Утром, еще до начала первого урока, Йенни стояла в коридоре, переминаясь нервно с ноги на ногу возле кабинета испанского. В голове она прокручивала заранее приготовленную речь, которую с минуты на минуту собиралась обрушить на Акселя.

Но Йенни терзалась сомнениями – какая-то часть ее была уверена, что она поступает правильно, пока другая умоляла развернуться, уйти прочь. От волнения у Йенни пересохло во рту. И сердце ее то замирало, болезненно оседая в груди камнем, то начинало гулко, тревожно биться. Каждые несколько секунд Йенни повторяла себе, что сейчас откроет дверь в класс, и каждый раз она останавливалась, занеся ладонь над ручкой.

Но когда времени уже почти не осталось и учитель вот-вот должен был прийти, Йенни, не совсем отдавая себе отчет в происходящем, рывком открыла дверь, заглянула в класс.

– Аксель, можно тебя на минуточку? – негромко спросила она, виновато улыбаясь.

Аксель, до этого сидевший на парте и беседовавший о чем-то с одноклассниками, повернулся на голос подруги. Сначала по его лицу пробежала тень удивления, но затем он нахмурился и, быстро кивнув, вышел вслед за Йенни.

Оказавшись в коридоре, Аксель плотно закрыл дверь. Там, помимо него и Йенни, стояли четыре третьекурсницы. Они что-то бурно обсуждали обрывистым полушепотом, отвернувшись от ребят. Аксель бросил на них короткий взгляд, а затем встал у белоснежной стены, прислонившись к ней спиной. Йенни остановилась в шаге от него, сцепила крепко руки. Она глядела в его бархатные лазурные глаза, любовалась позолоченными солнечным светом ресницами. Все заготовленные фразы, которые крутились у нее в голове еще пять минут назад, вдруг сбежали прочь из ее мыслей, как с тонущего лайнера.

– Почему ты не разбудила меня сегодня, а просто ушла? – с нескрываемым возмущением спросил Аксель, сведя брови к переносице. – Мы же договорились, что я тебя провожу.

– Я… – начала Йенни, но внезапно пропавшие слова так и не вернулись к ней. – Я хотела сказать тебе…

Йенни тяжело вздохнула, уперлась взглядом в пол.

– Что ты хотела сказать? – уже спокойнее произнес Аксель. Голова его склонилась в сторону.

– В общем… – Она вздохнула еще раз, нервно дернула фенечку на запястье за распушившийся кончик. – Ты слишком очаровательный, когда спишь! Нет, серьезно! Я не знаю, кто мог бы разбудить тебя. Это ж… это может считаться восьмым смертным грехом! – протараторила Йенни, и щеки ее залились ярким, огненно-красным румянцем.

В животе образовалась неприятная тянущая пустота. Это было разочарование – горькое, холодное, едкое. От собственной трусости ей сделалось противно. Но Йенни улыбалась с деланой веселостью, не решаясь поднять на Акселя глаз.

Он лишь рассмеялся в ответ на ее слова.

– Это все, для чего ты меня позвала?

Йенни кивнула:

– Просто… хотела узнать, не сильно ли ты обиделся на меня за то, что ушла вот так.

– Ты само очарование, – протянул Аксель. – А вообще, нам нужно чаще устраивать такие ночевки. Как думаешь? Только в следующий раз я постараюсь найти повод чуть менее… драматичный и пугающий. И начнем не в три ночи, а хотя бы в десять.

– Ты неисправим, – вздохнула Йенни. – Я точно когда-нибудь прикончу тебя за такие шутки!

– Ладно, идем уже на урок.

Аксель протянул ей руку, и она, не раздумывая долго, вложила свою ладонь в его. Губы Йенни расплылись в смущенной улыбке, когда он осторожно стиснул ее пальцы.

* * *

На следующей перемене у двери в кабинет Йенни ждал Луи. Он стоял, привалившись плечом к стене. Когда Йенни вышла из класса, он резко выпрямился, коснулся ее руки двумя пальцами прежде, чем она его заметила. Йенни испуганно отскочила, прижала крепче учебник к груди. Она смотрела на Луи озадаченно, склонив набок голову. Аксель, шагавший рядом, кивнул Луи в приветствие.

– Я подозреваю, вам есть… о чем поговорить, – сказал он, поочередно глядя на друзей. Приободряюще погладив Йенни по плечу, добавил: – Если что, я буду в библиотеке, хорошо?

Она кивнула, провожая Акселя взглядом. Когда он исчез в глубине лестничного пролета, Йенни обернулась к Луи.

– Йенни, извини меня, пожалуйста, – сказал Луи, опустив виновато глаза. – Я знаю, что я жутко… ну просто феерически облажался. Мне…

Йенни коснулась легонько плеча друга, покачала головой:

– Да все нормально… я уже отошла. – Она расплылась в улыбке. – Ты ничего такого ужасного не сделал.

После всего, что она пережила прошедшей ночью, после всего, что испытала, ей немыслимым казалось теперь обижаться на Луи из-за такого пустяка.

– Еще как сделал! – воскликнул Луи. – Я правда повел себя как свинья вчера. И ты имеешь полное право на меня злиться.

– Но я… я не хочу на тебя злиться. Все нормально. Только в следующий раз давай просто отменим «Вечер кино», если у тебя будут какие-то планы с Ребеккой?

– Мы больше никогда не станем отменять «Вечер кино», обещаю. И приглашать кого-то постороннего тоже. – Луи взял Йенни за руки и улыбнулся. – А ты… вы… вчера скоро ушли? Когда я спустился, вас уже не было.

– Да, мы с Акселем посидели немного на веранде и ушли.

– Вы куда-то вместе пошли или по отдельности?

– По отдельности, – коротко ответила Йенни, пожимая плечами. – А что?

Луи покачал головой и снова привалился к стенке плечом. Он уставился себе под ноги, несколько долгих мгновений не решался заговорить, прежде чем произнес:

– Йенни, у вас… между вами что-то есть?

Йенни вскинула удивленно брови и крепче прижала к груди учебник, упираясь подушечками пальцев в острые края обложки.

– Что? С чего ты взял?

– Ну вы столько времени проводите вместе. И ты… очень по-особенному на него смотришь. И по нему тоже все видно. – Луи усмехнулся. – Нужно быть или тобой, или полным идиотом, чтобы этого не замечать.

Йенни вздохнула.

– Ты знаешь, я ведь пыталась… я хотела признаться ему. Буквально сегодня утром. Но не смогла. Мне страшно. Я не знаю, как люди это делают.

– Чего тебе бояться-то? Я ж говорю, только идиот не заметит, что он что-то к тебе чувствует!

– Луи, – сказала Йенни с непривычной серьезностью. – Я не этого боюсь. Я боюсь, что у нас все станет так, как у моих родителей. Это ведь всегда приходит со временем, понимаешь? Я так боюсь сказать ему однажды те мерзкие и обидные слова, что говорят друг другу мама с папой. Я никогда себе этого не прощу, я не понимаю, как они могут так жить. Я так боюсь… что я какая-то неполноценная, что по всем законам психологии вообще-то должна была перенять то поведение, которое видела в…

– Привет! – воскликнула Ребекка. Она остановилась рядом с Луи, откинула с плеча жемчужные локоны. – О чем болтаем?

Йенни заглянула Луи в глаза, покачала головой едва заметно, как бы предупреждая, что не хочет обсуждать ничего в присутствии Ребекки.

– Да так … – пожал плечами Луи.

Ребекка улыбнулась, коснулась легонько его щек загорелыми ладонями и притянула Луи к себе для поцелуя.

– Ладно, ребят, увидимся еще, – сказала Йенни и сделала маленький шажок назад. – Меня там Аксель в библиотеке ждет.

– Йенни. – Луи прервал поцелуй, оборачиваясь к подруге. – Ты не они. Ты совершенно другой человек. И я… я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы сказать сейчас: ты зря боишься. Правда. Любой здравомыслящий человек может лишь мечтать о такой девушке.

Йенни поджала губы, кивнула благодарно. Ей сильно захотелось обнять его – простоять, прижавшись к нему, несколько минут кряду, как они это делали раньше. Но Луи уже переключил все внимание на Бекку. Он стоял теперь, прижимая Ребекку к стене, и они целовались, шепча милые глупости друг другу в губы.

Йенни улыбнулась, а затем торопливо сбежала вниз по ступенькам по пути в библиотеку.

* * *

В шесть часов вечера Исабель услышала настойчивый стук в дверь. Она только вернулась с работы, и на тот момент переодевалась в спальне. Когда стук повторился, Исабель раздраженно вздохнула, накинула на плечи черный пиджак мужского кроя и пошла открывать дверь.

Обнаружив перед собой Акселя, она улыбнулась – широко и дружелюбно.

– Здравствуй, дорогой. Я вижу, ты несешь Йенни вкусности. Будете кино смотреть?

Ее светлые волосы идеальными волнами ниспадали на плечи, глаза янтарно-карего цвета, вытянутые визуально благодаря черным стрелкам, приветливо смотрели на Акселя.

– Привет! Эм-м, да. Просто я работаю в пятницу, и мы решили, что я приду сегодня. Йенни же дома?

– Да, конечно. Слышишь, Чайковский из ее комнаты орет на весь дом? – Исабель усмехнулась и закрыла входную дверь.

– Ага. Мне уже интересно, как я докричусь до нее.

– Могу только пожелать удачи, – с улыбкой протянула Исабель. – Но я все же уверена, тебя на Онегина[32] она не променяет.

– Понятия не имею, кто это такой, но я бы на месте Йенни подумал над этим еще раз, – ответил Аксель и направился к лестнице.

Перед тем как войти к Йенни, он постучал несколько раз. Но музыка все так же плескалась в комнате, волнами разбивалась о стены. Аксель осторожно нажал на ручку и, слегка приоткрыв дверь, замер на пороге комнаты.

Йенни танцевала, повернувшись к нему спиной. Ее руки – мягкие, белые, невесомые – были разведены в стороны. Она двигалась легко и плавно – тонкая, собранная и удивительно хрупкая. На столе перед ней стоял ноутбук, и на экране мелькала светлая фигурка балерины, исполняющей вариацию Татьяны Лариной. Йенни не повторяла всех движений, не исполняла прыжков, почти не покидала одного места. Делала ровно столько, сколько могла. Сколько позволяло ее забывшее о балетных нагрузках тело. С тех пор как на мечте стать примой пришлось поставить крест, это было все, чем Йенни могла довольствоваться.

Аксель зашел и прикрыл за собой дверь. В это время Йенни вскочила на носочки, закружилась в пируете, но, увидев Акселя, опустилась на пятки, замерла, оробела. Она подбежала к компьютеру и выключила музыку, смущенно потупив взгляд. Йенни покачивалась с ноги на ногу, ее ладони, сцепленные в замок, застыли за спиной. Грудь Йенни вздымалась часто-часто.

Комнату поглотила тишина. Такая умиротворенная тишина, какая ложится на лесную опушку январским утром.

– Извини за то, что тебе пришлось это видеть, – произнесла Йенни почти шепотом. Ее легкие шаги зашелестели, словно опавшие листья. Она неловко рассмеялась.

– Ты чего?! Это было очень красиво! – воскликнул Аксель. Она опустился на краешек кровати, положил пухлую пачку чипсов недалеко от себя. – Я бы мог целый день смотреть, как ты танцуешь.

Йенни присела рядом. Не отрывая взгляд от своих сложенных на коленях рук, она сказала:

– Тебе нравится абсолютно все, что я делаю. А это может значить только две вещи: либо ты безбожно мне врешь, либо слишком предвзято ко мне относишься.

– Есть еще третий вариант: ты усердно работаешь, и поэтому все, что ты делаешь, выходит у тебя хорошо. – Аксель улыбнулся, пожимая плечами.

Йенни качнула головой и смущенно поджала губы.

– Ну? У тебя есть предложения, что будем смотреть? – спросил Аксель.

– Секундочку, – весело сказала Йенни.

Она потянулась к прикроватной тумбе, стащила оттуда небольшой блокнот с изображением коалы на обложке. Ее пальцы стали шустро перелистывать страницы.

– Вот. – Йенни протянула Акселю блокнот. – Тот самый список, из которого был прошлый фильм. У всего, что я посмотрела, стоят оценки. Можем сегодня глянуть то, что там дальше по списку. Но если ты хочешь другое посмотреть, посмотрим, чего тебе хочется.

Аксель осторожно взял в руки блокнот, опустил взгляд на разлинованные страницы.

– «Только облака закрывают звезды», – прочитал он вслух. – Это следующий по списку фильм. Мне нравится название. А про что он?

– Я не помню, если честно, – призналась Йенни, ее плечи плавно поднялись и так же плавно опустились. – Я давно этот список составляла.

– «Гугл» нам в помощь, – усмехнулся Аксель. Он ввел название фильма в поисковике и, прокашлявшись, прочитал вслух: – «После тяжелой болезни умирает брат одиннадцатилетней девочки Марии». – На миг он замолчал и, коротко вздохнув, продолжил: – «Мать впадает в глубочайшую депрессию, а отец отчаялся спасти семью. Мария, которую отправили на лето к бабушке с дедушкой, встречает там ровесника, мальчика Якоба, которого отличает не по годам мудрое отношение к жизни и потере близких. Их дружба помогает Марии преодолеть депрессивное состояние своей матери и вернуть ее к нормальному существованию».

Йенни закусила губу, нахмурила брови. Ласково, едва слышно она произнесла:

– Мы правда можем посмотреть любой другой фильм. – Ее ладонь невесомо коснулась плеча Акселя.

– Нет-нет, все нормально. Я хочу посмотреть его.

* * *

Йенни сидела недвижимо, щекой упираясь Акселю в плечо. В ее мерцающих глазах стояли слезы на протяжении почти всего фильма – слезы сострадания сменялись слезами умиления, а те – слезами призрачного умиротворения. Но чаще всего глаза жгли слезы несправедливости. Однако Йенни не позволяла себе плакать. Не в присутствии Акселя, не над его горем.

Она часто запрокидывала голову, глядела на сосредоточенное лицо друга, на то, как он сжимает губы. Она чувствовала его напряженные руки.

Аксель узнавал в юной Марии себя, он ее понимал. Хоть многое и воспринимал иначе. В отличие от Марии, Аксель после смерти брата никогда не задавался вопросом о том, любит ли его по-прежнему мама. Ему казалось, что никто уже никого по-настоящему не любил. Любили только тех, кто ушел, любили свою память о них, свою боль. Как будто среди живых не осталось никого, кто нуждался бы в их любви.

Аксель узнавал в стеклянных безжизненных глазах матери Марии глаза своей мамы. Вспоминал период после похорон Робби, когда бабушка с дедушкой забрали Кристин к себе в деревню. Он помнил, как она не звонила, помнил ее неприсутствие. Помнил, как навещал ее и как она молчала, глядела сквозь него – с головы до пят израненная своим горем. Как она вернулась домой, но уже совсем другая – отчужденная, холодная. Аксель помнил свой страх, когда Кристин смотрела на него вопросительно, словно бы не узнавала. Она до сих смотрела на него так временами.

Аксель надеялся, что ему помогут, что фильм расскажет, что делать, как дальше быть. Но фильм не подсказал, не выручил. То, что предлагал режиссер, сработало бы, если бы Аксель был ровесником героини. Если бы ему было одиннадцать, он бы расплакался, кинулся к острым материнским коленям, взмолился: «Мама, мамочка, я так скучаю по тебе. Вернись, посмотри на меня. Мамочка, это ведь я. Я живой». Но он был уже взрослый. Взрослые так не поступают. Взрослые молчат и не надеются. Аксель знал теперь: смотреть на свое бессилие, научиться принимать его – часть взросления. Он никогда бы раньше не подумал, что смириться с бессилием и означало повзрослеть.

Ему хотелось обсудить это с Йенни, но он не решался говорить с ней о матери. Он боялся ее ранить, запятнать своей болью.

Когда по экрану поползли титры, голос Йенни раздался в полумраке:

– Может, Мария не так уж и неправа. Насколько было бы проще, если бы мы умирали со своими любимыми.

– Да, я тоже об этом думал в… определенный момент. Насколько было бы легче. Никто бы не по кому не скорбел, никто бы никого не оплакивал. И никто… никто бы не боялся никого забыть.

Йенни свела брови к переносице, сморщилась от внезапно пронзившей ее боли – интенсивной, как будто бы почти физической – которая осела во всем ее теле, но особенно яростно, самозабвенно забилась в груди.

– Но, с другой стороны, Якоб прав – народу бы осталось совсем немного, – продолжил Аксель.

– Ага, и жить на свете остались бы самые несчастные и одинокие, – голос Йенни дрогнул, робкий и полный слез. Она замолчала, ее взгляд как будто бы обратился теперь вовнутрь. – Только представь, как это – быть человеком, с которым никто бы не хотел умереть.

– Мне тоже запомнилась эта фраза, – сказал Аксель.

Йенни отняла щеку от его плеча. Она печально-задумчиво глядела перед собой. Белки ее глаз казались голубыми из-за бликов от проектора.

– Мне кажется, что в таком мире я была бы в числе тех, кто доживает до глубокой старости и умирает в одиночку, – сказала Йенни и после недолгой паузы добавила: – Теперь.

– Мне тоже кажется, что я был бы в этой компании… Не то чтобы не было людей, которые бы хотели со мной умереть. Просто… они меня не дождались бы. – Он усмехнулся. Горько-горько. Беспросветно. – Или, наверное, я должен был бы уже уйти с ними.

Йенни собрала ноги под себя, придвинулась к Акселю близко настолько, насколько это было возможно. Ее тонкая ладонь легла на его щеку, и голова Акселя мягко развернулась к Йенни.

– Ничего подобного, – прошептала она. Сердце в груди билось бешено, оно заглушало ее собственный голос. – Я бы умерла с тобой. Честно-честно. Я слишком… слишком люблю тебя, чтобы позволить тебе чувствовать себя одиноким в последние минуты… в этой гипотетической реальности, где мы все умираем с любимыми. Я слишком люблю тебя, чтобы пережить твою… смерть.

Она смотрела Акселю в глаза, ее пальцы осторожно гладили его щеку. Он молчал, хмурился. Его теплая ладонь легла поверх ладони Йенни.

– Ну же, скажи хоть что-то, – взмолилась она. – Ведь можно с большой натяжкой засчитать это за признание в любви? Может, конечно, это и самое киношное признание в мире, но ты сделай, пожалуйста, еще скидку на то, что я самая трусливая трусиха в мире.

Аксель улыбнулся. Это была удивительная улыбка – яркая, смущенная, счастливая. Их лбы соприкоснулись.

– Я не знаю, что мне сказать. Мои чувства настолько очевидны… Признаваться в них нет, наверное, никакого смысла.

Теперь Йенни тоже улыбалась, и глаза ее наполнились слезами умиления. Она обвила шею Акселя руками, прижалась к нему тесно, касаясь губами его ключицы. Йенни чувствовала, как крепко он обнимал ее в ответ.

Они были прекрасны в ту минуту. Из них лилась искренность, в них трепетала нежность.

– Только умирать с любимыми, наверное, все же плохая идея, – прошептал Аксель в мягкие волосы Йенни. – Это убьет потом других наших… любимых.