Однако все это стало очевидным, лишь когда СССР прекратил свое существование. С тех пор большинство регионоведческих учреждений, вокруг которых строилась жизнь Ольги – Институт стран Азии и Африки, Институт востоковедения и Институт Африки РАН, издательство «Восточная литература», – переживают еще больший упадок, чем гуманитарные и социальные науки в постсоветский период в целом. Их здания ветшают, а штаты неуклонно сокращаются, красноречиво свидетельствуя о бюджетных приоритетах нынешнего российского руководства. В то время как изучение соседствующих с Россией регионов – скажем, Ближнего Востока или Восточной Азии – в политологическом аспекте остается на относительно высоком уровне, о региональных исследованиях и гуманитарных науках, изучающих отдельные регионы, такие как Субсахарская Африка, Центральная и Латинская Америка или те части Азии, с которыми у современной России нет столь тесных экономических и политических связей, этого сказать нельзя. Стремление Советского Союза нанести на карту весь мир и вера в силу культуры, особенно литературы, уступили место сузившимся геополитическим приоритетам современной России. От внушительного регионоведческого аппарата, не уступавшего, а в некоторых областях и превосходившего американскую науку, мало что осталось. Когда автора этих строк пригласили прочесть доклад в Институт востоковедения РАН – научный институт со славной полуторавековой историей, – организаторы из Отдела литератур народов Азии сочли необходимым извиниться за низкую посещаемость. В 1990 году, пояснили они, в отделе работало больше сорока научных сотрудников, а сейчас их меньше десяти, причем большинство уже давно достигло пенсионного возраста. Если такие институты вообще продолжают свою деятельность, то лишь благодаря преданности их специалистов языкам, литературам и культурам, которые они изучают. Однако прибыльной такую работу не назовешь.
Исчез, по сути, и Союз советских писателей вместе с Иностранной комиссией, где в 1980‑е годы работали десятки консультантов, выступавших в роли экспертов и посредников между СССР и национальными литературами разных стран[465]. Несмотря на то, что работа в Иностранной комиссии в силу ее близости к советской внешней политике зачастую была более политизированной по сравнению с научными институтами, это учреждение могло похвалиться множеством замечательных переводчиков, ученых и других людей, по-настоящему любящих изучаемую культуру. Прекратило существование и знаменитое издательство «Прогресс» – флагман советской переводческой деятельности. От него остались лишь огромное здание на Зубовском бульваре, угасающие воспоминания и кипы невостребованных книг, рассыпающихся в государственных и частных библиотеках бывшего Советского Союза. «Художественная литература» и «Молодая гвардия», тоже печатавшие переводы афро-азиатской литературы, по-прежнему существуют, но серии, посвященные литературе Африки и Азии, там больше не выходят. Помимо Москвы, незападную литературу активно переводили и издавали в столицах советских республик Средней Азии и Кавказа. Так как большинство издательств за пределами России опирались на сделанные в Москве переводы на русский и уже с них выполняли переводы на язык своей республики, исчезновение этих переводов, вместе со всей советской системой распределения культурного труда, привело к тому, что в бывшие советские республики перестали поступать переводные книги африканских и азиатских писателей. Так постсоветский мир утратил и читателей, питавших наибольший интерес к другим азиатским литературам.
Поэтому некогда обширная панорама незападной литературы в советской печати, пусть и сдобренная идеологией, сегодня, как и на закате сталинской эпохи, свелась к отдельным современным писателям, произведения которых можно найти в книжных магазинах России: на карте современного российского книгоиздания Дж. М. Кутзее представляет всю литературу Африки, Орхан Памук – Западной Азии, Салман Рушди – Индии, а Харуки Мураками и Кадзуо Исигуро – Японии. Впрочем, у большинства незападных литератур нет и вообще никаких представителей. Несколько больше повезло латиноамериканской литературе: судя по контрольным листкам в московских библиотеках, она по-прежнему пользуется спросом у российских читателей. Тем не менее общее состояние хорошо передают слова переводчицы Елены Малыхиной, посетовавшей: «Если зайти в наш книжный магазин, можно подумать, будто пишут только по-английски и по-немецки…»[466]
Важны не только читательские предпочтения, но и каналы, по которым иностранные книги попадают в Россию и отбираются российскими издательствами. В отсутствие налаженных прямых контактов между современной русской и незападными литературами отбор литературы, попадающей к российским читателям, зависит от одобрения издателей, критиков и публики на Западе (прежде всего в Париже, Лондоне и Нью-Йорке). В каком-то смысле после попыток стать ядром независимой литературной системы, продолжавшихся несколько десятилетий, русская литература вновь вернулась к положению подчиненного пространства в «мировой республике словесности», если воспользоваться терминологией Паскаль Казанова, как и российская экономика снова встроилась в глобальную капиталистическую систему, пройдя через деиндустриализацию и опять превратившись в периферийного поставщика сырья.
Ситуация контактов с Африкой, Азией и Латинской Америкой в области кинематографа сегодня такая же, как и в литературе, если не еще более плачевная. Сегодня в российских кинотеатрах почти невозможно увидеть фильмы из Субсахарской Африки и арабских стран; посмотреть их можно разве что на редких кинофестивалях, а скорее в пиратских копиях онлайн. Даже мощный поток индийских фильмов, некогда чрезвычайно популярных у советских зрителей постсталинской эпохи, съежился до тонкой струйки – двадцати пяти новых релизов, что составляет меньше, чем полпроцента всех новых фильмов, показанных на российском экране с 2004 года[467]. Большинство из них, самые популярные, – результат совместного производства, где ведущую роль играют западные кинокомпании. У более старых популярных индийских фильмов сохранилась маргинальная аудитория, состоящая из старшего поколения зрителей, и их легче найти вне официального коммерческого проката – на пиратских DVD-дисках и в интернете; иногда их показывают на телеканалах, рассчитанных на пожилую аудиторию[468]. В последнее десятилетие в российский кинопрокат с большим опозданием вышла горстка латиноамериканских фильмов – как правило, после того как их номинировали на «Оскар» как лучшие фильмы на иностранном языке (или в других номинациях): «Сука любовь» (Amores perros, реж. Алехандро Иньярриту, 2000), «Город Бога» (Cidade de Deus, реж. Фернанду Мейреллиш, 2002), «Тайна в их глазах» (Secret in Their Eyes, реж. Билли Рэй, 2009), «Инструкции не прилагаются» (No se aceptan devoluciones, реж. Эухенио Дербес, 2013) и «Дикие истории» (Relatos salvajes, реж. Дамиан Сифрон, 2014)[469]. В целом кажется, что идеологическое сито, сквозь которое латиноамериканским фильмам приходилось просачиваться в годы холодной войны, чтобы выйти в советский прокат, представляло собой ничтожную преграду по сравнению с сегодняшним господством Голливуда, на долю которого с 2004 года приходится 45 процентов всех новых релизов в России и еще большее суммарное количество зрителей[470].
В то время как площадки, посвященные исключительно незападным фильмам, такие как Ташкентский кинофестиваль, исчезли, другие, которые в прошлом продвигали такие фильмы, не специализируясь именно на них, претерпели серьезную трансформацию. Именно так обстоит дело с Московским международным кинофестивалем. В первые двадцать пять лет его существования в жюри регулярно приглашали режиссеров из Африки, Азии и Латинской Америки, в конкурсе участвовали фильмы из этих трех регионов, часто получавшие призы, начиная с пакистанской картины «Настанет день» (Jago Hua Savera), награжденной золотой медалью на первом фестивале 1959 года, и заканчивая двумя фильмами-призерами 1983‑го: «Амок» (Amok, 1983), который снял ветеран «третьего кино» Сухейль Бен-Барка (совместное производство Марокко, Гвинеи и Сенегала), и «Альсино и кондор» Мигеля Литтина (Alsino y el cóndor, 1982), снятым при участии Никарагуа, Кубы, Коста-Рики и Мексики[471]. За первые два постсоветских десятилетия, несмотря на то что фестиваль теперь проходит раз в год, а не в два года, наградой не отмечен ни один незападный фильм. Только с 2008 года, отчасти следуя тенденциям, преобладающим на других международных фестивалях, отчасти из‑за того, что стало трудно привлечь известных западных режиссеров, главный приз, «Святой Георгий», присудили фильмам из Ирана, Венесуэлы, Турции, а позже и Китая.
Изучение кинематографов Африки, Азии и Латинской Америки, сосредоточенное в единственном Научно-исследовательском институте теории и истории кино (впоследствии переименован в Научно-исследовательский институт киноискусства, в 2012 году интегрирован во ВГИК с сокращением штата, а в 2018‑м закрыт), в СССР никогда не было поставлено так же хорошо, как изучение литературы этих регионов. Но после распада Советского Союза оно и вовсе пришло в полный упадок. При сегодняшнем уровне этой дисциплины почти невозможно представить себе, например, что тридцать лет назад все в том же институте писали многочисленные монографии и издавали научные труды об африканском, индийском и латиноамериканском кинематографе[472]. Размышляя о судьбе института, Татьяна Ветрова, заведующая сектором кино стран Америки, Азии, Африки и Австралии и специалист по латиноамериканскому кино, называла себя и своих коллег «последними из могикан». Такое сужение географического охвата – в регионоведении и в доступе широкой публики к другим культурам – должно умерить энтузиазм по поводу 1989–1991 годов, якобы положивших начало «открытости миру» и «падению стен» в странах советского блока. Пусть на уровне отношений с Западом это и справедливо, но если говорить о контактах с африканской и азиатской культурой, то они, наоборот, прервались[473].
Истончение в постсоветский период литературных и кинематографических связей, некогда соединявших страны соцблока с Африкой, Азией и Латинской Америкой, плохо уживается с оптимистичными рассуждениями о мировой литературе и мировом кинематографе, вращающихся вокруг новых культурных образований, циркуляции книг, видеозаписей, литературных и кинематографических моделей, расширения культурного обмена. И вместе с тем его нельзя назвать исключением: примеры подобного упадка, исчезновения, угасания скорее показывают, как работает система мировой литературы и кино.