Смотреть на развалины, конечно, грустно, но куда печальнее наблюдать обратную реакцию на советский интернационализм, порождающую расизм, особенно среди культурной элиты, в прошлом настроенной антисоветски. Это не тот расизм, в результате которого люди с другим цветом кожи попадают в больницы и морги, и не тот, что составляет статистику преступлений по расовым мотивам[474], – у него есть другие, более жестокие проявления, характерные для иных социальных слоев, – но интересны его эпистемологические предпосылки. В конце концов, именно географическая иерархия такого рода определяет, какие темы, авторы и тексты считаются достойными изучения, а какие – что не менее важно – не считаются. Как уже говорилось в предшествующих главах, русская интеллигенция с самого начала была ориентирована на Запад. Однако своего рода агрессивное презрение к незападным культурам, часто звучащее в высказываниях либеральной интеллигенции в постсоветской России и странах Восточной Европы, – явление относительно новое[475]. Как мы видели по убывающей аудитории африканских, азиатских и латиноамериканских литературы и кино, советский интернационализм в значительной мере утратил содержание и привлекательность в глазах отечественной и зарубежной публики еще в эпоху застоя с присущим ей идеологическим цинизмом. Сопротивление советской «империи „положительной деятельности“» и ее действиям в отношении двух «Востоков» («внутреннего» – Средней Азии и Кавказа и «внешнего» – Африки и Азии), симпатию к которым она усиленно насаждала, стало общим местом, особенно среди инакомыслящей интеллигенции. Ее представители, настроенные против советской власти, часто механически выворачивали наизнанку ее ценности, следуя логике: «СССР за Вьетнам, значит, я против». Кроме того, эти противники советской власти рассматривали советский интернационализм – возможно, не без основания – как часть игры с нулевой суммой, где взаимодействие с Востоком – будь то посредством публикаций, переводов или приглашений – неизбежно происходило за счет «конвергенции», или вестернизации, к которой они стремились. Поддержка Советским Союзом национально-освободительных движений в незападных странах или государствах третьего мира, конфликтующих с какими-нибудь западными державами, часто означала, по крайней мере на политическом уровне, рост напряжения в отношениях с Западом и сокращение культурных контактов. Однако из‑за цензуры такие высказывания, как приведенная фраза о Вьетнаме, редко выходили за пределы неформального разговора. Разумеется, их можно обнаружить в текстах, написанных без учета советской цензуры: в самиздате и тамиздате, в эмиграции. Так, Александр Солженицын, выступая перед Американской федерацией труда в Нью-Йорке, заговорил об Анджеле Дэвис, описав ее тюремное заключение в таких выражениях:

Есть у вас такая некая Анджела Дэвис. Я не знаю, известна ли она у вас в стране. Но в нашей стране буквально целый год мы ничего не слышали, кроме Анджелы Дэвис. Во всем мире существует одна Анджела Дэвис, и она страдает. Нам прожужжали все уши этой Анджелой Дэвис. Маленьким детям в школах велели подписывать петиции в защиту Анджелы Дэвис. Мальчикам, девочкам по 8, 9, 10 лет. Ну, освободили Анджелу Дэвис. Хотя она и тут не очень тяжело сидела, но она приехала на поправку на советские курорты. И некоторые советские диссиденты, а больше не советские, а группа чехословацких диссидентов обратилась к ней: товарищ Анджела Дэвис, вы посидели в тюрьме, вы знаете, как обидно сидеть, когда вы считаете себя невиновной. У вас сейчас такой авторитет, помогите нашим чехословацким узникам, защитите тех, кого в Чехословакии преследуют. Анджела Дэвис ответила: так им и надо! пусть сидят! Вот лицо коммуниста, вот сердце коммуниста[476].

Не говоря уже о том, что Дэвис ответила чехословацким диссидентам совершенно иначе и действительно обратилась к социалистическим властям с просьбой освободить заключенных (но, как и многие западные левые, частным образом, а не открыто), выступление Солженицына показывает, насколько плохо понимал он как расовую подоплеку ее заключения в США, так и значимость мировой кампании солидарности за освобождение Дэвис, олицетворявшей жертв расизма, поощряемого американским государством. С позиций противостояния коммунизму, превратившемуся у Солженицына в мономанию, борьбы за гражданские права в США в лучшем случае не существовало, а в худшем она сводилась к коммунистической пропаганде[477]. В эпоху гласности, когда цензуру в СССР стали сворачивать, частные расистские разговоры российской интеллигенции стали просачиваться в публичное пространство. В постсоветскую эпоху накопившиеся расовые предрассудки, будь то в отношении далеких африканцев или уроженцев «внутреннего Востока», стало возможно выражать беспрепятственно.

В том же духе принципиальная диссидентка Валерия Новодворская, годами находившаяся на принудительном лечении в советских психиатрических больницах за правозащитную деятельность, а в 1990‑е годы ставшая одной из крупнейших фигур демократического лагеря, высказалась о предоставлении гражданских прав чернокожим в Южной Африке: «Апартеид – нормальная вещь. ЮАР еще увидит, какой строй будет установлен коренным большинством, развлекающимся поджогами, убийствами, насилием»[478]. Позднее в аналогичном публичном амплуа стала выступать Юлия Латынина[479], писательница, журналистка и известная либеральная интеллектуалка, которая тоже любит рассуждать о «варварстве» африканцев и видит цивилизационную опасность в небелых трудовых мигрантах, идет ли речь о выходцах из Центральной Азии в России или арабах и африканцах в странах Евросоюза[480]. Конечно, мало кто из постсоветских интеллектуалов столь открыто выражает подобные мысли, но многим либеральным кругам интеллигенции в России и Восточной Европе присущ странный интерес к миграционной политике ЕС и США, часто подаваемый как неукоснительная защита западных ценностей. После распада социалистического блока механическое отрицание советских ценностей, прежде характерное для узкой группы диссидентов, приобрело новый оттенок: заговорили о цивилизационных преимуществах белой расы, маскируя эту риторику под более нейтральное «возвращение к Европе». В позднесоветское время распространилось выражение, лишь наполовину ироничное, аналоги которого появились в большинстве восточноевропейских языков и которое свидетельствовало о желании жить «как белые люди»[481].

Подобные культурные настроения, равно как и беспощадная борьба с «политкорректностью», роднят многих россиян и интеллектуалов Восточной Европы, называющих себя либералами, с такими правыми фигурами, как Сэмюэл Хантингтон, Аллан Блум, Дэвид Горовиц, и другими американскими и европейскими мыслителями отчетливо правого толка. Такая позиция приводит на ум заглавие одного из интервью с социологом Григорием Юдиным[482]: «Поскребите русского либерала и найдете образованного консерватора»[483]. Эпистемологические последствия таких убеждений для науки столь же серьезны, сколь и недооценены. В частности, этими культурными настроениями обусловлено почти полное отсутствие у большинства российских гуманитариев интереса к культурам национальных меньшинств или активное сопротивление постколониальным исследованиям. Список примеров легко продолжить. Подобное сужение спектра касается не только вопросов расы, этноса или, шире, культурной географии, но и других иерархий, построены ли они на гендерной принадлежности или классовых привилегиях[484].