Сейчас у нее снова очень сложный период.

– Ты это специально говоришь? – слабым шепотом спросила Флер, размазывая слезы по щекам.

– Я говорю тебе правду. Господи, Флер, ты уже взрослый человек и имеешь право поступать так, как считаешь нужным. Если тебе было легче пережить все произошедшее в Австралии, вдали отсюда, значит, ты все правильно сделала. Перестань разыгрывать драму из ничего, хорошо?

– Легче? – глухим и скорбным полушепотом спросила Флер. – Не прошло и дня, чтобы я не вспоминала о папе с Робби. Я постоянно ловлю себя на мысли, что думаю о них. Как будто они до сих пор живы…

– Я тоже, Флер, я тоже, – устало произнес Аксель, нежно прижал сестру к себе за плечи. Флер обняла его в ответ, хватаясь ледяными пальцами за рубашку брата.

– Мне так их не хватает, – едва слышно просипела она. – И тебя мне тоже очень не хватает.

Аксель лишь прижался к Флер теснее, пока пальцы его трепетно, осторожно касались ее локонов.

Они просидели так минут десять, пока Аксель не отстранился со словами:

– Ладно, все. Сейчас Йенни уже придет. Не хочу, чтобы она чувствовала себя неловко.

– Йенни… – повторила Флер. – Она, наверное, лучшее, что произошло с тобой в этом году, да?

Аксель покачал головой:

– Она лучшее из всего, что со мной вообще происходило.

– Надеюсь, ты ей об этом сказал.

– Она это и так знает.

Флер хмыкнула, кивнув, и вышла из комнаты, пожелав Акселю спокойной ночи.

Совсем скоро на мансарду поднялась Йенни.

– Извини, что так долго. Просто после того, как твой дедушка показал мне свою коллекцию, позвонила мама и минут десять расспрашивала меня, как я себя чувствую, чем весь день занималась и все такое. А потом я разговаривала с Луи, но он был в стельку пьяный. Я мало что разобрала, но всем явно очень весело! Они с Беккой, кстати, поехали на вечеринку Оскара. – Йенни достала из своей сумки зубную щетку, футболку с шортами и направилась к двери. – Ладно, я сейчас почищу зубы, переоденусь и вернусь. Только… скажи, где тут ванная? Или ванная есть только на первом этаже?

– Тут тоже есть. Следующая дверь справа.

– Спасибо.

Когда Йенни вернулась, Аксель, раздевшись по пояс, сидел на кровати, рылся в рюкзаке в поисках сигарет. Услышав, что Йенни вошла в комнату и прикрыла дверь, он оторвался от своего занятия, поднял на нее глаза.

– Это… моя футболка? – удивленно спросил Аксель.

Черная футболка с белой надписью The Real Slim Shady едва доставала Йенни до середины бедра, скрывая короткие пижамные шорты, а свободные рукава почти касались локтей. Аксель умиленно улыбнулся – видеть на ней свои вещи почему-то было по-особенному приятно.

– Так точно! – ответила Йенни и забралась в постель с ногами. – Только не говори, что не помнишь, как она оказалась у меня.

– Ну… если не хочешь, не буду. Но я реально не помню, – усмехнулся Аксель и вернулся к поискам злополучных сигарет.

– Ну как же ты не помнишь! Ведь в тот день ты поразил меня своей наивностью. Это ж надо было додуматься позволить мне размешивать шоколадное тесто для брауни вашим сумасшедшим миксером! Хотя я подозреваю, тут все дело не в миксере, а в моей криворукости, – ответила Йенни, задумчиво приложив палец к подбородку.

– Можешь не продолжать. Я вспомнил. Мне тогда пришлось еще снимать белые занавески, которые ты заляпала вместе со своей футболкой.

– Тебя, кстати, за занавески не поругали? – спросила Йенни, положив голову Акселю на плечо.

– Можно подумать, кому-то в этом доме есть до них дело.

Аксель наконец выудил мятую пачку Camel и, поднявшись с кровати, подошел к окну. Закурил.

Йенни прижала коленки к груди и уставилась на Акселя, восхищенно приоткрыв губы. Ей очень редко доводилось видеть его не то что полуобнаженным, как сейчас, а даже хотя бы в футболке или в майке. Аксель всегда носил вещи с длинными рукавами, чтобы никто не видел шрамов, бледно-розовыми полосками испещрявших его руки. Йенни была единственной, перед кем он не стыдился своих порезов.

Она, затаив дыхание, смотрела на то, как его густые волосы отливают золотом в оранжевато-желтом освещении комнаты, как блестят его глаза. Аксель медленно выпускал дым изо рта, немного запрокинув голову. А Йенни безмолвно любовалась его крепкой скульптурной шеей, изящными ключицами, плоским животом и немного выступающими тазобедренными косточками.

«И впрямь, златовласый Адонис», – подумала Йенни.

Аксель, заметив ее взгляд, выбросил окурок в окно и спросил:

– Ты чего так смотришь? Все хорошо?

Он первым делом закинул в рот две подушечки жевательной резинки, а затем подошел к постели и, присев на корточки перед Йенни, опустил ладони на ее коленки.

– Ты такой… такой… красивый, – прошептала Йенни, проведя костяшками пальцев по щеке Акселя. Из ее уст это прозвучало удивительно чисто, совсем по-детски невинно.

Аксель лишь удивленно вскинул бровь и покачал головой.

– Йенни, ты точно в порядке? Тебе не плохо? Может, ты с пуншем перебрала? Или на солнце перегрелась?

– Хей, перестань прикалываться! Я вообще-то серьезно говорю! – Йенни придвинулась ближе к краю постели, нагнулась к Акселю, непрерывно глядя ему в глаза. Их лбы почти соприкоснулись. Затем она произнесла робким благоговейным шепотом: – Ты вообще не представляешь, какой ты потрясающий… Я, разумеется, сейчас не только про внешность говорю.

– Ага, я такой, – с ироничным смешком произнес Аксель, поднимаясь с корточек. Он присел рядом с Йенни, а затем вновь заговорил: – Слушай, у меня есть одна идея… Она просто не дает мне покоя весь день.

– И что же это за идея такая?

– Я не могу тебе сказать. Хочу, чтобы это стало маленьким сюрпризом. Но мне нужно, чтобы ты сейчас легла на живот, открыла спину и минут пять спокойно полежала. Уверен, результат тебе понравится.

– А что ты хочешь сделать? – заискивающим тоном поинтересовалась Йенни, приблизив свое лицо к лицу Акселя. – Я же умру от любопытства!

– Потом узнаешь. Я же сказал, что сюрприз, – безапелляционно заявил Аксель.

Йенни вздохнула, но все же улеглась на живот, приподняла немного край футболки.

– Нет, так не пойдет. Можно я сам? – Аксель встал на колени в постели, расставив ноги по обе стороны от Йенни. Он низко нагнулся над ее спиной. Затем Аксель медленно задрал футболку до самых лопаток, едва касаясь кожи подушечками пальцев. Йенни закусила губу, напряглась. Его прикосновения вызвали ни с чем не схожий трепет. На лице Акселя появилась улыбка, когда он заметил, что она покрылась мурашками. – Лучше вообще ее снять. Ты не против?

Йенни пожала плечами с показным безразличием, и тогда Аксель осторожно стянул с нее футболку, стараясь не причинить боль случайным неловким движением. Он провел ладонями вдоль ее спины, отчего Йенни непроизвольно вздрогнула, а затем расстегнул застежку бюстгальтера.

– Аксель, что ты делаешь? – возмутилась Йенни, чувствуя, как запылали щеки. От волнения она даже задержала дыхание.

– Сейчас увидишь. Только расслабься. Я же не пытать тебя собираюсь.

– Ага, легко сказать «расслабься», когда я под тобой в таком виде лежу.

– Мне тоже раздеться, чтобы ты себя спокойнее чувствовала? – с издевкой спросил Аксель, доставая из своего рюкзака черную капиллярную ручку.

– Нет, спасибо. Не нужно, – ответила Йенни и шутливо хлопнула его по бедру.

– Все, теперь не двигайся, пожалуйста, – попросил Аксель. Он снова наклонился над спиной Йенни, аккуратными линиями стал соединять между собой родинки на ее белоснежной коже.

Весь процесс, как и было обещано, занял не больше пяти минут.

– Все, готово! Сейчас я сфотографирую, что тут получилось, и покажу тебе.

Аксель достал телефон из кармана и сделал фото.

– Вот, держи, – произнес он довольно, протягивая телефон Йенни.

– Боже, как это красиво! – воскликнула она, разглядывая фотографию. – Это же как будто созвездия, только из родинок! Это так мило и оригинально. Когда приедем домой, я эту фотографию распечатаю и повешу у себя в комнате.

Пока Йенни разглядывала фото, Аксель нагнулся к ее спине и, прикрыв глаза, запечатлел долгий поцелуй на обнаженном плече, а затем еще один – над выступающей лопаткой. Он заскользил пальцами по шелковистой коже, невесомо касаясь маленьких родинок-звезд.

– Я рад, что тебе понравилось, – прошептал он. – Кстати, там одно созвездие реальное – созвездие Персея. Я пририсовал две точки, чтобы оно получилось. А остальные два существуют только на твоей коже. – Аксель улыбнулся: – Твои собственные созвездия.

Он приподнялся на локтях и аккуратно застегнул ее бюстгальтер, а затем Йенни уселась в кровати, надевая футболку. Когда она просунула голову в горлышко, Аксель крепко обнял ее со спины, глубоко вдыхая сладкий, едва ощутимый шлейф духов. Йенни улыбнулась, потому что теплое дыхание Акселя щекотало ей шею.

– Давай уже ложиться? – предложила она, выбираясь из объятий Акселя.

– Как скажешь. – Он последний раз поцеловал ее в щеку, а затем поднялся, чтобы выключить свет.

Йенни повернулась лицом к стене, и Аксель лег рядом, снова обнял ее сзади. Он подоткнул одеяло ей до плеч, прошептав на ухо:

– Если станет жарко – скажи. Я от тебя отлипну.

Йенни улыбнулась, сплетая свои пальцы с пальцами Акселя.

– Если что, я просто скину одеяло. Не так часто мне выпадает шанс спать с тобой в обнимку. Точнее, вообще никогда не выпадает.

– Хорошо, – прошептал Аксель. – Как пожелаешь.

Они какое-то время лежали молча. Из открытого окна доносилась музыка.

Йенни неожиданно спросила:

– Как тебе в голову пришла эта идея с созвездиями? Я бы никогда до такого не додумалась.

– С той минуты, как я увидел сегодня вырез на твоем платье, эта мысль не давала мне покоя. – Он сделал небольшую паузу, а затем продолжил мягким шепотом: – А еще… Знаешь, иногда, когда я возвращаюсь домой после смены в клубе, у меня в голове такая каша, будто вместо мозга вата. Это все из-за громкой отупляющей музыки, что играет там часы напролет. А потом я прихожу домой… И там все такое сине-черное и незнакомое, будто я пришел в чужой дом. И кругом невероятно пусто. – Аксель нахмурился. Йенни внимательно слушала, крепче сжимая его руку. – Мама в это время уже спит, но я все равно захожу в ее спальню, чтобы в этом убедиться и хотя бы мысленно пожелать ей спокойной ночи.

А потом я вхожу в свою комнату, падаю на кровать… И наваливается какая-то невозможная усталость. И комната – тоже вся сине-серо-черная – кажется мне до жути незнакомой. И весь мир вдруг будто бы лишается смысла. Он тоже становится чужим и незнакомым. Жутким. И мне начинает казаться, что все, что я когда-либо делал, делаю и буду делать – не имеет смысла. Знаешь, это такое болезненное чувство пустоты. От этого страшно и даже тошнит… Тогда я поднимаюсь на ноги, подхожу к окну и смотрю на тот кусочек неба, который виден из моего окна. И вдруг становится легче. Все ненужные мысли исчезают от одного лишь взгляда на это небо. – Аксель улыбнулся и провел кончиками пальцев по волосам Йенни, прикоснулся после к ее плечу. – А теперь у меня как будто есть свое собственное небо. С такими потрясающими созвездиями, с никогда не гаснущими звездами…

– Вот всякий раз, когда ты выдаешь такие монологи, я начинаю сомневаться в том, что ты не плод моего воображения. Но потом голос разума, конечно, напоминает, что моя фантазия не способна создать нечто настолько прекрасное, как ты. И вот только поэтому я еще не считаю, что ты мой воображаемый парень. Ну и потому, что тебя точно видят окружающие – половина школы пускает по тебе слюни.

Аксель тихо рассмеялся от этого признания. Его смех, точно шелк, струился в ночной темноте.

– Прям уж половина школы! Если сомневаешься в том, что я реально существую, я могу тебя ущипнуть. А вообще, я не очень понимаю, в честь чего ты сегодня решила обрушить на меня столько комплиментов. Но лучше завязывай с этим.

– Почему? Комплименты – это хорошо.

– Но не в таких же количествах!

Йенни повела плечом и поднесла сплетение их с Акселем рук к губам. Сначала она осторожно поцеловала его запястье, затем принялась дальше покрывать такими кроткими нежными поцелуями его изрубцованную кожу.

Аксель никогда не понимал, почему Йенни любила прикасаться к этим уродливым шрамам, почему так часто целовала его предплечья. Но всякий раз, когда она это делала, он вздрагивал оттого, насколько чувствительным и осмысленным было каждое прикосновение ее губ. И с улыбкой вспоминал те частые моменты из детства, когда мама обрабатывала ссадины на его коленках или локтях, а затем обязательно целовала ушибленное место, говоря, что от маминых поцелуев раны быстрее заживают. И Аксель тогда охотно в это верил.