Таким образом, движение африканских и азиатских писателей, оформившееся в Ташкенте (сама Ассоциация писателей стран Азии и Африки официально была основана на Втором конгрессе в Каире в феврале 1962 года), входило в более обширную систему конкурирующих друг с другом интернациональных проектов, в которую вовлекались литературы этих регионов. Но что представляла собой сама Ассоциация? Статья Шридхарани указывает на два очень разных возможных аспекта ее изучения. С одной стороны, она выступала средоточием солидарности между странами Юга, местом формирования непредсказуемых, но плодотворных связей между писателями и читателями, в иных случаях разделенными расстояниями, языковыми барьерами и разностью национальных культур. Анализ художественных произведений, опубликованных в «Лотосе», журнале Ассоциации, или рассказов писателей о ее конгрессах неизменно встраивается в такие концепции, как воображаемое сообщество или транснациональная публичная сфера. С другой стороны, Ассоциацию, как и более ранние литературные организации, связанные с СССР, можно рассматривать как структуру времен холодной войны, нужную, чтобы обеспечить советским культурным ведомствам некоторое влияние на афро-азиатскую словесность. И если, изучая историю Ассоциации писателей стран Азии и Африки, исследователь ограничится стенограммами заседаний советского подготовительного комитета или официальными резолюциями Ассоциации, он лишь утвердится во мнении, что она служила исключительно инструментом пропаганды во внешней политике СССР, Китая, Египта и даже Индии.
Уже упомянутое понятие поля, предложенное Бурдье, позволяет осуществить продуктивный синтез этих двух перспектив и избежать сопряженных с каждой из них штампов[168]. Как и любое другое поле, литература стран Азии и Африки служила ареной борьбы за авторитет среди наиболее сильных из вовлеченных в нее государств (СССР, Китая до середины 1960‑х годов, Египта до 1978 года, Индии). Однако нельзя сводить ее существование к стремлению самоутвердиться. Чтобы оформиться как поле, она должна была обрести некоторую степень внутреннего единства и цельности по отношению к внешнему миру. Роль внешнего мира в данном случае играла западная литература, заполнявшая книжные магазины и библиотеки Африки и Азии. Разнообразные агенты поля афро-азиатской литературы – писатели, чиновники, ведавшие делами культуры, издатели, критики и переводчики – интуитивно разделяли мнение современных им теоретиков зависимого развития, таких как Самир Амин, Рауль Пребиш и Уолтер Родни, относительно того, как уйти от периферийного положения в мировой литературе: отделиться от более обширной (литературной) мир-системы, державшей их в подчинении; разработать собственные (литературные) ресурсы путем взаимодействия; определить условия своего присутствия на мировой (литературной) арене. Ассоциация писателей стран Азии и Африки представляла собой как раз такую попытку обрести некоторую независимость от Парижа и Лондона, равно как и от диктуемых ими трактовок.
Поэтому от прежних связанных с СССР писательских объединений Ассоциацию писателей стран Азии и Африки отличает прежде всего географическое единство. Интернационализм таких организаций, как Международное объединение революционных писателей (МОРП), Писатели в защиту культуры, Деятели культуры в защиту мира, распространялся, по крайней мере в теории, на весь мир. В случае же этой ассоциации само название отсылало к Азии и Африке. Включение в нее Советского Союза – государства, простирающегося на территории как Европы, так и Азии, но с преимущественно белым населением и неудобным имперским прошлым, – создавало особые проблемы: большинство советских писателей, входивших в Ассоциацию, были уроженцами Средней Азии, однако главные советские представители Ассоциации – Анатолий Софронов и Константин Чугунов – несомненными европейцами.
Время от времени на собраниях Ассоциации вставал вопрос о том, чтобы включить в нее Латинскую Америку[169]. Этого так и не произошло, скорее всего, потому, что правые проамериканские правительства соседствовали там с радикальными писателями (последние при этом не принадлежали к ориентированным на Москву коммунистам), а такая комбинация рисковала нарушить хрупкое равновесие, обеспечивавшее внутреннее единство Ассоциации. В итоге бум невероятной популярности латиноамериканской литературы оставался оторван от движения писателей Азии и Африки. Участие в Ассоциации Советского Союза открыло двери и для других делегатов из Восточной Европы – разумеется, только в качестве наблюдателей, – еще более расширяя понятие афро-азиатского писателя[170]. Вместе с тем на фоне оккупации Израилем Палестины египетская делегация поставила условие, что Израиль в Ассоциацию приглашать не будут. Аналогичным образом, по настоянию китайских писателей, на статус представителей афро-азиатской литературы не могли претендовать их тайваньские коллеги. Пока Китай оставался в составе движения, последние не получили приглашения ни на один конгресс Ассоциации. В начале 1960‑х годов, после советско-китайского раскола, Союз китайских писателей, один из основателей Ассоциации и наиболее авторитетных ее участников, объявил бойкот движению афро-азиатских писателей (точнее, как мы увидим, создал собственное, альтернативное), так что в результате на культурной карте, объединявшей два региона, образовалось белое пятно.
Поскольку Ассоциация была организована по национальному принципу и многие делегаты действовали как представители своего государства, ее судьба зависела от политических перипетий. На работе Ассоциации писателей стран Азии и Африки и ее понимании афро-азиатской литературы отражался любой международный конфликт. Даже советская сторона, известная склонностью навязывать для общего обсуждения собственную повестку, нередко жаловалась на местные раздоры – скажем, конфликт арабских писателей с египетскими коллегами после подписания Кэмп-Дэвидских соглашений, грозивший вытеснить все прочие темы[171]. И действительно, значительная часть всех официальных выступлений на последующей конференции была посвящена тяжелому положению палестинского народа. Афро-азиатского писателя определял пространный список четких политических установок, отражавший структуру оргкомитетов Ассоциации и накладывавший отпечаток на все ее заявления, что можно увидеть на примере декларации 1976 года:
Мы, писатели Азии и Африки… представляем 23 афро-азиатские страны, 10 восточноевропейских стран [курсив мой. – Р. Д.], а также культурную, региональную и международную организацию. <…>
Сегодня мы наблюдаем в Азии большую историческую победу народов Индокитая над агрессией американского империализма. <…>
Мы, писатели Азии и Африки, приветствуем наших воинственных братьев из Народной Республики Анголы, возглавляемой нашим великим поэтом, президентом Нету, и его соратниками по Народному движению за освобождение Анголы. <…>
Мы, писатели Азии и Африки, объявляем о безоговорочной поддержке доблестного Палестинского движения сопротивления. <…>
Мы, писатели Азии и Африки, присоединяем свой голос к голосу всего цивилизованного мира, осудившего сионизм как расистскую теорию и движение.
Мы, писатели Азии и Африки, одобряем выдающуюся роль социалистических стран, прежде всего Советского Союза, в поддержке национально-освободительного движения в Азии и Африке. Мы утверждаем необходимость укреплять стратегические союзы между социалистическими силами, силами мирового национально-освободительного движения и демократическими силами в капиталистических странах, с тем чтобы преобразить облик мира, добившись свободы, независимости, демократии и социального прогресса[172].
Определяя себя через приверженность конкретным геополитическим установкам, афро-азиатское литературное поле зависело от политического проекта третьего мира и во многом отражало его метаморфозы. Более того, хотя процитированный текст не воспроизводит декларацию 1976 года полностью, в этом пространном фрагменте не содержится упоминаний какой бы то ни было эстетической программы. Тем не менее, как периодически утверждали советские делегаты, наиболее вероятным кандидатом на роль объединяющей Ассоциацию эстетики оставался широко понимаемый реализм[173].
В чистом виде советские попытки добиться политического влияния среди зарубежных писателей нашли отражение в стенограммах заседаний Иностранной комиссии Союза писателей СССР и Советского комитета солидарности стран Азии и Африки. В отношении Ассоциации писателей стран Азии и Африки советская сторона не обладала безусловным авторитетом – ни моральным, ни организационным, – каким она пользовалась в прежних объединениях, особенно во Всемирном совете мира. Уверенность писателей двух регионов в своих силах как новой и активно развивающейся группы была велика, поэтому советская сторона старалась не показывать, что стремится привлечь Ассоциацию на свою сторону. На протяжении всего существования Ассоциации советские представители то и дело сталкивались со сложными дилеммами: перетягивать на свою сторону или вступать в конфронтацию, смиренно проглатывать речи против господства белых или возражать. Советскому Союзу, наследнику империи и государству с преимущественно белым населением, постоянно приходилось доказывать свое право на участие в Ассоциации.
Писатели из других трех стран-основательниц – Китая, Египта и, в меньшей степени, Индии – тоже отчасти брали на себя функцию дипломатической миссии своего государства. Поэтому все политические неурядицы и кризисы в геополитике третьего мира сказывались на истории Ассоциации. Индийские писатели, при всей разнице во взглядах, в геополитических вопросах большей частью придерживались сдержанной позиции Индийского национального конгресса, на разных съездах создавая главное препятствие для советской, китайской и египетской делегаций, стремившихся политизировать инициативы Ассоциации и ее видение литературы.
Советско-китайский раскол 1960 года спровоцировал куда более серьезный, почти фатальный кризис в жизни Ассоциации, поначалу застопорив ее деятельность, а в конечном счете разделив ее на две конкурирующие организации – прокитайское Бюро писателей стран Азии и Африки и просоветскую Ассоциацию писателей стран Азии и Африки. Помимо яростных обличительных речей и конспиративных собраний комитетов, борьба между этими двумя организациями принимала разные формы: например, в 1967 году на Конгрессе писателей стран Азии и Африки в Бейруте китайские писатели караулили участников в коридорах, раздавая антисоветские листовки и приглашая на разговор ошарашенного Нгуги Ва Тхионго[174].
Центральная роль Египта в работе Ассоциации, по крайней мере в те десять лет, когда и постоянное бюро, и редакция «Лотоса» находились в Каире, время от времени раздражала советских чиновников от культуры. Юрий Рытхэу, чукотский писатель и член оргкомитета Алма-Атинского конгресса 1973 года, выразил общее мнение, заметив: «А то, что „Лотос“ находится несколько в стороне от нашего влияния, – это совершенно ясно. И в будущем, может быть, надо поставить вопрос о физическом присутствии нашего представителя в этом постоянном комитете для того, чтобы это литературное движение писателей стран Азии и Африки держать в тех берегах, которые идут в нашем направлении». Альянс Москвы и Каира продолжал иметь ключевое значение для деятельности Ассоциации до конца 1970‑х годов, когда Анвар Садат, президент Египта, в 1970 году сменивший генерала Насера, переметнулся от СССР к его противнику в холодной войне и заключил мир с Израилем, вызвав гнев большинства арабских интеллектуалов, в том числе писателей[175]. И если после советско-китайского раскола Ассоциация еще как-то оправилась, то после выхода из нее Египта погрузилась в состояние постоянной нестабильности.
Несмотря на то что даже после Кэмп-Дэвидских соглашений арабские писатели (особенно объединенные вокруг освобождения Палестины) не утратили ключевой роли в Ассоциации, на первый план все чаще стала выходить Субсахарская Африка, о чем свидетельствуют избрание новым генеральным секретарем Ассоциации южноафриканского писателя Алекса Ла Гумы и проведение шестого конгресса 1979 года в Луанде, столице недавно освобожденной Анголы. Президент этой страны и лауреат премии «Лотос» Агоштинью Нету выступал на этом конгрессе в символической роли хозяина. Дискуссия об избрании Ла Гумы, состоявшаяся в советском подготовительном комитете накануне конгресса, ясно говорит о покровительственном отношении советских организаторов к Ассоциации:
[Софронов:] Вспоминаю Ла Гуму. Мне приходилось проводить встречи. Он иногда в горячке высказывал некоторые положения, что он не любит, когда им командуют… А Ла Гума – это наше дитя, мы его предложили на Алма-Атинской конференции вразрез с желаниями Сибаи и Мукереджи. Мукереджи [другой кандидат на этот пост] – человек дикий, а это – человек, воспитанный в подполье, 11 лет тюрьмы, домашние аресты и т. д. Это надо учитывать. Кроме того, он писатель хороший. Это для нас было очень приятно[176].
О литературной одаренности Ла Гумы Софронов упоминает походя, как о чем-то второстепенном, красноречиво показывая, какое значение советские организаторы придавали художественной ценности. Риторика контроля и «пользы» в сочетании с некоторыми опасениями по поводу независимой натуры Ла Гумы возникает и в ответе А. Ю. Кривицкого Софронову:
О Ла Гуме мы знали, что он не сахар, в этом отношении не заблуждались. Но мы знали и то, что к нему есть подходы, которые позволяют сделать его очень стоящим человеком для нас. Это тоже очевидно. Давайте, учитывая его слабости, использовать его сильные стороны[177].
Какую бы меру влияния советские культурные ведомства ни стремились приобрести, поддерживая Ассоциацию, она никак не отражалась на литературной практике. Механизмы контроля, какими они располагали в отношении советских писателей – цензура, членство в Союзе писателей со всеми прилагавшимися к нему кнутами и пряниками, – плохо работали за границей. Даже таких африканских и азиатских выпускников московского Литературного института имени Горького (главного литературного вуза СССР), как Майтрипала Сирисена (будущий президент Шри-Ланки), уже упомянутый Атуквей (Джон) Окай и множество арабских авторов, трудно назвать ортодоксальными соцреалистами и проводниками советского влияния за рубежом. При этом распространение произведений русской или советской литературы и их оригинальных интерпретаций среди афро-азиатской аудитории оказалось куда более сильным, хотя как раз его советская власть контролировать не могла[178].