В следующую среду Йенни с особым воодушевлением ждала вечера. Все ее движения в то утро были преисполнены непостижимого воздушного очарования, голос звучал звонко, полный необузданной радости, а заразительная улыбка не сходила с лица. Йенни с самого момента пробуждения предвкушала долгожданный «Вечер кино».

– Луи, я нашла несколько отличных фильмов, которые можно было бы сегодня посмотреть, – с ходу затараторила Йенни, увидев друга в коридоре. Ее глаза горели так живо, так ярко, будто свет всех звезд на небосклоне собрали воедино, поместили в эти васильковые радужки. – Только скажи, ты хочешь что-нибудь современное или могу предлагать фильмы из двадцатых-тридцатых?

– Во-первых, привет, – усмехнувшись, ответил Луи. Он быстро обнял подругу, оставил два едва ощутимых поцелуя на обеих щеках. Это был так называемый «бизу» – очередная деталь, которой Луи по настроению подчеркивал свою принадлежность к французской культуре. Но бизу обычно удостаивались только самые близкие, так как в большинстве своем шведы лишь косились на него в недоумении. – Во-вторых, я хотел кое-что сказать насчет сегодняшнего вечера. Даже, наверное, попросить.

– Конечно! Я слушаю тебя.

– Тут такое дело… Ребекку очень заинтересовала наша маленькая традиция, и она тоже хочет побывать на нашем киновечере. Я понимаю, ты, скорее всего, не в восторге, но ты ведь знаешь, что я не могу отказать Бекке. Ты окажешь мне эту услугу?

Йенни слушала вполуха. Ее плечи поникли, глаза потускнели. В животе поселилось то странное чувство пустоты, что поднимается до самой диафрагмы, когда на скорости съезжаешь с горки.

– Да, конечно… Как я могу быть против?

– Йенни, спасибо огромное. – Вздохнув с облегчением, Луи благодарно и крепко обнял подругу еще раз. – Ты точно не обидишься? Ты выглядишь… расстроенной.

– Да, все хорошо. Просто теперь нужно выбрать такой фильм, чтобы Ребекке тоже было интересно.

– Ну знаешь, можно что-нибудь из нашей «Золотой коллекции». Там много фильмов, которые вполне себе рассчитаны на обычного зрителя.

Щеки Йенни вспыхнули пунцовым пламенем негодования. Как так он предлагал показать Ребекке что-нибудь из их «Золотой коллекции»? Ведь речь шла не о каком-то глупом списке любимых фильмов, а о сокровенных моментах их дружбы, формировании личности каждого из них через призму жизней, характеров киногероев. Но Йенни не стала высказывать свое недовольство, уверенная в том, что если Луи хотел делиться подобным с Ребеккой, то она не имела никакого права этому противиться. Более того, она и сама пару раз показывала Акселю фильмы из «Золотой коллекции».

– Ладно. Пусть будет «Черный лебедь» и что-нибудь еще попсовое, – твердо заявила Йенни. – Так, теперь еда… С тебя попкорн, с меня – напитки.

– Отлично! И давай сегодня у меня будем? Родители уехали, и весь дом в нашем с Ингрид распоряжении.

– Договорились, – кивнула Йенни. – Если Аксель не будет занят, я его тоже приглашу, ладно?

– Аксель? – переспросил Луи, вскинув удивленно брови. Но воспрепятствовать такому желанию подруги не посмел. – Ну ладно, зови.

* * *

В половине седьмого Йенни нервно переминалась с ноги на ногу, ожидая, пока кто-нибудь впустит ее в дом. Руки немели от холода, который исходил от двух тяжелых бутылок с газировкой. Йенни еще раз слабо пнула дверь носком белых кроссовок, но уже секундой позже перед ней выросла длинная худенькая фигурка Ребекки. Губы Хельстрем расплылись в дружелюбной улыбке.

– О, Йенни, наконец-то ты здесь! Мы уже заждались тебя, – высоким, сладким, точно патока, голосом произнесла Ребекка. Она первым же делом взяла одну из бутылок с содовой у Йенни из рук.

– Извините, – проговорила Йенни с виновато-задумчивым видом, попутно разуваясь.

Ребекка, как всегда, была неотразима – бронзовая кожа светилась здоровьем, волосы теплого жемчужного цвета рассыпались по нежным худощавым плечам и большие, горящие жизнелюбием глаза поражали своей выразительностью.

– Луи, кстати, сказал, что с тобой придет Аксель.

– Он попозже присоединится.

– Что ж, понятно. Ну, проходи тогда, у нас все готово. Если Луи, конечно, еще хоть что-то нам оставил из еды.

Йенни с Ребеккой прошли в погруженную в вечерний полумрак гостиную. В сводчатых окнах догорал лилово-алый закат. Очертания мебели слабо вырисовывались в синевато-сером сумраке, и кокетливое пламя свечей в стеклянных подсвечниках волшебными искорками выплывало из темноты, отражалось в зеркальных поверхностях.

Если в прихожей запах попкорна ощущался не столь отчетливо, то в гостиной густой дразнящий аромат уже распространился повсюду.

– Лилу, привет! – Вскочив с дивана, Луи обнял Йенни, но тут же отстранился, пытаясь разглядеть что-то в дверном проеме. – А где Аксель?

– Он придет попозже, – с улыбкой ответила Йенни и направилась к ноутбуку, который стараниями Луи уже был подключен к телевизору. – Итак, есть несколько вариантов. Можем посмотреть что-нибудь относительно новое, например, как я уже говорила, «Черного лебедя», или «Драйв», или «Одержимость» Шазелла. Но я тут вспомнила наш недавний спор о Сидни Люмете, поэтому можно пересмотреть «На холостом ходу» или «Собачий полдень». Все фильмы из нашей коллекции, как ты и просил. Ну, что выбираете?

Она зацепилась вопрошающим взглядом за Луи, потом робко метнула взор сначала к губам Ребекки, затем – к ее загорелым рукам. Хельстрем трогательно опустила голову Луи на плечо, закинув длинные стройные ноги ему на колени.

– Я не смотрела ничего из вышеперечисленного, кроме «Черного лебедя». Ну, там моя любимая Натали Портман. Как я могла такое пропустить? Поэтому я целиком и полностью доверяю выбору Луи.

Ребекка задрала голову и поцеловала Луи в уголок губ.

– Может, «Одержимость»? Мы давно его не пересматривали. К тому же раз Бекке понравился «Ла Ла Ленд» Шазелла, то и этот фильм должен понравиться.

– Что ж, вот и славненько. – Йенни потянулась и принялась набирать название фильма на клавиатуре. – А где Марта, кстати?

– Бекка боится собак, поэтому я закрыл Марту в гостевой спальне.

– Понятно.

Йенни включила фильм и поднялась на второй этаж, чтобы поздороваться со своей любимицей. Марта тут же кинулась к Йенни, возбужденно виляя золотистым хвостом, и ласково облизала ей лицо. Она долго не хотела отпускать гостью от себя, жалобно скулила и даже пронзительно лаяла, когда Йенни попыталась передвинуться к двери. Однако, чмокнув напоследок лабрадора в холодных влажный нос, Йенни все же вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Тяжесть, которая появляется на сердце, когда оставляешь животных в одиночестве, неприятно сдавливала ей грудь.

* * *

Спустя полчаса просмотра фильма Йенни пришла к выводу, что более ужасного «Вечера кино» в ее жизни не случалось. Влюбленным, казалось, не было никакого дела до проблем упорного барабанщика, избравшего путь саморазрушения во имя величия, как, впрочем, и до всего происходящего на экране в целом.

Ребекка постоянно шептала что-то Луи на ухо, тот отвлекался и тоже что-то тихо бормотал. А если они не разговаривали, то целовались. Чмокающие звуки, непрестанный шорох и сбившееся дыхание обоих полностью уничтожали желание смотреть фильм.

Время от времени Йенни, совсем расстроенная и раздраженная, украдкой косилась на обжимающуюся парочку, чувствуя себя преданной, забытой где-то в прошлом, до которого Луи не было уже никакого дела. Словно одна из сотен его игрушечных машинок, которые теперь – грустные и пыльные – коротали свой век в безмолвном мраке чердака.

Когда Йенни уже подумывала о том, чтобы притвориться, будто ей стало плохо, и уйти домой, пришел Аксель. Он вежливо со всеми поздоровался, а затем бесшумно опустился на диван рядом с Йенни.

Ненасытную парочку ребята терпели еще минут десять. Но вдруг Луи с Ребеккой синхронно поднялись со своих мест и, не обронив ни слова, исчезли в темноте коридора. Только их быстрые, нетерпеливые шаги, доносящиеся с лестницы, подсказывали – влюбленные отправились в комнату к Луи.

Аксель неловко поерзал на месте, поджал губы. Он прекрасно представлял себе, чем они будут там заниматься. Поначалу сложившаяся ситуация даже немного забавляла его своей нелепостью. Но мажорное настроение развеялось в ту же секунду, как Аксель обратил взгляд на Йенни, чье лицо тускло освещали блики с экрана. Безмолвные слезы катились по ее щекам, губы дрожали.

Аксель нахмурился, придвинулся чуть ближе.

– Йенни? – шепотом позвал он. Аксель аккуратно дотронулся рукой до ее плеча. – Йенни, почему ты плачешь?

Йенни медленно повернула к нему голову, покачала ею из стороны в сторону, наспех утирая слезы.

– Йенни? – Аксель взял ее лицо в свои ладони. – Это из-за Луи, да?

Йенни нахмурилась и шмыгнула носом.

– Ты сама проницательность. К-как всегда. Он… ему как будто совсем плевать на нашу дружбу… – Она сделала паузу, безуспешно пытаясь унять дрожь в голосе. – Я все понимаю. Правда, отлично понимаю. Он влюблен, и я безумно счастлива за него. Но… но зачем было устраивать «Вечер кино», раз он все равно променял его на секс? Зачем было звать меня? Можно было просто его отменить, сказать, что занят.

Аксель тяжело вздохнул, обнял Йенни, прижимая ее к груди.

Она вцепилась в его толстовку, негромко всхлипнув. Он поудобнее перехватил ее плечи и запечатлел долгий поцелуй на макушке. Аксель ощущал, как воротник пропитывается слезами, различал горячее сбивчивое дыхание на своей шее, слышал гулкие удары сердца рядом с собственным и даже чувствовал, как этот завораживающий ритм отдается у него в груди.

Но вскоре Йенни успокоилась, обмякнув в теплых объятиях друга.

– Идем на веранду? Здесь очень душно, – прошептал он Йенни на ухо.

Та покорно кивнула, поднимаясь с дивана вслед за Акселем.

Ночной воздух был свеж и холоден. Влажные дорожки на щеках Йенни мгновенно высохли – их словно заботливо обтер ветер. Он же раскачивал, убаюкивал розовые кусты, усеянные еще нераспустившимися альмандиновыми бутонами. Они, точно живые, с царственной грацией склоняли свои аккуратные головки к земле.

Ребята присели на деревянную скамью. Призрачно-желтый свет луны едва пробивался сквозь тучи, укрывшие небо свинцово-опаловым батистом.

Йенни опустила взор к полу.

– Прости… Обычно я не позволяю себе такого, – просипела она. – И вообще, мне очень перед тобой стыдно. У тебя, наверное, были планы на этот вечер, а я все испортила. Еще и сделала из тебя жилетку, в которую можно поплакаться, словно ты обязан меня утешать. Прости.

Она крутила кольцо на среднем пальце, покусывала нервно губу.

– Все в порядке, я понимаю, почему ты так расстроилась, – сказал Аксель, тихий голос его сливался с шелестом розовых кустов.

Йенни перевела взгляд на друга, и меж бровей у нее залегла едва заметная складка.

– Хотя я, конечно, не уверен, что до конца осознаю, как много значит для тебя… для вас эта традиция. Но мне правда жаль.

– Подозреваю, что она ничего уже не значит, – то ли с сожалением, то ли с разочарованием сказала Йенни, снова уставившись на свои колени.

Аксель покачал головой:

– Хей, ну ты чего? Луи, конечно, ступил, но ты все еще его лучшая подруга. Кто, если не ты, станет его прощать? Такими друзьями жизнь в лучшем случае один раз награждает, и я уверен, что он тоже понимает это. И вообще, только представь, на сколько «Вечеров кино» ты сможешь теперь выбрать фильмы самостоятельно, пока не решишь, что он искупил вину?

Йенни взяла Акселя за руку и неуверенным движением сплела свои пальцы с его. Он, словно завороженный, наблюдал за ее тонкой ладонью, разомкнув губы.

– Спасибо тебе, – прошептала Йенни. – Мне уже намного лучше. Что бы я без тебя делала?

Она подняла голову, чтобы взглянуть в глаза Акселя, и слабо улыбнулась. Взор его остановился на ее губах, и что-то в нем сжалось при виде этой печальной, но благодарной улыбки.

Повинуясь необъяснимому внутреннему порыву, он подался вперед, прижался лбом ко лбу Йенни. Его глаза были прикрыты, сведенные вместе брови придавали лицу благоговейное, смиренное выражение, какое бывает у людей во время самой сокровенной молитвы.

– Можно? – прошептал Аксель на выдохе. Его голос больше не заглушал даже шороха крон.

Йенни едва заметно кивнула, широко распахнутыми глазами смотря перед собой. Она сидела неподвижно, и запястья ее белели на фоне джинсов, безропотно сложенные на коленях.

Аксель поцеловал Йенни, со всей присущей ему нежностью обнимая ее горячее лицо ладонями. Руки Йенни – тонкие и согнутые в локтях – мягко уперлись ему в грудь. Но отталкивать Акселя она не собиралась.

Он невесомо касался ее губ, осторожно водил пальцем по щеке, с замиранием сердца считал секунды, в течение которых Йенни не отвечала на поцелуй. И с каждым последующим мгновением надежда гасла в нем, подобно звездам на рассветном небе. Но когда Йенни почувствовала, что Аксель вот-вот отстранится, она прикрыла глаза и поцеловала его – робко, неуверенно.

Йенни дрожала всем телом, и ее охватило мучительное, неожиданное желание целовать губы Акселя, прижиматься к его теплому твердому телу. Руки Йенни взметнулись ему на плечи, и она провела холодными пальцами вдоль задней стороны его шеи. По напряженной спине, по твердым худым плечам Акселя пробежали мурашки. Он улыбнулся, не отрываясь от губ Йенни, и крепче прижал ее к себе.

Какая-то смутная оглушающая радость вспыхнула у него в груди, словно он всю жизнь только и ждал этого момента. Но оттого, насколько ярким и сильным было это чувство, оно больше походило на ожог, чем на эйфорию.

Однако для Йенни отрезвление наступило довольно скоро – она отстранилась резко, испуганно. Тревожным взглядом она смотрела перед собой, словно еще не до конца осознавала, что с ней сейчас произошло.

– Прости… – пролепетала Йенни, обернувшись к Акселю. – Я… это все неправильно. Так быть не должно.

С полминуты они смотрели друг на друга, будто бы стремясь найти ответы на все мучившие их вопросы в блестящих, растерянных глазах друг друга. Но ничего в тех глазах не было – только одинокие отражения их собственных взволнованных лиц.

Затем Аксель рывком поднялся на ноги и, лихорадочно прошептав сотню неразборчивых извинений, пошел прочь от дома Луи.

Йенни с сожалением смотрела ему вслед, будучи не в силах выдавить из себя даже ничтожное «не уходи». Когда силуэт Акселя скрылся за углом, она поднесла свои ледяные пальцы к губам – поцелуй до сих пор пылал на них.

* * *

От Луи Йенни вернулась в половине девятого. Когда она вошла в дом, Исабель смотрела телевизор, устроившись перед ним с бокалом шардоне. Отца, как всегда, не было, и никто не мог с уверенностью сказать, вернется ли он домой в ближайшие пару дней.

Поздоровавшись с мамой, Йенни поднялась в свою комнату и рухнула на кровать, не переодеваясь. Весь вечер и половину ночи она неподвижно лежала, притянув коленки к груди, уставившись в непроглядную темноту за окном. От угнетающего оцепенения, завладевшего ею той ночью, Йенни хотелось плакать, но слез не осталось.

В девять завибрировал телефон. Из-за голубоватого света неприятно зарябило в глазах, но Йенни все же взглянула на экран. Как оказалось, звонил Луи. Йенни нахмурилась и, пересилив многолетнюю привычку всегда отвечать на звонки друга, отклонила вызов. Говорить с ним не хотелось. Луи предпринял еще несколько настойчивых попыток дозвониться до Йенни, но она так и не подняла трубку. Все его сообщения игнорировались с той же изможденной невозмутимостью.

Несмотря на то что день выдался преисполненный событий и эмоций, в голове у Йенни не было ни единой мысли. Сцена, которую устроили Луи и Ребекка, вдруг стала ей так безразлична, что и думать об этом вовсе не хотелось. А вот четкие, яркие, будто подсвеченные изнутри воспоминания о поцелуе с Акселем возвращались к ней не раз, но Йенни старательно гнала их прочь, вытесняла из головы громкими, печальными композициями Placebo. Ей было невыносимо возрождать в памяти прикосновения Акселя, его теплое дыхание на своих губах и после – его разочарованные глаза.

Но как бы Йенни ни бежала от своих мыслей, они рано или поздно нагоняли ее, наваливались на нее в синем мраке комнаты. И тогда с той же скрупулезностью, с какой она препарировала фильмы, заложенные в них смыслы, она бралась за объяснение своих эмоций и поступков. И та честность, с которой она это делала, была мучительна.

«Мне так стыдно перед ним, – думала она, перевернувшись на другой бок, – мне так стыдно перед собой. Стыдно за то, как мне страшно быть в него влюбленной, как страшно ему признаться…. В отношениях я, наверное, копия моих родителей. Такая же эмоцианально распущенная, трусливая. Ему это не надо. Я не хочу делать ему больно, я не хочу говорить ему то, что говорят друг другу они… я не хочу, чтобы он делал больно мне. Господи, я не вынесу, если он причинит мне боль. – Йенни дернулась от этой мысли, крепче прижала к ноющей груди колени. – Я поступила правильно… Даже если он перестанет со мной общаться теперь. Лучше потерять его так, чем после какой-нибудь ссоры, в которой я скажу ему что-то ужасное. Лучше так, чем когда-либо узнать, каково это – смотреть на него после того, как из-за своей слабости и дефектности умудрюсь пожелать ему смерти, как мама тогда пожелала папе. Я не знаю, как она себе это простила. Я себе никогда этого простить не смогу… и он тоже».

Улегшись на спину, Йенни произнесла беззвучным, робким шепотом, не открывая глаз, что были закрыты ладонями:

– Боже, я его сегодня поцеловала. По-настоящему поцеловала…

Возможно, она бы так и заснула, если бы не телефонный звонок, раздавшийся в два часа ночи. Йенни привстала на локтях и приняла вызов:

– Алло? Аксель…

Она резко замолкла, – осознала, что не слышит ничего, кроме шумных всхлипов и глубокого рваного дыхания. Мгновение спустя в трубке раздался дрожащий, ужасающий крик Акселя:

– Йенни, приезжай, пожалуйста! Йенни, умоляю тебя! Он умирает! Он, черт побери, умирает! Он задыхается.

– Кто умирает? Аксель, что происходит?!

– Робби… Робби умирает. Я не могу… не могу ничего сделать. – Аксель говорил так быстро, так торопливо, что Йенни с трудом различала слова. – Я ничего не могу! Мне страшно, Йенни! Я хочу, чтобы это прекратилось, я не хочу на это смотреть! Он не может умереть!

– Аксель, попытайся успокоиться… Пост…

– Это мой брат! Мой брат! Этой мой брат умирает, ты понимаешь?! – кричал Аксель надсадно, хрипло, и крик этот парализовал. Последовала долгая пауза, после которой плач на той стороне провода усилился: – Он не дышит. Он больше не дышит. Йенни, он не дышит. Его нет…

Аксель замолк. Его нечастые глубокие вздохи пушечными залпами раздирали ночную тишину.

– Я сейчас приеду. П-п-пожалуйста, успокойся. Все… все будет хорошо. Это все не по-настоящему. Ты слышишь? Потерпи немного, пожалуйста! – в панике проговорила Йенни, поднимаясь с постели. Она слышала стук собственного сердца в ушах, и горло так сдавило от страха, что Йенни не могла глотать.

– Йенни, это на моей совести. Он умер, потому что хотел развлечь меня в клубе. Он умер, потому что на него слишком много всего навалилось. Если бы не моя глупость, он был бы жив. Если бы я сразу вызвал скорую, он был бы жив! Он был бы… – Из трубки послышались тихие задушенные стоны. Глаза Йенни наполнись слезами. Она крепко стиснула зубы. – Боже, как же я устал от этого… Я не хочу больше это видеть, не хочу жить и помнить, как он умер. Я не хочу, не хочу…

– Аксель…

– Он же будет умирать снова и снова всю мою жизнь, каждый чертов день, пока… – Воцарилось молчание. Аксель словно только что нашел решение проблемы, которое долго и мучительно пытался отыскать. Уже менее испуганно он произнес: – Прости. Прости меня. Не надо приезжать, слышишь? Не надо. Все в порядке. Я знаю… знаю, кажется, что делать.

– Аксель, стой! Не вешай трубку! Поговори со…

Йенни не успела закончить, – Аксель прервал вызов. Первым делом она набрала его еще раз. Но в ответ услышала только холодный приторно-вежливый голос оператора: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Цепкие и липкие, точно смоль, пальцы страха сомкнулись на ее шее. Не мешкая больше ни секунды, Йенни поднялась на ноги, вышла из своей комнаты.

Коридор заволокла удушливая тьма. Ничего перед собой не видя, Йенни осторожно шла вперед, выставив руки. Она старалась передвигаться бесшумно, чтобы не разбудить маму. Но это было непросто из-за скрипучей лестницы, что вела на первый этаж. Едва ли не каждый шаг отдавался высоким жалостливым стоном, который, как казалось Йенни, мог перебудить целый район.

Спустившись в холл, она на носочках вышла в прихожую, подобрав по пути кеды, а затем беззвучно юркнула во входную дверь. Обулась Йенни уже сидя на крыльце. Ее онемевшие пальцы неистово дрожали, и она с трудом ухитрялась завязывать поблекшие от пыли шнурки.

Резво вскочив со ступеней, Йенни села на свой старенький голубой велосипед и двинулась в сторону дома Акселя.

Поездка заняла всего десять минут – Йенни крутила педали с такой скоростью, что ее заносило на всех поворотах, и каждые несколько минут она оказывалась близка к тому, чтобы упасть и разодрать в кровь ладони, коленки.

Вилла Экландов находилась прямо у самой линии моря, и добраться до нее можно было только пешком. Поэтому, доехав до границы, где разрасталась высокая трава и раскинулся белоснежный пляж, Йенни бросила велосипед на дороге и понеслась к дому Акселя. Первое, что она заметила – свет нигде не горел. Большие окна печально глядели на прохожих своими чернеющими глазницами.

Взбежав на крыльцо, Йенни отчаянно заколотила в дверь кулаками.

– Аксель, открой! Аксель, пожалуйста! Ты слышишь меня?!

Ответом ей послужили невозмутимая тишина, дремотный шепот моря.

«А что… Что, если он уже что-то сделал с собой? Что, если я уже опоздала?»

От этой мысли Йенни содрогнулась всем телом. Слезы жгли ей глаза, и страх колючим инеем оседал на сердце. Йенни прикрыла лицо ладонями, сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

Какое-то время она топталась на месте, пытаясь найти выход. Йенни еще несколько раз попробовала докричаться до Акселя, но тот либо на самом деле ее не слышал, либо намеренно игнорировал.

Вдруг ее озарило. Она сбежала с крыльца и обогнула дом, чтобы найти окно в спальню Акселя. Йенни помнила: он всегда открывает его перед сном, чтобы избавиться от запаха сигарет в комнате.

Йенни едва удержалась от того, чтобы не взвизгнуть, когда заметила открытое окно, в котором развевались полупрозрачные занавески. Правда, забраться в это окно было не такой уж и простой задачей – рост Йенни не превышал ста шестидесяти сантиметров. К тому же ни ловкостью, ни атлетическим телосложением она похвастаться не могла. Однако после нескольких неудачных попыток, пренеприятных падений и пары царапин Йенни все же умудрилась ввалиться в комнату, зацепившись за подоконник.

Дыхание сбилось, ссадины горели. Но она стремительно вылетела в коридор, не обращая на боль внимания.

Теперь дело стояло за малым – найти Акселя. Йенни стянула с ног кеды, оставила их у входа в комнату и зашлепала босыми ногами по деревянному полу, прислушиваясь ко всем, даже самым незначительным звукам. Но ничего, кроме запредельно громкого биения собственного сердца, она не слышала.

Пройдя в глубь темного коридора, Йенни обнаружила узкую дорожку золотистого света. Она сделала еще шажок, прежде чем стало очевидно, что свет струится из ванны, где дверь была неплотно закрыта.

Йенни не сомневалась в том, что Аксель там, но войти не решалась – боялась увидеть не своего друга, но его стынущее, бездыханное тело.

Крадучись Йенни приблизилась к двери, опустила ладонь на дверную ручку и произнесла почти что шепотом:

– Аксель? Ты здесь? Могу я войти?

В ответ она услышала лишь молчание. Йенни с силой закусила губу, и противный металлический вкус крови распустился на языке.

Секундой позже дверь захлопнулась. Щелчок замка раздробил пространство на осколки.

– Аксель, открой! – взмолилась Йенни, ударив кулаком по двери. – Пожалуйста, впусти меня.

Аксель проигнорировал ее. Йенни прижалась лбом к двери и тихим, ласковым голосом сказала:

– Аксель, умоляю тебя, не делай глупостей… Открой дверь.

Ее взволнованный шепот был едва слышен, но в то же время он оглушал нотами неудержимого отчаяния и безжалостного страха.

– Оставь меня в покое! – сипло выкрикнул Аксель. – Ты нихрена не понимаешь! Оставь меня в покое!

Едва удерживая слезы, Йенни приложила ладони к двери и печально склонила голову.

– Аксель, не делай этого, пожалуйста… Тебе обязательно станет лучше. И ты… ты так нужен твоей маме, твоим друзьям. Ты нужен мне.

– Уходи. Пожалуйста. Оставь меня. Я ведь просил не приезжать. Все со мной нормально.

– Я никуда не уйду, пока ты не откроешь эту чертову дверь! Подумай о том, что ты делаешь!

Ответа не последовало. Только мерное тиканье часов в гостиной ударялось о кремовые стены, разлеталось по коридору ритмичным треском. Эта мрачная тишина была хуже любых криков.

– Аксель?

Йенни еще раз обессиленно ударила дверь, зажмурившись. Аксель окончательно затих.

Отойдя немного назад, Йенни взглянула на замок, чтобы понять, есть ли у нее хоть какие-то шансы попасть внутрь. Пошарив немного в кармане, она выудила оттуда десять крон, крепко сжала монету между пальцами – рельеф портрета Карла XVI Густава впился в кожу – и принялась возиться с замком. Вскоре дверь поддалась, и Йенни робко толкнула ее плечом. Она замерла в проходе, не найдя в себе сил идти дальше.

Аксель сидел на полу, вжавшись в угол между стеной и ванной. Он был в серых спортивных штанах и белой майке с глубокими вырезами по бокам. Аксель мрачно и тоскливо смотрел на Йенни, на щеках его тускло поблескивали ленты слез, но он уже не плакал. Глаза частично скрывала челка. В трясущихся руках алел пузырек с таблетками. Но Йенни поразило другое – уродливые бледно-розовые рубцы и красные змеи свежих порезов, покрывавшие предплечья и плечи Акселя.

Йенни прикрыла рот ладонью, горячие слезы скатывались по щекам, теряясь где-то между ее тонких пальцев. Вид этих многочисленных шрамов причинял боль столь острую, что резкий исступленный крик вдруг поднялся в ней и тут же замер в яростном ужасе. Когда Йенни смотрела на испещренные порезами руки Акселя, ей казалось, будто все страдания, которые ему пришлось вынести, все истязающие его страхи приобрели физическое обличье. Она думала о том, что так, должно быть, и выглядела бы карта его жизни: необъятное море алых борозд, океан никогда не затягивающихся шрамов.

– Аксель… – прошептала Йенни так тихо, что никто, кроме нее самой, не мог услышать этого утонувшего в отчаянии имени.

Йенни на ватных ногах прошла вперед, упала на колени рядом с Акселем. Он дрожал, дышал глубоко, надсадно и часто, как дышат дети после долгого плача.

Йенни вырвала из его ослабших пальцев полупустой пузырек.

– Аксель, ты что, проглотил половину? – спросила она, пытаясь унять паническую дрожь в голосе.

Аксель молча покачал головой.

– Точно? Пожалуйста, скажи мне правду. Правду, слышишь?! Это не ты?

Аксель крепко сжал зубы и, сделав глубокий вдох, кивнул. В его глазах сверкнули слезы.

Йенни отбросила пузырек с таблетками в сторону, и тот с характерным звуком покатился по плитке. Она робко протянула руки к Акселю, застыла на мгновение в нерешительности, но убедившись, что он не оттолкнет, обняла его за шею, прижалась щекой к обнаженному плечу. От прикосновения к теплому телу Акселя Йенни покрылась мурашками.

– Боже, если бы с тобой что-то случилось… Я бы себе не простила этого. Никогда. – Она всхлипнула и оставила короткий поцелуй на плече Акселя. – Как же я испугалась.

Чуть погодя Аксель неуверенно обнял ее в ответ, прижался к ней с огромной осторожностью. Он как будто боялся, что Йенни вот-вот испарится, что он все это придумал.

Йенни охватило волной такого сокрушительного облегчения, что оно причиняло боль – тихую, загнанную куда-то под ребра, от которой теперь никогда не избавиться. Та боль тлела на дне души, в укромных ее уголках, где прячутся самые сокровенные страхи, где пускает корни самое безудержное страдание.

Йенни плакала беззвучно, не понимая даже, когда слезы стали застилать ей взор, срываться с подбородка крупными каплями.

– Йенни, это не стоит того, чтобы ты плакала. – Аксель сглотнул, провел осторожно рукой по ее спине.

– Не неси чепухи. Пожалуйста, перестань говорить, что ты чего-то недостоин, хорошо? – Она немного отстранилась от Акселя, утерла наспех слезы тыльной стороной ладони, при этом тихонько всхлипывая. – Когда я ехала сюда… Я на мгновение попыталась представить этот мир без тебя, и знаешь что? Это был такой… такой бессмысленный, пустой и холодный мир. Он как будто осиротел без тебя. Я ни за что не смогла бы в нем жить.

Аксель снова промолчал. Он безмолвно смотрел в красные от слез глаза Йенни, глядел, затаив дыхание, на ее бледные, потрескавшиеся губы, на пылающие, точно багровое зарево, щеки и влажные ресницы.

Он вновь заключил Йенни в объятия, остекленевшим взглядом сверля пузырек с таблетками.

– Я ведь даже с собой покончить не могу, как нормальный человек… Жалкое зрелище.

Йенни так хотелось объяснить ему, какой он замечательный, как много для нее значит, но ком в горле не позволял проронить ни слова. Она просто крепче обняла Акселя в ответ, вкладывая в эти объятия все то, что не могла сказать, все то самое сокровенное, что человек никогда не умеет выразить словом.

Ребята просидели так несколько минут. Дыхание Акселя выровнялось, сердце успокоилось. Йенни устроилась между его ногами, положила голову ему на грудь. Холодные пальцы ее бродили вдоль вен на загорелых руках Акселя, вдоль рельефных рубцов и раскрытой ладони, на которой Йенни вырисовывала невидимые узоры. Он едва заметно вздрагивал от легких, точно трепетание крыльев бабочки, прикосновений к своим израненным рукам, жмурился и стискивал зубы от невыносимого стыда, который пламенел внутри, – Аксель стыдился себя, своих порезов, своей слабости.

Вдруг он резко оттолкнул Йенни, вскочил на ноги, сложившись пополам и прижимая ладони ко рту. Йенни поднялась следом. Аксель рухнул на колени перед унитазом, вцепившись руками в стульчак. Его стошнило.

– Боже, Аксель! – воскликнула Йенни, подбегая к другу.

Она сидела рядом, придерживая отливающие платиной волосы, заботливо поглаживала Акселя по спине. Капельки пота струились по его коже, крупными бисеринами поблескивали на лбу. По мучительно напряженному телу пробежала судорога; чудовищная дрожь пронизывала его насквозь, от плотно сжатых пальцев до корней волос.

Акселя рвало до тех пор, пока в желудке не осталось ничего, кроме желтой кисло-горькой желчи. А когда приступ рвоты закончился, Аксель устало привалился к стене и, закинув голову назад, прикрыл глаза. Его бледное уставшее лицо искривила гримаса отвращения.

– Аксель… почему ты солгал мне насчет таблеток? – спросила Йенни нерешительно, присаживаясь рядом.

– Я не лгал. Я принял совсем немного.

– И поэтому тебя стошнило? Потому что ты принял «совсем немного»? – вспыхнула Йенни. – Что, если у тебя чертово отравление?

– Это просто побочка от «Золофта», вот и все. Мой организм не привык к нему. Да и вообще, он мамин, – обронил Аксель. – От той дозы, которую я успел принять, мне даже легкое отравление не светит, наверное. Если бы у меня реально была какая-то страшная интоксикация, я бы уже не разговаривал с тобой.

Последние его слова громоподобным эхом раздались у Йенни в голове. «Я бы уже не разговаривал с тобой», – повторила она про себя.

– Так, я вызываю скорую. Я не могу взять и поверить тебе на слово, – произнесла Йенни и потянулась к заднему карману джинсов.

Аксель тут же перехватил ее руку, сжал крепко хрупкое запястье. Он твердо смотрел Йенни в глаза. Напряжение, царившее между ними, казалось почти осязаемым.

– Не смей. Если ты позвонишь, я тебе этого не прощу. Никогда.

Голос Акселя – низкий, осипший – дрожал. Йенни тяжело вздохнула.

– Хорошо… Я не буду звонить. Только с одним условием. Но сначала отпусти, пожалуйста. Мне же больно.

Аксель испуганно разжал пальцы, отстранился. На молочно-белом запястье остались розоватые отпечатки.

– Прости меня, – прошептал он. – Я не хотел сделать тебе больно. Прости…

– Ничего страшного. Ерунда, – негромко сказала Йенни. – Тебе нужно выпить что-нибудь горячее и выспаться. А еще выпей активированный уголь, чтобы я была спокойна. У вас ведь есть уголь?

Аксель кивнул, все еще виновато косясь на предплечья подруги. Она поднялась на ноги и протянула Акселю руку, но тот поднялся сам. Йенни первая вышла в коридор, зашагала торопливо в сторону кухни. По пути она подняла с пола пузырек с «Золофтом» и, плотнее закрыв белую крышечку, унесла его с собой. Аксель остался в ванной, чтобы умыться и почистить зубы.

– А где тут чай или кофе? – спросила Йении, когда Аксель вошел в кухню. – Или, может, какао?

– У нас нет какао, так что…

– Тогда кофе? Или, может, есть чай с мелиссой? Да, точно, чай с мелиссой – это то, что нам нужно.

Аксель подошел к Йенни сзади и открыл ближайшую к ней дверцу белого кухонного шкафа. На первой полке лежала металлическая коробка, до отказа наполненная чайными пакетиками на любой вкус.

– Выбирай что душе угодно, – с вымученной улыбкой произнес Аксель, а затем полез в другой шкаф за активированным углем.

Запив таблетки набранной из-под крана водой, он прошел к столу. Йенни поставила чайник закипать, предварительно опустив в разноцветные кружки по пакетику с чаем.

– Ты согласен на чай с мелиссой, да? – уточнила она, повернувшись к Акселю.

Тот кивнул, поспешно отведя взгляд в сторону.

Йенни оперлась бедром о столешницу, скрестив руки на груди. Она смотрела на Акселя, который сидел ссутулившись, устало понурив голову. Непроизвольно Йенни скользила взглядом по его предплечьям, не в силах оторваться от этого жуткого зрелища. Хотя она прекрасно понимала, что едва ли не откровенно пялится.

– Йенни, мне правда стыдно за… это. Я понимаю, это мерзко и ужасно. И я на самом деле не хотел, чтобы кто-нибудь видел. В особенности ты. Прости.

– Тут нечего стыдиться, – сказала Йенни. – Ты справляешься как можешь… Ты уже огромный молодец. И я… я представляю, почему ты это делаешь. Не пойми меня неправильно, я не говорю, что самоповреждение – это хорошо или что это единственный способ заглушить хоть ненадолго всю эту боль, но раз тебе когда-то было настолько плохо, что по-другому ты справиться не мог, то… – Йенни умолкла, отвела взгляд в сторону от акселевых шрамов. – Никто не имеет права тебя судить за это. Ты нашел в себе силы жить. Вот что главное.

– Думаю, ты одна так считаешь, – горько усмехнулся Аксель.

– Вовсе нет, – возразила Йенни.

Тем временем чайник закипел, и Йенни отвлеклась от разговора, чтобы разлить кипяток по кружкам. Постепенно вода стала окрашиваться в зелено-желтый цвет, согревающий травяной запах взмыл под самый потолок, разлетелся по комнате. Йенни уселась напротив Акселя, поставив баклажанного цвета чашку прямо перед ним.

Аксель смотрел на Йенни и поражался тому, как этот дом, казавшийся ему враждебным и пустым, преобразился с ее приходом. Он будто наполнился светом, а глухие стены впитали то невероятное тепло, что Йенни носила в себе. Когда она была здесь, Акселю хотелось называть это место своим домом.

– Спасибо, – произнес он и, остудив немного чай, сделал несколько крохотных глотков.

– Нашел за что благодарить.

Йенни улыбнулась ему, и на ее алых щеках появились ямочки. Аксель был счастлив наконец увидеть эту смущенную, непосредственную улыбку.

– Я не совсем про чай. Точнее, вовсе не про него. – Аксель положил руку на стол и провел указательным пальцем вдоль тыльной стороны ладони Йенни.

– За что ты тогда меня благодаришь?

– За то, что ты рядом. За то, что ты просто есть.

Йенни с ответом не нашлась. Лишь снова приподняла уголки губ в растерянной улыбке. Аксель же смотрел ей в глаза, слегка прищурившись. В его взгляде читалось немое восхищение вкупе с молчаливым обожанием, но он никак не мог подобрать слов, чтобы выразить это безымянное чувство.

– У тебя от слез ресницы слиплись и теперь кажутся совсем кукольными. Это выглядит так мило, – произнес вдруг Аксель. Несмотря на улыбку, он совсем не выглядел веселым – несмываемая печать скорби темнела на его лице. – Ты такая красивая… даже когда плачешь.

Йенни покачала головой и опустила смущенный взгляд в кружку.

– Это как в той песне[31], помнишь?

– Помню. Но лучше все же улыбайся.

Аксель прикоснулся к ладони Йенни кончиками пальцев, а затем осторожно поднес ее к своему лицу. Йенни вздрогнула, когда ощутила прикосновение его горячих губ к своей прохладной коже. Аксель смежил веки, нахмурился. В его чувствительных прикосновениях было что-то настолько запредельно личное, тягостно сокровенное и невообразимо глубокое, отчего кровь в жилах у Йенни леденела, а сердце разрывалось от тоски, бессилия и неукротимого желания никогда не прерывать эту болезненную, но столь редкую связь с другим человеком. Ничьи объятия и поцелуи не влияли на нее так, как это невинное, казалось бы, прикосновение к Акселю. Она чувствовала его. Чувствовала так остро, так живо, что не различала уже, где заканчиваются ее эмоции, а где начинаются его. – Это чертовски несправедливо, – сказала Йенни. – Ты всегда готов спасти всех вокруг, вытащить из любой проблемы. Вспомни хотя бы Роми. Но почему, когда тебе плохо, почему, когда тебе больно, ты не хочешь, чтобы кто-то это видел? Чтобы кто-то тебе помог? Почему с молчаливого согласия всех окружающих, включая меня, ты угасаешь на глазах, разрушаешься от всего, что тебе приходится переживать? Почему ты никогда этим не делишься? Так не должно быть. Это неправильно.

Ее голос дребезжал от боли и возмущения, щеки раскраснелись, слово в бокал плеснули вина. Она неотрывно смотрела на Акселя, ожидая от него хоть какой-то реакции на свои слова.

В ответ он лишь улыбнулся. Его теплые пальцы спустились к запястью Йенни, и теперь она могла притронуться костяшками к его острой скуле.

– Кажется, ты просто не понимаешь, в чем разница между тем, что было с Роми, и тем, что происходит со мной, – сказал он спокойным полушепотом, по-прежнему отрешенно улыбаясь. – Ей нужна была поддержка, нужны были слова приободрения, понимание, потому что она была морально раздавлена другим человеком. Ей нужно было выговориться, нужны были забота, внимание и понимание. Знаешь, в чем разница между нами?

Йенни покачала головой.

– Такая грусть, как у Роми, проходит, стоит только кому-то оказаться рядом и отвлечь тебя. Доказать, что тот, кто обидел тебя, был не прав. Людям нужно, чтобы кто-то их выслушал и поддержал. Чтобы они знали, что они не одиноки. Я же всегда избегаю людей, когда впадаю в это… состояние. И я совершенно не хочу спасать себя. Я знаю, что это неправильно и звучит тупо, но я не в силах контролировать такие вещи. Это такое чувство, будто тебе завязали глаза и столкнули с обрыва. И ты совершенно ничего не можешь уже сделать. Да и не хочешь, если честно. Ты просто мечтаешь поскорее упасть и разбиться насмерть. Или просто лечь на землю, закрыть глаза, не есть, не пить и ждать, когда просто сдохнешь от истощения, когда перестанешь чувствовать страх, тревогу, апатию, пустоту. Ты не хочешь, чтобы тебя спасали. Не хочешь, чтобы люди лезли к тебе со своей жалостью. Это… это уже иначе. И я не знаю, что хуже. – Аксель замолчал, но спустя полминуты добавил: – Не знаю, зачем рассказываю все это… Я просто хотел сказать, что сегодняшнее никак не связано ни с моими порезами, ни с моими проблемами.

– А что тогда с тобой случилось?

– Это было похоже на… психоз? Галлюцинации? Я не знаю, как это назвать. Все казалось таким реальным, будто происходило на самом деле. – Йенни непроизвольно вздрогнула, свела участливо брови к переносице, но Аксель поспешил ее успокоить: – Но тут не о чем беспокоиться. Последние полгода похожая хрень случается каждый день. Я привык к этому. Обычно это происходит не так… интенсивно. Я понимаю, что это мои воспоминания, а не что-то, что реально происходит сейчас. Я знаю, что это нужно просто переждать.

– Может, стоит сходить к врачу?

– Нет, не думаю, что из-за таких мелочей нужно куда-то идти, – отрезал Аксель и опустил взгляд в кружку.

– Мелочей? Ты только что чуть не лишил себя жизни! – возмущенно воскликнула Йенни.

– Слушай, давай сменим тему? Я сам во всем разберусь.

Йенни виновато потупила взор и откинулась на спинку стула, отняв руку от щеки Акселя.

Еще минут десять ребята молчали, потягивая из кружек остывающий чай. Все незаданные вопросы и неполученные ответы повисли в воздухе, как нависает – душно и низко – над землей металлическая пластина неба перед дождем. Эта недосказанность порождала утомляющую неловкость.

Допив чай, Аксель с красноречивым стуком опустил кружку на стол.

– Если хочешь, я могу сейчас проводить тебя до дома. Или ты можешь остаться здесь, завести будильник на час раньше, и я провожу тебя домой утром.

В глубине души Аксель лелеял надежду на то, что Йенни останется. Он боялся отпускать ее от себя – его пугала мысль о том, что эту ночь ему придется перетерпеть в одиночестве, в истощающем поединке с тревогой, которая непременно запрячется в самом темном углу его комнаты и накинется на него в момент, когда он будет наиболее уязвим.

– Я останусь на ночь, если ты не против. Только домой нужно вернуться до того, как мама проснется.

– Боишься, что я суициднусь, когда уйдешь? – спросил Аксель с сарказмом и склонил голову набок.

– Считаешь, что это смешно? – буркнула Йенни, поднимаясь из-за стола.

– Ладно, извини. Это была неуместная шутка, – спохватился Аксель. Он встал следом за Йенни, обнял ее нежно за плечи, прижавшись щекой к виску. Йенни обвила руками его поясницу.

– Вот ты дошутишься, и я придушу тебя во сне подушкой.

– Ой, звучит, конечно, устрашающе, – ответил Аксель с наигранным испугом в голосе. – Кстати, где ты хочешь спать? Можешь лечь в моей комнате, или я сейчас постелю у мамы.

Йенни неловко выпуталась из его объятий и проговорила неожиданно серьезным тоном:

– Я не усну, пока не буду уверена в том, что с тобой все хорошо и что ты тоже уснул… Мне все равно, где лечь. – Она замолчала на несколько мгновений, а потом добавила стыдливо: – Главное, чтобы я могла быть рядом, если что.

Ее забота укрывала Акселю плечи, согревала ладони и даже как будто бы унимала саднящую боль от порезов. Он едва нашелся с ответом, растроганный ее словами:

– Тогда мы можем лечь в моей комнате.

– Э-эм, ладно. Отлично! – ответила Йенни, смущенно понурив голову. – Прости, если это причинит тебе неудобства. Но мне так будет… спокойнее.

– Если будешь храпеть, столкну тебя с кровати! – вновь попытался отшутиться Аксель. – И если будешь закидывать на меня ноги – тоже.

Погасив свет на кухне, ребята отправились в спальню.

– Боже, у тебя здесь холодно, как на Северном полюсе! – воскликнула Йенни, перешагнув порог комнаты. Она поспешила закрыть настежь распахнутое окно.

Только сейчас Йенни заметила десятки рисунков, небрежно раскиданных по полу, и письменный стол, заваленный кипами замаранных листов.

– Сейчас я в дам тебе свою теплую толстовку, и ты сразу согреешься.

Аксель открыл шкаф-купе с зеркальными дверцами и, порывшись там с минуту, выудил черную толстовку с ярко-желтым логотипом Lakers.

Подойдя к Йенни, он вручил ей одежду:

– Вот, держи. Теперь точно, думаю, не замерзнешь.

– Спасибо, – проговорила Йенни и крепко прижала толстовку к груди.

– Не за что. Если будет холодно, скажи, я поищу штаны.

Аксель стянул с себя майку, кинул ее на заваленное комиксами кресло и, щелкнув выключатель, улегся в так и не заправленную с утра кровать.

Отвернувшись от Акселя, Йенни принялась лихорадочно переодеваться. Сначала она избавилась от джинсов, а затем также торопливо натянула его толстовку поверх своей блузки. Толстовка смотрелась на ней смешно и нелепо, так как была велика даже Акселю. Прежде чем лечь, Йенни сложила аккуратно джинсы, повесила их на спинку стула.

Силуэт ее освещался желтым светом садовых фонарей, который проникал в комнату через окно, рассеивался в сетке занавесок. Казалось, что фигуру Йенни обволокло дымкой золотисто-жемчужного сияния, будто оно исходило от нее. Аксель не смог найти в себе сил оторвать от нее восхищенный взгляд.

Уложив вещи на стул, она легла в постель, подоткнула до самых плеч одеяло.

Они с Акселем еще несколько минут лежали, глядя друг другу прямо в глаза. Улыбались. Тишину нарушало лишь их размеренное дыхание.

– Спокойной ночи, – прошептала наконец Йенни.

– Спокойной ночи, – ответил Аксель.

Йенни неторопливо перевернулась на другой бок, прикрыв глаза. Она уткнулась носом в подушку, сделала глубокий вдох – наволочка была пропитана цитрусово-древесным ароматом с пряными нотками корицы. Сердце в груди затрепетало, а затем и вовсе засвербело почти мучительно.

Аксель смотрел Йенни в спину, прокручивая в голове ночи, когда он лежал здесь, в своей кровати, прикованный к ней, как Прометей к скале, и пытался убедить себя в том, что он может спокойно заснуть, что ничто ему не угрожает. Вспоминал, насколько слабым и одиноким чувствовал себя тогда: спрятавшись в складках одеяла, он сокрушенно ждал, когда необъяснимое чувство тревоги отступит, захлебнется в рубиновой крови рассвета.

Спустя десять минут молчание прервал шепот Йенни:

– Аксель, ты спишь?

– Нет. А что?

– Могу я кое-что у тебя спросить? – поинтересовалась она и повернулась к нему лицом.

– Все что угодно, кроме пароля в «Твиттере», – добродушно усмехнувшись, ответил он.

– Я тут думала… Ты не говорил мне никогда, кем собираешься стать в будущем… Ну то есть наш профиль в школе ты тоже просто так выбрал, как я поняла, да? А чем бы ты реально хотел заниматься? Я знаю, сейчас не самое подходящее время, чтобы спрашивать, но все же.

– Я хочу рисовать комиксы или работать где-нибудь иллюстратором, – не задумываясь, ответил он. – Надеюсь, я найду себе работу, а не буду влачить жалкое существование на деньги налогоплательщиков.

– Если что, я буду с удовольствием снимать тебя во всех своих фильмах. Если, конечно, я все же стану режиссером.

– Во-первых, не «если», а «когда». А во-вторых, если дело так пойдет, то я буду почти как Хелена Бонэм Картер. Тим Бертон же снимал ее почти в каждом фильме.

Йенни рассмеялась, и ее маленький нос сморщился.

– Скорее, ты будешь для меня как Лив Ульман для Бергамана. Она уж точно снималась, наверное, в девяноста пяти процентах его фильмов. И она была его самой главной музой. – Йенни нерешительно протянула к его лицу ладонь, нежно провела кончиками пальцев по его щеке. Они оба поджали одновременно губы. – Ну а потом ты станешь звездой, и мне придется соперничать с другими режиссерами за возможность снимать тебя у себя.

– Ты всегда будешь вне конкуренции.

Ребята негромко засмеялись. А когда смех утих и последние отголоски его исчезли в ночной глубине, они еще некоторое время молчали, разглядывая друг друга в бархатно-синем мраке ночи. Глаза Йенни таинственно сверкали в темноте, а ее щека и часть волос, тронутые светом с улицы, приобрели искрящийся золотисто-оранжевый оттенок.

– Ладно, теперь точно ложимся спать. Спокойной ночи, – сказала Йенни с напускной серьезностью.

– У меня тоже созрел вопрос.

– Какой? – Йенни хитро прищурилась.

– Как ты попала в дом? Я точно помню, что запер все двери.

Йенни закусила губу и тихо, как будто бы стесняясь, ответила:

– Я… через окно в твою спальню пробралась. Там у порога даже кеды мои стоят до сих пор.

– Серьезно?! – воскликнул Аксель.

– Серьезнее не бывает! – рассмеялась Йенни. – А ты думал, я только в твоем комиксе могу быть крутая и творить всякую безбашенную хрень?

– Ну теперь-то я могу быть уверен, что не прогадал с прототипом для супергероини. Оставлю-ка ей, пожалуй, даже твое имя.

– И, пожалуйста, пусть у нее будет синий костюм. Тот, который с прикольным коротким плащом. – Йенни взяла Акселя за руку, придвинулась к нему чуть ближе. Ноздри ему защекотал слабый карамельно-малиновый шлейф ее духов. – Ну пожа-а-алуйста.

– Договорились.

– Ура! – прошептала Йенни, медленно, нехотя разжимая пальцы. – Теперь можно спать. Спокойной ночи. На этот раз точно.

– Сладких снов, – ответил Аксель, невольно расплывшись в улыбке.

Йенни вновь повернулась к нему спиной и, поерзав немножко на месте, притихла.

Аксель неотрывно смотрел на очертания ее узких плеч, на разметавшиеся по подушке волосы, прислушивался к углубившемуся дыханию. Ему показалось, что Йенни уснула.

Йенни. Аксель смаковал ее имя, точно дорогое вино, точно впервые его слышал и не до конца еще распробовал. Всего два слога, а сколько доброты, любви и силы заключено было в том имени. Только пять букв – но это слово вмещало в себя всё дорогое сердцу Акселя. В ее имени он слышал и некогда ласковый голос матери, и радостный смех брата, и рокочущий баритон отца, и шум морского прибоя, и мерцание звезд, и мелодии всех самых любимых песен. Было в Йенни что-то такое искреннее, неуловимое и глубокое, что не позволяло ему смотреть на нее как на просто хорошенькую девушку. Она значила для Акселя несравнимо больше.

Он протянул руку к мягким локонам на соседней подушке, аккуратно дотронулся до них подушечками пальцев. Лицо его озарила сонная улыбка.

* * *

Йенни проснулась из-за звона будильника, раздавшегося в шесть часов утра. Она схватила телефон, лежавший возле подушки, торопливо отключила будильник, чтобы тот не разбудил Акселя. Он лишь недовольно нахмурился во сне, но не проснулся. Йенни облегченно вздохнула.

Прежде чем начать собираться, она обернулась и в последний раз взглянула на Акселя. Во сне он был непривычно безмятежен. Непослушные волосы песочными волнами падали на его красивое умиротворенное лицо, длинные черные ресницы трогательно подрагивали, а на щеках выступил едва заметный на загорелой коже румянец. Йенни умиленно улыбнулась. Ей очень хотелось запечатлеть легкий поцелуй у Акселя на щеке или хотя бы прикоснуться к нему, но она слишком сильно боялась потревожить его сон. Поэтому Йенни тихо встала с кровати, беззвучно переоделась и на цыпочках выскользнула из комнаты.