Последние недели школьных занятий стали для Акселя невыносимо долгим, поистине выматывающим испытанием. Несмотря на то что проект был благополучно защищен еще в первых числах июня, а по остальным предметам учителя сильно не нагружали, Аксель все равно неимоверно уставал на новой работе, а в школу приходил только для того, чтобы увидеть Йенни.

То, что Аксель был предельно измотан и на учебу у него не осталось сил, стало очевидно, когда цветущий май покинул город, тихо ступая по белоглавым ландышам и нежным примулам. Йенни одной из первых заметила, каким подавленным и сонным он выглядел, хотя Аксель, естественно, и пытался это скрыть. Пару раз она видела, как он спит на уроках, подложив под голову руки. Даже во сне Аксель казался изможденным и встревоженным, словно вот-вот проснется от кошмара. Часто Йенни замечала, каким он вдруг становился отстраненным, холодным, неразговорчивым, – глядел в пол, ссутулившись, и не произносил ни слова, пока кто-то из друзей не выкрикивал его имя или не толкал в бок локтем. Аура обижалась, когда Аксель не проявлял интереса к их разговорам, она или отпускала колкие шутки о том, что ему не стоило приходить в школу накуренным, или обращалась к Йенни с просьбой не изнурять его так ночами. Йенни в ответ лишь краснела, качала головою из стороны в сторону и с сожалением смотрела на Акселя, который на подколы Ауры лишь молча хмурился.

Как-то раз, когда ребята остались наедине у Йенни в комнате, Йенни попросила, чтобы Аксель рассказал наконец, что с ним такое происходит. Она лежала у него на животе, водила пальцами по его теплой ладони. В спальне было темно, и лишь свет гирлянд, на которых висели фотографии, яркими оранжево-желтыми огоньками подмигивал льющейся из окон густой черноте.

– Все нормально, – отмахнулся Аксель. Он перевел взгляд на макушку Йенни и вздохнул. – Я просто сильно устаю теперь из-за работы в клубе. И не высыпаюсь.

Пальцы Йенни замерли. Она приподнялась на локтях, придвинулась теперь к Акселю так, чтобы видеть его глаза. Ее ладонь коснулась его скулы, и обвязанные вокруг запястий фенечки защекотали ему кожу.

– Ты не говорил, что устроился на вторую работу.

– Серьезно? Не может быть…

Йенни кивнула, нахмурилась, но Аксель не видел этого в темноте.

– Как тебе там? Сложно? Кем тебя взяли?

– Барменом. Оказалось, это не так весело, как кажется со стороны, – усмехнулся он. – Но работа не особо тяжелая. От дня недели многое зависит. – Аксель коснулся губами внутренней стороны запястья Йенни и прошептал: – Не беспокойся. Все у меня нормально.

На самом деле беспокоиться было о чем, но он не решался говорить об этом с Йенни.

Аксель понял, насколько провальной была идея устроиться в клуб, в первый же рабочий день. Тревожность сковала его спустя три минуты нахождения там. Дрожащие руки цеплялись за подол рубашки, глаза полнились слезами, пока Аксель растерянно оглядывался кругом и пытался вспомнить, как снова начать дышать. Он проторчал в туалете четверть своей смены в тот вечер и чудом не вылетел с работы, благодаря мягкосердечности коллеги. Сидя на липком зловонном полу в ту ночь, он прижимал руки к ушам, отрезая от себя все звуки, кроме собственных стонов, отголосков своего учащенного дыхания. Время становилось эфемерным, оно теперь больше напоминало бесконечно тянущуюся жвачку. В какой-то момент реальность, до этого вся испещренная мелкими трещинами, с треском разлетелась на осколки. Аксель слышал свой крик – он пробивался сквозь биты, доносящиеся из-за двери, сквозь панику и плотно прижатые к голове руки. Аксель не знал, чего боялся теперь больше – этого нечеловеческого крика или своей беспомощности.

Из туалетной кабинки выскочил какой-то мужчина с напуганными глазами и ярко-розовыми пальцами и стал спрашивать, не нужна ли Акселю помощь. Аксель не помнил ни его лица, ни голоса, ни того, что этот голос ему говорил. Он помнил лишь глаза – две черные бусины, покрытые инеем невыразимого ужаса. Аксель чувствовал вину за то, что видел в глазах незнакомца.

Нечто похожее происходило с ним каждую ночь в клубе. Иногда паника подкрадывалась к нему незаметно, иногда с ней вместе приходили воспоминания.

Аксель почти видел перед собой брата: его перепачканный рвотой рот, опущенные веки, широкую, часто вздымающуюся грудь; почти ощущал запах летнего Стокгольма и дешевого алкоголя. Спустя неделю подобных приступов Аксель стал замечать, что минуты, часы, иногда и дни, следующие за мгновениями, проведенными в чаду воспоминаний и панического ужаса, воспринимались иначе. Он теперь наблюдал за собой как будто со стороны. Словно это страдал какой-то незнакомец. Когда тревога отступала и он наконец мог свободно вдохнуть, Аксель медленно подходил к зеркалу и долго, пристально рассматривал свое отражение. Он не узнавал себя в этом напуганном юноше со взмокшей челкой, с растрескавшимися губами. Аксель тогда еще не решил, что было страшнее: воспоминания – такие настоящие и яркие – или мучительное и необъяснимое ощущение собственной нереальности.

Вернувшись домой под утро, он неподвижно, словно прячась от кого-то, лежал в постели, убеждал себя в том, что его тело было по-прежнему его телом, его мысли – по-прежнему его мыслями. Смотрел на фотографию, затаившуюся на столе, и вспоминал, что он – тот улыбчивый мальчишка по центру.

Аксель не знал, как объяснить это Йенни. Не знал даже, как объяснить происходящее самому себе, поэтому раскрыл ей только часть правды. Также вечерами, похожими на этот – когда комната тонула в чернилах ночи и когда Аксель ничего не видел, не чувствовал, кроме невесомых прикосновений Йенни, кроме ее нежных поцелуев, – он делился с нею тем, что происходило с мамой. Йенни почему-то всегда спрашивала о ней и, затихнув, внимательно слушала рассказ Акселя. Он был благодарен ей за то, что слушала, за то, что крепко обнимала его, приговаривая, что он все делает правильно. Ему нужно было получить одобрение – если не от матери, то хотя бы от Йенни.

Аксель рассказывал, как каждое утро по сорок минут сидел в изголовье кровати Кристин, уговаривая ее подняться с постели, позавтракать и наконец идти на работу. Та обычно долго сопротивлялась, придумывала тысячи причин не выходить из дома. Обычно она ссылалась на невыносимую боль в голове, так как накануне вечером Кристин могла так напиться, что уже и не помнила, как добралась до своей спальни. Но в большинстве случаев Акселю удавалось привести ее в чувство и даже вовремя отправить на работу.

Он не мог допустить, чтобы мать уволили во второй раз за год, не мог снова позволить ей существовать на пособие по безработице. Не мог допустить того, чтобы она окончательно засела дома наедине со своими горем.

Но с каждым днем Акселю становилось труднее справляться с Кристин – с ее вопиющей безответственностью, с растущим нежеланием жить. Однако он не собирался говорить Йенни о ссорах с мамой, ибо знал: это разобьет ей сердце. Также Аксель не стал рассказывать ей о том, как он приходил домой после работы в шумном, душном клубе – вымотанный до такого состояния, что ноги отказывались слушаться его, – и видел маму, сидящую в желто-коричневом полумраке кухни, роняющую слезы и допивающую оставшиеся на дне стакана янтарные капли виски. В такие ночи было особенно сложно: приходилось отбирать у нее алкоголь, а затем до самого утра сидеть с ней, выслушивая, как она несчастна, как ей не хочется жить, как она устала. Аксель с пониманием относился к упрекам в свой адрес, к вечным жалобам на жизнь, но кое-что по-прежнему ранило его, хотя виду он никогда не подавал. Одна-единственная фраза заставляла Акселя сжимать беспомощно зубы, прятать глаза: «Я так жалею, что родила тебя».

Каждый раз это было словно хлесткая пламенная пощечина. Аксель никогда не решался спросить, что означало ее «жалею» – стыд за свою неспособность стать для него опорой или искреннее сожаление о том, что произвела на свет сына-разочарование. Недостаточно понимающего, недостаточно любящего, недостаточно нужного – не сумевшего заменить тех, кого она потеряла. Теперь, думая о маме, все, что Аксель испытывал – отчаяние, тоску и опустошение. Все, что мог вспомнить – острое гнетущее чувство собственной ненужности, удушающий запах алкоголя и мятных сигарет.

Слушая его, Йенни опускала слезящиеся глаза в пол, поджимала губы в тонкую ленту от тошнотворного бессилия. Будто кто-то брызнул кислотой в душу – такую жгучую боль она испытывала. К тому же она чувствовала, что Аксель чего-то не договаривает, умалчивает о самых тяжелых моментах.

Ей казалось, уж лучше бы она сама пережила все это, чем наблюдала за тем, как мучительно Аксель пытался вернуть маму, как разбивались его забота и любовь о ее холодную отстраненность, ее вечный непрекращающийся траур.

Хотя Аксель и говорил обо всем с каким-то удивительным равнодушием и поразительным спокойствием, словно речь шла вовсе не о его жизни, Йенни прекрасно видела, какие эмоции скрываются за этой невозмутимой маской. Она понимала, что он такой же семнадцатилетний подросток, нуждающийся в любви, ласке, понимании и заботе, как и все ее одноклассники. Пусть он и не признавал этого.

Но Йенни все же нашла способ поддерживать его не только своим молчаливым участием, но и реальными действиями. Со дня их первого разговора о новой работе Йенни взвалила на свои отнюдь не хрупкие плечи его домашние контрольные, сочинения и доклады. Она помогала ему готовиться к тестам, делилась с ним своими аккуратными, написанными от руки конспектами. Акселя такая забота трогала, и он не представлял, как отблагодарить ее за все. Но сколько бы Аксель ни спрашивал, Йенни лишь пожимала плечами и говорила, что ей ничего от него не нужно.

Аксель тогда впервые задумался о том, что он всегда будет нуждаться в ней намного больше, чем она в нем.

* * *

Последний день учебы выпал на вторник. Несмотря на то что всю неделю до этого дожди шли непрерывно, словно где-то на небе прорвало дамбу, солнце наконец выплыло из-за туч, объяло хмурый город своим ярким ликующим светом.

Радостные гимназисты наводнили город и, рассевшись на верандах кафе со слегка подтаявшим мороженым, гуляя по узким переулочкам или отдыхая на пляже, бурно обсуждали планы на каникулы.

Но у Йенни с Акселем планы были иными. Последний месяц по вторникам и воскресеньям, когда Аксель не работал, Йенни приходила к нему домой, чтобы помочь с уборкой. Для обоих это было скорее веселое времяпрепровождение, нежели труд: ребята включали музыку и попутно болтали. А после уборки садились в гостиной и до победного конца играли в «Пентаго» или в «Монополию», читали вслух книги на английском или смотрели кино.

В тот день ребята начали наводить чистоту со спальни Флер, старшей сестры Акселя. Так как Аксель всегда выполнял бо́льшую часть работы, то Йенни оставалось только протирать пыль и переключать музыку, без которой не обходилась ни одна уборка.

Комнату Флер Йенни обожала: мебель цвета горького шоколада красиво контрастировала со светло-серыми стенами, а с декоративного карниза ниспадал бирюзовый каскад бархатных штор. Такого же цвета было и покрывало на широкой двухместной постели.

В отличие от своего брата, Флер не любила развешивать постеры, поэтому только плакат с молодым Дэвидом Бекхэмом одиноко красовался над постелью. На прикроватной тумбе стояло несколько деревянных рамок с фотографиями. Одно из трех фото Йенни могла бы разглядывать часами. На этом снимке маленькие Робби и Флер сидели в светлой гостиной, на бежевом кожаном диване, а между ними пристроился годовалый Аксель. Робби придерживал малыша обеими руками, а Флер слегка нагнулась, целуя кроху в нежную розовую щеку. Аксель, раскрыв рот, смотрел в объектив большими лазурными глазами, а его пухлые ручки сжимали подол юбки сестры. От одного взгляда на эту фотографию по телу Йенни разливалось тепло, какое ощущаешь, обнимая любимого человека.

В этот раз Йенни, как всегда, остановилась у тумбы, неторопливо протирая фоторамки, чтобы дольше порассматривать снимки.

Вдруг медленная композиция The Beatles закончилась, и следом за ней грянула песня Люкке Ли[33].

– Йенни, что этот ужас делает в твоем плейлисте? Выключи эту попсу, ради всего святого! – взмолился Аксель.

– Хей, ты чего?! Это очень милая песня!

Йенни насупилась, воззрилась недовольно на Акселя.

– Ладно, я сам переключу, – сказал он и, оставив швабру на полу, направился к колонке, что стояла на письменном столе.

– Нет! Не смей!

Йенни со скоростью, о которой Барри Аллену[34] оставалось лишь грезить, метнулась к столу, уселась поудобнее и спрятала разрывавшуюся колонку за спину.

– Не будь таким вредным!

Аксель приблизился к Йенни вплотную, попробовал протянуть руки к колонке, но Йенни, хихикая, крепко вцепилась в нее, не желая вытаскивать из-за спины.

Аксель отпрянул от Йенни и застыл на несколько мгновений, мечась растерянным взглядом по ее лицу. В памяти яркой вспышкой пронеслось воспоминание о дне, когда он впервые пригласил Йенни к себе домой каких-то пару месяцев назад. В тот вечер она, зайдя в его комнату, точно так же уселась на рабочий стол. Аксель стоял рядом, боясь даже прикоснуться к ней. Тогда Йенни казалась ему такой чужой, далекой и незнакомой. Он не знал, как к ней подступиться, как перепрыгнуть ту бездну отчуждения, что зияла между ними.

Сейчас Аксель смотрел на Йенни и осознавал с удивительной ясностью, что у него не было никого ближе, роднее, чем она. Он решительно не понимал, как раньше жил без нее.

Тем временем руки Йенни взлетели Акселю на плечи. Мягкая улыбка осветила ее лицо.

– Сейчас будет припев, – произнесла она и уже спустя десять секунд принялась подпевать. Йенни раскачивалась из стороны в сторону в такт музыке, не сводя при этом смеющихся мечтательных глаз с Акселя.

Он опустил руки Йенни на талию, улыбнулся.

– Обожаю, когда ты так улыбаешься, – полушепотом произнесла она, когда закончился припев. Трогательная нежность в глазах Йенни распускалась, подобно застенчивым цветам сакуры в январскую пору.

– И как же я сейчас улыбаюсь?

– Искренне.

– Если ты не заметила, то рядом с тобой я всегда улыбаюсь искренне.

– Ничего подобного, – возразила она и склонила задумчиво голову набок. – Ты часто улыбаешься мне лишь для того, чтобы не показывать, как тебе на самом деле грустно.

– Клевета и провокация, – прошептал Аксель и подался вперед, увлекая Йенни в поцелуй. Она обняла его за шею, прикрыла глаза.

Из колонки доносились меланхоличные звуки фортепиано и мягкий мелодичный голос, вторящий, словно молитву, заветное:

– Аксель… – выдохнула вдруг Йенни. Ее встревоженный голос сорвался на горячий шепот. – Погоди.

– Что? – спросил Аксель безучастно, плавно касаясь полуоткрытыми губами кожи у Йенни за ухом. Его пальцы поглаживали ее пылающую щеку.

– Кто-то стучится. Слышишь?

– Нет.

Йенни на ощупь выключила колонку и замерла, настороженно глядя перед собой.

Теперь и Аксель услышал отчетливый стук в дверь.

– Ты кого-то ждешь? – поинтересовалась Йенни, когда Аксель неохотно отпрянул от нее.

– Нет, каже… Черт! – воскликнул Аксель, театрально стукнув себя ладонью по лбу. – Я совсем забыл. Сегодня должен был Лукас приехать. Это, наверное, он.

– А что за Лукас?

– Он парень… точнее, был парнем Робби. Они встречались четыре года до тех пор… пока Робби не стало. Считай, он уже полноценный член семьи. Идем, я вас познакомлю.

Аксель взял Йенни за руку, сплетая свои пальцы с ее, и поспешил выйти в коридор.

Когда дверь отворилась, Йенни увидела рослого широкоплечего парня лет двадцати пяти. Первое, на что она обратила внимание, – это слегка стеснительная улыбка, обнажающая белоснежные, немного выступающие вперед зубы и глубокие карие глаза. Парень с нескрываемым любопытством смотрел на раскрасневшуюся Йенни, а затем перевел взгляд на растрепанного Акселя.

Лукас с трудом сдерживал так и рвущийся наружу неловкий смешок.

– Привет! Как же я рад тебя видеть! – сказал он, сдавив Акселя в удушающе-крепких объятиях. По акценту Йенни поняла, что он был не из Сконе и, скорее всего, вообще не из Швеции.

– Давай я вас познакомлю? – предложил уже на английском Аксель, отойдя от Лукаса на шаг. – Йенни, это Лукас. Лукас, кстати, из Ирландии. Поэтому ему проще общаться на английском. А это Йенни, моя девушка.

– Да, я так и понял, – изогнув губы в добродушно-хитрой улыбке, произнес гость. – Очень приятно познакомиться.

– И мне! – Йенни широко улыбнулась, протянула Лукасу руку. Он осторожно, словно боясь сделать больно, сжал ее в своей ладони и тут же выпустил.

– Разувайся и проходи. Я сейчас сварю кофе.

– И вообще-то я нормально говорю на шведском, но я, хоть убей, не понимаю ваш диалект, – продолжил Лукас, перейдя на шведский.

– Да не парься, его полстраны не понимает, – отмахнулась Йенни. – Кто-то даже по приколу сказал в Твиттере: Skånska inte Svenska[36]. Нам не сложно на английский перейти.

– Не, ну а это уже звучит по-мудачески! – воскликнул Лукас. – Прям гребаная дискриминация.

Он плотно прикрыл за собой дверь и, сняв кроссовки, последовал на кухню за Акселем с Йенни.

Аксель пригласил всех за стол, а сам принялся варить кофе и рыскать по кухонным шкафам в поисках миндального печенья.

Пока Аксель с Лукасом разговаривали, Йенни молча сидела за столом, исподлобья поглядывая на нового знакомого. Так как гость сидел к ней вполоборота, даже почти что боком, она могла разглядеть его красивый профиль: безукоризненно прямой нос плавно переходил в лоб, выразительный, гладкий подборок украшала крохотная ямочка. Его большие, глубоко посаженные глаза светились искренней радостью.

– А давно вы вместе? – спросил Лукас полушепотом, обратившись к Йенни. Он повернулся к ней и подпер подбородок рукой.

– Нет… Меньше месяца.

Йенни неловко улыбнулась, пожимая плечами.

– Что ж, ясно. Просто влюбленный Аксель – это что-то новенькое.

Лукас многозначительно вскинул брови и улыбнулся, кивнув в его сторону.

– Я, если что, все слышу, – как бы между прочим заметил Аксель.

Спустя несколько минут он подошел к столу, в руках у него дымились две чашки с кофе.

– Ты садись. Твой кофе и печенье я принесу сама, – предложила Йенни, когда Аксель беззвучно опустил перед ней белую фарфоровую чашечку, на которой был изображен бледно-голубой ирис. Йенни провела рукой по его плечу и улыбнулась. Он сел на соседний стул.

Только когда все наконец собрались за столом, Лукас заговорил:

– Ну… А теперь можно рассказать, зачем я, собственно, явился сюда. – Он положил руки на поверхность стола, вздохнул. – В общем, в этом сезоне и в следующем мы ставим «Жизель», и меня взяли на роль принца Альберта. Это первый раз, когда мне досталась главная мужская партия. И я подумал, что неплохо было бы пригласить вас, Кристин, Флер, если она в Швеции сейчас… – Он запнулся на мгновение. – Правда, у меня только три билета, но это ничего. Еще один билет достать будет легче легкого.

– Я все равно не думаю, что мама или Флер смогут пойти. Так что… – Аксель пожал плечами и сделал маленький глоток кофе.

– Так ты танцор! – воскликнула Йенни. Лицо ее вмиг преобразилось: его озарила улыбка и глаза засияли ярко, словно лунный свет отразился в водной глади озера. – Ого, «Жизель» – это очень здорово! Поздравляю! Когда я была поменьше, я мечтала танцевать партию Жизель. А где ты выступаешь?

– Спасибо. – Лукас смущенно улыбнулся, потупив взгляд. – В Стокгольмском королевском балете. А ты… ты что, занималась балетом?

– Да, до двенадцати лет, – коротко ответила Йенни, и улыбка ее вдруг померкла, как последние солнечные лучи, укрытые кобальтовой дланью сумерек.

– И почему бросила?

– Были причины. Но я не хочу говорить об этом. Это скучная и о-о-очень банальная история. – Йенни вновь улыбнулась. – Наверное, это очень волнительно. Главная мужская партия ведь не только огромная честь и признание таланта, но еще и такая ответственность! Не представляю, как ты чувствуешь себя.

– Да, очень волнительно… Робби всегда говорил, что я стану премьером. Он так в меня верил, как я иной раз не верил сам в себя. – Лукас печально усмехнулся и облизнул нижнюю губу. – Помню, он сказал, что, когда я получу свою первую главную партию, он купит билет в партере, в самых первых рядах, чтобы во время выступления мы могли видеть друг друга. Он обещал сидеть до конца «на этом чертовом балете» – Робби считал балет скукой невыносимой. Говорил, что обязательно будет рядом. И я думал, если он окажется рядом, там, в зале, посмотрит на меня своими огромными сияющими глазами, я забуду о волнении.

– Да, это похоже на Робби, – сказал Аксель.

Лукас крепко сжал зубы и, сделав глубокий вдох, натянуто улыбнулся. Мгновением позже он почувствовал прохладное прикосновение к своей руке. Это была Йенни. Она встретилась взглядом с Лукасом, и он замер, смотря в е глаза и читая в лице ее столько искреннего сострадания, столько боли. Своей боли.

Как ни странно, но Лукас не испытывал привычного чувства отвращения, которое просыпалось в нем всякий раз, когда люди с печальными минами подходили к нему и приободряюще хлопали по плечу, считая своей святой обязанностью пожалеть его или выразить показное сочувствие. Эта жалость казалась ему унизительной. Именно такое фальшивое сострадание, пустое желание оградить себя от страданий других людей Цвейг назвал «нетерпением сердца». Сострадание Йенни было глубже и честнее. Оно влекло за собой настоящее страдание, истинное и решительное стремление разделить боль с другим человеком.

– Представляешь, как бы он гордился тобой? – робким, точно апрельская капель, шепотом спросила Йенни. – Ведь это «Жизель»! И ты будешь танцевать главную партию… Это так здорово. Это просто предел мечтаний! И ты тоже должен собой гордиться, наслаждаться каждой чертовой секундой.

Йенни опустила вторую руку на крепкое мускулистое плечо танцовщика и наклонила голову влево, чтобы видеть его прояснившееся лицо.

Лукас пару раз кивнул, улыбнулся.

– Да, он бы безумно гордился…

Аксель наблюдал за этой сценой безмолвно. Его задумчивый взор был прикован к Йенни, к ее белоснежным ладоням, ласково поглаживающим Лукаса по смуглой оливковой коже. Став случайно свидетелем происходящего, невозможно было бы даже предположить, что эти люди знакомы чуть больше двадцати минут. Казалось, они дружат уже не первый год.

Очевидно, Аксель оказался не единственным, кто находил в Йенни успокоение. Эта тяга заглушать боль других людей, глубинная нужда заполнять светом их напуганные, искалеченные сердца, наверное, была основной чертой ее характера.

Акселя поражало то, как эта открытая, восприимчивая к чужой печали душа храбро раскрывает свои объятия людям, зная, что их проблемы, бесконечные драмы и слезы навсегда останутся с ней, будут тлеть глубоко внутри, заражать ее своими страхами. Ведь чужие горести она подпускала слишком близко к собственному сердцу. И как раз таки это «слишком» заставляло Акселя смотреть на Йенни с нескрываемым восхищением, чувствуя тем не менее, как все внутри сжимается, трепещет от щемящей тревоги за нее.

А для него… для него Йенни была как любимая мелодия, которую ты слушаешь на повторе во времена холодного, безбрежного отчаяния. Почти у каждого есть такая песня, которая помогает пережить самые страшные, самые длинные ночи. Возможно, она не исцелит тебя и не разрешит все трудности, но в конечном итоге тебе станет легче. И боль потихоньку выпустит твое сердце из своих когтистых пальцев, а кровоточащие порезы совсем скоро затянутся.

До уборки дело так и не дошло. Допив кофе, ребята перебрались в гостиную и решили поиграть в «Монополию». Между своими ходами Лукас и Йенни говорили о балете. Они со светлой грустью вспоминали, как родители привели их в танцевальную студию, как в них проснулась любовь к танцу.

Лукас рассказывал о казусах, происходивших как на репетициях, так и за кулисами, непосредственно во время выступлений. Некоторые истории вызывали не просто улыбку, а громкий, заливистый смех.

Домой Лукас засобирался спустя два часа. В «Монополию» они так и не доиграли, но остаться он не смог – спешил на последний поезд до Стокгольма. Ребята прошли в прихожую, чтобы проводить гостя хотя бы до двери.

Обувшись, Лукас обнялся с Акселем, вручил ему билеты на выступление, а затем сгреб в охапку и Йенни.

– Я очень рад, что у него есть такой человек, как ты, Йенни. Ты даже представить себе не можешь, как нужна ему сейчас, – прошептал Лукас ей в волосы.

– Ты меня переоцениваешь.

Лукас отстранился от нее, покачал медленно головой. Еще раз попрощавшись с ребятами, он вышел из дому.

Не успела дверь за спиной Лукаса захлопнуться, как Аксель подошел к Йенни, крепко обнял ее со спины, целуя в щеку.

– И о чем вы там шептались? – спросил он, шутливо понизив голос.

– Лукас попросил рассказать тебе либретто «Жизели». Иначе на балете ты помрешь со скуки!

– Для начала можно рассказать, что такое либретто, – неловко рассмеялся Аксель, выпуская Йенни из объятий.

Они направились в гостиную.

– Ну это литературная основа оперы, балета или мюзикла. Что-то типа краткого содержания.

– Чувствую себя полным и беспросветным тупицей рядом с тобой, – признался Аксель и плюхнулся на диван.

– Ой, вот только не говори чепухи! – возмутилась Йенни, пристроившись рядом с Акселем. Она опустила голову ему на плечо и, немного помолчав, добавила: – Вот как я должна себя в таком случае чувствовать, когда смотрю на то, как ты готовишь? Апогей моих кулинарных достижений – это сварить яйца и намазать сверху Kalles[37]. Или сварить макароны и залить их покупным соусом. А ты такие шедевры готовишь! Это я еще молчу про твой талант к рисованию. И про то, как хорошо ты играешь на гитаре!

Аксель лишь усмехнулся, легонько прижался губами к макушке Йенни, поглаживая пальцами ее руку. В комнате было очень тепло. На улице уже сгущались сине-сиреневые сумерки, а из полуоткрытого окна в гостиную проникал душистый вечерний воздух. Он нес с собой восхитительный соленый запах моря.

– Аксель… Можешь рассказать что-нибудь о Робби? Каким он был? – тихо проговорила Йенни. Взгляд ее замер на фотографии Роберта, что стояла, отполированная до блеска, на полке у телевизора.

Аксель тяжело вздохнул, нахмурившись.

– Но если ты не хочешь, то, конечно, не надо, – торопливо вставила Йенни.

– Да нет, почему же? Просто не знаю даже, что можно сказать. Слишком много всего я могу говорить о нем сейчас. Хотя должен был все эти слова сказать ему, когда он был жив.

На некоторое время в комнате повисло пасмурное молчание. Аксель чувствовал, как бьется сердце Йенни, как вздымается и опадает ее нежная лилейная грудь. Ее теплое дыхание щекотало кожу.

– Знаешь, он был очень похож на тебя. Думаю, если бы вы познакомились, он был бы от тебя без ума. – Аксель ласково улыбнулся, а затем продолжил: – Робби… когда ты с ним разговариваешь, как бы плохо ты ни чувствовал себя, то возникает такое ощущение, будто тебя закутали в любимый плед, посадили перед камином, а в руки вложили большую кружку с дымящимся горячим шоколадом. Он удивительно тонко умел чувствовать людей и понимал, в чем в данную секунду они нуждаются больше всего. Ты же понимаешь, о чем я.

– Да, понимаю, – тихо ответила Йенни. – Это замечательное качество.

Ребята снова умолкли. Шум сменявших друг друга мыслей не позволял им услышать оглушающий звон тишины, опустившейся на комнату.

Спустя некоторое время Аксель заговорил:

– Ты поедешь со мной на Мидсоммар[38] в Хеслехольм?

Он выпустил Йенни из объятий и лег на спину. Голова его мягко опустилась Йенни на колени. Аксель смотрел на нее снизу вверх, широко улыбаясь. От этой улыбки сердце в груди Йенни клокотало, сжималось. Когда он улыбался, ей хотелось, чтобы весь мир обернулся его зеркалом. Ведь на лице Акселя проступало редкое, но столь прекрасное в своем беззаботном очаровании ребяческое выражение. И даже казалось, что на какое-то мгновение страдания, которые он носил в себе, испарялись, точно утренняя роса с цветов.

– Ну я даже не знаю… – Йенни провела рукой по густым волосам Акселя, а затем принялась накручивать песочно-золотые пряди на палец. – А зачем именно в Хеслехольм?

– Там живут мои бабушка с дедушкой. Мы всегда ездим к ним на Мидсоммар и Рождество. Еще там будет Флер – она через неделю как раз вернется из Австралии. И с мамой моей ты нормально познакомишься. Соглашайся, ну пожа-а-алуйста.

Аксель взял тонкую ладонь Йенни в свою и, поднеся ее губам, стал покрывать короткими поцелуями: сначала тыльную сторону, затем плавно спустился к запястью. В перерывах между быстрыми поцелуями он непрестанно повторял «пожалуйста». Йенни рассмеялась, покраснела от смущения.

– Ты решил меня со всей своей семьей перезнакомить? Ты хоть представляешь, как это волнительно?

– Ой, о чем ты говоришь?! Мои бабушка с дедушкой самые милые люди на свете. И вообще, представь, как они обрадуются, когда увидят, с какой потрясающей девушкой я встречаюсь? Вот Флер вообще по барабану, а мама… Ну, ей как бы тоже плевать. Единственное, вечер может оказаться реально неловким для меня, так как бабушка обожает рассказывать какие-нибудь нелепые истории из моего детства. Какой же это стыд…

– Ну так это другой разговор! – воскликнула Йенни. – Что может быть прекраснее и умилительнее, чем смущающийся Аксель?

– Например, смущающаяся Йенни, – передразнил ее Аксель, улыбнувшись. Он прижал руку Йенни к груди и умиротворенно прикрыл глаза.